Неистовый Роланд. Песни I–XXV

39 Друг ли он? враг ли он? Сердцем зыблясь меж надеждой и страхом, Не дыша, Ждет красавица, что с нею станется. А рыцарь спускается к берегу, На ладонь опускает голову, В тяжкой думе Недвижимый, как каменная скала. 40 Не час и не два Скорбный рыцарь не подымал лица, А потом Голосом, перехваченным вздохами, Томные изливает он сетованья. От которых дрогнул бы камень и смягчился тигр. Щеки его были, как два ручья, Грудь — как Этна. 41 «Ах, жестокая дума, лед и пламень моей души (Так сказал он), ты грызешь меня и точишь! Что мне делать? Пришел я слишком поздно, А другой доспешил уже до плода: Я добился только слова, только взгляда, А другой стяжал всю добычу. Ни цветка, ни плода мне на долю, — Отчего же все о ней крушится сердце? 42 Девушка подобна розе —[15] В саду, на родимой ветке, В беспечном, уединенном, Безопасной от пастуха и стада: Нежный ветер и роса рассвета И земля и влага к ней благосклонны; Только те, кто влюблены и любимы, На груди и в кудрях ее лелеют; 43 Но едва сорвется С зеленого стебля материнской ветви — И красу, и прелесть, и славу пред людьми и богом — Все она теряет. Девушка, отдавши другому Тот цветок, что лучше света и жизни, — Уже ничто Для иных сердец, о ней пылавших. 44 Для иных — ничто, А единым, кому далась она, — любима?! Ах, судьбина немилостивая и злая: Другим — торжество, а мне — изнеможенье? Мне ли она не милее всех, Мне ли с ней расстаться, как с душою? Лучше пусть иссякнет моя жизнь, Если я не в праве любить прекрасную!»

узнает в нем Сакрипанта

45 Если спросите, кто он был,[16] Проливавший эти слезы над рекою, Я скажу вам — это был Сакрипант, Царь Черкесский и труженик страсти; И добавлю — только любовь Есть виною его терзанья. Он был в сонме влюбленных в Анджелику, И теперь она его признала. 46 От восточного предела к закатному Вела рыцаря его любовь. Он услышал в Индии (с какою болью!), Что она за Роландом ушла на запад; И узнал во Франции: император Наложил на красавицу запрет, Чтоб сберечь ее лучшему поборнику Франкских лилий против черных мавров. 47 Он пришел в королевский стан, Он услышал о битве, плачевной Карлу, Искал следов Анджелики, И доселе не мог сыскать. Новое это горе Умножило его страстную муку, И слова его стенаний могли бы Тронуть солнце на небесной тропе.

и решается довериться ему

48 И вот тут-то, Между тем, как он сетует и страждет, И очи его — жарких два потока, И речи его нет нужды пересказывать, — Своенравная его судьбина Их доносит до слуха Анджелики. Так в час, так в миг Больше достигается, чем в тысячу лет! 49 Чутко ловила красавица Слова и вздохи Неизбывной его любви. Не впервые она это слышала, Но, тверда и холодна, как камень, Не склонялась до жалости, Гнушаясь всеми, Никого не почитая ее достойным. 50 Лишь здесь, одна, в лесу — В нем она увидела провожатого. Ведь в воде по горло, Лишь упрямец не закричит о помощи. Упустив случай, Где найти ей защитника надежнее? Знала она давно и долго: Всех любивших ей вернее был этот царь. 51 Впрочем, не о том она думала, Чтоб из гложущих мук изнять влюбленного, И былую боль Вожделенною воздать ему радостью — Нет: обманную выдумку сплетает она в уме — Лишь столько внушить ему йадежды, Чтобы нынче он послужил ей, А там вновь она станет горда и тверда. 52 И вот из густых кустов,[17] Прекрасная и нежданная, Как на сцене Диана или Венера из рощи или из грота, Является она со словами: «Мир тебе! Ниспошли тебя Всевышний Быть защитником нашей чести; А что ложно обо мне ты думал — забудь!» 53 Никогда так изумленно и радостно Мать на сына не вскидывала глаз, Оплакав его, как мертвого, При вести, что не вернулся он с полком, — Как изумленно, как радостно Взвидел растерявшийся сарацин Царский ее вид, нежную ее повадку И поистине ангельское лицо. 54 Полный нежности и страсти, спешит он К своей даме, к своей богине, А она обвивает ему шею, Как не стала бы, верно, в своем Катае. Он при ней, и летит ее душа В отчий край, в родные приюты, И вновь в ней жива надежда Воротиться в свой разубранный терем. 55 Поведывает она обо всем[18] С того дня, как она его послала Искать подмоги У царя сериканов и набатеев; И о том, как хранил ее Роланд От гибели, от бессчастья и бесчестья; И о том, что девический ее цвет Так же свеж, как в первый день рождения. 56 Что ж, быть может, так оно и было — Хоть и трудно в то поверить здравому толку; Но все вмочь тому, Кто метался и не в таких блужданиях. Любовь зримое скрывает от зрения, А незримое являет очам. Сакрипант поверил: В горькой доле чего ищешь, тому и веришь. 57 «Ежели Роланд Англантский[19] Был столь прост, что упустил благовременье, — Тем и хуже для него, ибо впредь Уж не быть в судьбе столь щедрому зову (Думал про себя Сакрипант). Но я подражать ему не стану, И того, что уступил он, не брошу, Чтобы после о том не пожалеть. 58 Я сорву эту утреннюю розу,[20] Чтобы от времени она не увяла — Ибо знаю, что для женщины нет Ничего иного желанней и слаще, Даже ежели на ее лице Ужас, и боль, и слезы: Ни отпор, ни притворный гнев Не помеха моему замыслу и делу».

Но таинственный всадник убивает Сакрипантова коня;

59 Так сказал он, и уж был наготове К страстному подступу, — как вдруг Громкий шум из чащи поражает его слух, Он с досадой оставляет предприятое, Вскидывает шлем (Рыцарь должен быть всечасно при оружии!), Уздает коня, садится в седло И хватает копье наперевес. 60 И вот на опушку въезжает всадник, Вид у него удалой и гордый, Плащ, как снег, Над гребнем шлема — белый султан. Сакрипант, в досаде, Что пришлец перебил ему дорогу К лучшей из услад, Смотрит на него свысока и мрачно. 61 Всадник ближе; наш царь бросает вызов В жажде ссадить его с седла; Тот не хочет уступать ему ни на волос И готов себя показать; Обрывает его гордые угрозы, Наставляет копье, шпорит коня; Сакрипант срывается, как буря, И они сшибаются лоб в лоб. 62 Ни львы, ни буйволы так Не бросаются сшибиться и сцепиться, Как те рыцари в бешеном их напоре, Копьями друг другу прободая щиты. Дрогнула от схватки земля С травянистых низин до нагих вершин; И кабы не отменные латы, Ни один бы не вынес целой грудь. 63 Два коня, не кривя на скаку, Ударились, как баран в барана; Конь язычника рухнул мертв, Хоть и добрым конем считался вживе; Конь врага тоже пал, но встал, Боками почуяв шпоры, — А басурманский простерся на земле, Всею тяжестью придавив хозяина. 64 А неведомый единоборец, Стоя прям над соперником и конем, Рассудил, что их спор доспорен, И не стал обновлять борьбу — В лес по прямой тропе Удаляется он, отдав поводья, И когда язычник вызволился из-под бремени, Тот был уже за версту. 65 Как пахарь, оглушенный молнией,[21] Лишь отгрянет гром, Встает с борозды, куда его бросило Рядом с его мертвыми волами, И глядит на сосну, уже без гордой вершины, Которой он так любовался издали, — Так спешенный Сакрипант Поднимается с земли пред Анджеликой. 66 Он вздыхает, он стонет, но не с того, Что сломал себе ногу или вывихнул руку, А единственно сгорая стыдом — Не случалось ему так ни прежде, ни после! Мало, что он упал, — Из-под тяжести вызволяла его дама! Он был без слов; Но она воротила ему дар речи. 67 «Полно! — молвила она, — не поддайтесь горю! Что упали вы — не ваша вина, А коня, которому бы нужнее Отдых и корм, чем ратные труды. И соперник ваш не венчался слаэой, А явил себя проигравшим бой, Ибо видела я сама — Первым он оставил поле брани».

это была Брадаманта, сестра Ринальда

68 Но меж этих ее утешений Подъезжает к ним вскачь на тяжелой лошади, Рог через плечо, сума на боку, — Посыльный, утомленный и хмурый, И поровнясь с Сакрипантом, вопрошает, Не проехал ли в лесу Рыцарь с белым щитом И с белым перьем на гребне шлема? 69 Сакрипант в ответ: «Видишь сам — Это он свалил меня и скрылся. Объяви же мне его имя, Чтоб я знал, от кого я пеш!» А гонец: «На такой вопрос Я не задержусь ответом — Знай: выбила тебя из седла Доблестная рука прекрасной дамы. 70 Громка ее удаль, громче того красота,[22] Имя ее знаменито: Это Брадаманта Подсекла завоеванную тобою славу». Так сказав, отпускает он поводья, А нерадостный сарацин Не знает, что сказать и что сделать, И лицо его в пожаре стыда. 71 Тяжко и тщетно Думает он, что же случилось, И все видит: победила его женщина, И чем дальше, тем ему больнее. Молча, без слов Взбирается он на Анджеликина коня, А девицу сажает на круп — Ждать до лучшего случая и места.

Тут к Сакрипанту выбегает Ринальдов конь,

72 Не проехали они и часу, Как слышат по окрестному лесу Такой шум и треск, Что как дрожью задрожала вся чаща; И явился им могучий конь, Раззолоченный, в пышном чепраке, — Он несся вскачь через рвы и ручьи, И круша стволы, пролагал себе дорогу. 73 «Если пыль и гуща ветвей Не помеха моим очам, — Говорит красавица, — то это Баярд С треском ломит свой путь сквозь чащу. Да, это Баярд — Он понял, что мы в нужде С одной лошадью, неладной для двоих, И примчался сюда нас вызволить». 74 Черкес, сойдя, подступает к скакуну, Простирает руку к узде — Задними ногами тот бьет в ответ, Переворотясь быстрее молнии; Но копыта минуют цель — Не то горе было бы витязю! Такие копыта были у коня, Что раздробили бы и медную гору. 75 А конь кротко бежит к красавице,[23] По-человечьи смирен и повадлив, Словно пес, что с трех дней разлуки Скачет, радуясь у хозяйских ног, — Баярд помнил, Как в Альбракке он кормился из рук ее, А она тогда любила Ринальда, А Ринальд был глух и жесток. 76 Левою рукою берет она повод, Правой треплет коню гриву и грудь, И разумный конь Повинуется ей, как агнец. Сакрипант не теряет времени — Он верхом, он взял Баярда в шпоры; А красавица на своей лошади Вновь из-за седла собралась в седло.

а за ним и сам Ринальд

77 Но случайно оборотясь, Видит она пешего исполина в гулких латах И в гневном омерзении В нем угадывает Амонова сына. Больше жизни он ее любит и желает, А она от него прочь, как журавль от сокола. Прежде он ненавидел, она любила — Ныне же они обменялись участью. 78 А виною тому были два источника,[24] Источавшие влагу, по-разному волшебную: Оба в Арденнах, оба друг близ друга, Но один льет в душу любовное желанье, А кто пьет из другого — избывает страсть, И прежний его жар обращается в лед. Ринальд пил из одного, и гнетет его любовь, Анджелика из другого, и гонит ее ненависть. 79 Эта влага, этот тайный яд, Любящего неволящий к ненависти Омрачает ясные очи Анджелики, завидевшей Ринальда, — И дрожащим стоном, с плачевным ликом Заклинает она Сакрипанта Не ждать подступающего героя, А бежать и спасти ее от плена. 80 «Неужели, — молвит черкешенин, — [25] Неужели мне так мало веры, Что я вовсе нехорош и негож Оберечь вас от вашего гонителя? Неужели у вас уже не в памяти И Альбракка, и битвенная ночь, Где один, без лат, Был щитом я вам от толп Агрикана?» 81 Та молчит, не зная, как быть, В страхе видя, что Ринальд уже на подступе И уж издали грозит сарацину, Потому что узнал под ним коня И узнал тот ангельский лик, От которого сердце его в пламени, — Но что стало меж двумя гордецами, Я скажу вам в следующей песне.

ПЕСНЬ ВТОРАЯ (ПИНАБЕЛЬ)

Песнь II

Битва Ринальда с Сакрипантом (на первом плане — конная, на втором — пешая). Слева — поворачивающаяся в бегство Анджелика, справа сзади — бес разнимает сражающихся

Вступление

1 Ах, неправедный Амор, почему Так часто не смыкаются наши желанья? Почему, вероломный, тебе любо Видеть несогласие меж сердец? Ты от легкого чистого ручья Гонишь меня в темную пучину — От той, к кому рвется моя любовь, Шлешь любить ту, которой я противен. 2 Чрез тебя и Ринальду мила Анджелика, А он ей и мерзок и отвратен; А когда она его, любуясь, любила, Это он отвечал ей черной ненавистью. Как он мучитсяо том, как жалеет! Воздалось ему мерой за меру — Она так его теперь гнушается, Что ей смерть желанней, чем он.

Ринальд бьется с Сакрипантом

3 Ринальд горделиво кричит черкесу: «Прочь с коня моего, разбойник! Я терпеть не привык: Кто возьмет у меня мое — поплатится! И девицу я тебе не оставлю — Это был бы грех: И добрый конь и прекрасная дама — Не для такого разбойника, как ты!» 4 «Лжешь, что я разбойник, — [26] С той же спесью кричит черкес. — О тебе такая молва, Что ты сам разбойник куда похлеще! Попытаем же, кто достойней И красавицы и коня, — Ибо я в одном с тобой един: Что прекрасней ее нет в целом свете». 5 Как зубастые два пса Из-за зависти или иной вражды Сходятся, скрежеща И кося глазами, красными, как угли, Чтоб с хриплым рыком и шерстью дыбом Вонзить друг в друга яростные клыки, — Так от криков и попреков к клинкам Шли черкес и сын Амона Клермонтского. 6 Один пеш, другой вскачь — Но от этого лучше ли сарацину? Ничуть: едва ль Не бессильней он несвычного отрока: Природному повинуясь чутью, Конь Баярд не хотел задеть хозяина, И не мог черкес ни шпорой, ни поводом Ни на шаг его двинуть, куда хотел. 7 Он его гонит, а тот встает; Он ему «Стой!», а тот в рысь и вскачь; Нагибает голову между ног, Бьет копытом, играет хребтом; Видит басурман, Что не время укрощать своенравного, Опирается на луку, Привстает и соскакивает о левый бок. 8 Как избавился он легким прыжком От Баярдова упрямого бешенства, Так и началась Эта славная схватка лихих двух рыцарей. Меч звенит о меч, то вверх, то вниз, — Млат Вулкана и тот не так быстр В дымной пещере Над ковальней, где куют перун Юпитеру. 9 То с размаху, то в упор, а то с хитростью — По ударам видно искусников игры; То они распрямятся, то сожмутся, То прикроют себя, то приоткроют, То надвинутся, то отступят, Отразят, уклонятся, Идут по кругу, — Где один отшагнет, тут же встанет другой. 10 Вот, вскинув меч,[27] Рушится Ринальд на Сакрипанта; Тот подставляет щит — Костяной под пластом каленой стали; Меч Фусберт врубается в его толщь, Гулом отзывается лес, Сталь и кость разлетаются, как льдинка, И стоит сарацин с онемелою рукой.

Анджелика в страхе бежит,

11 Как увидела боязливая красавица Этот ярый крушительный удар, Искажается красота ее страхом, Как у жертвы, когда близится казнь, И она не желает медлить, Чтоб не стать добычей Ринальда — Того Ринальда, Что противен ей так, как она ему мила.

встречает отшельника,

12 Повернув коня, Она гонит его трудною тропой в гущу леса, Поминутно оборачиваясь, бледна, Словно уже Ринальд у нее за плечами. Недолго так проскакав, Встречает она в лесной лощине Отшельника, богомольного и кроткого, С длинною до пояса бородой. 13 Исхудалый годами поста, Медленно он ехал на ослике, И, казалось, душа в его лице Являла уединенную ясность. Пред нежным обликом Девушки, представшей на его пути, Хоть давно увядший и немощный, Дрогнул он любовным состраданием.

и тот вызывает демона,

14 А она его спрашивает, Где есть путь ей к морю и к пристани Она хочет покинуть Францию И не слышать даже имени Ринальда. Наш чернец умел волхвовать: Ободряющим словом Он сулит ей избавление от невзгод И протягивает руку к своей суме. 15 Достает он книгу, а книга была волшебная: Чуть прочел он в ней первый лист, Как явился дух в обличье прислужника И покорно внял его веленьям: Связан писаным словом, В тот понесся он лес, где лицом к лицу Не давали друг другу спуску наши рыцари, И отважно бросился между ними.

который разнимает бойцов

16 «Ради бога! — вскричал он, — скажите мне: Если даже кто кого из вас зарежет, Что вам проку От надсады такой борьбы, Если граф Роланд без спора и боя, Не прорвав ни одной кольчуги, Нынче мчит в Париж Ту красавицу, за которую вы бьетесь? 17 Я Роланда повстречал за версту, Он скакал с Анджеликою в Париж, Тешась и смеясь, Что ваш спор останется без награды. Так не лучше ли, Пока близко, пуститься им вслед, Ибо где ни где, а в Париже Он не даст вам на нее и взглянуть». 18 Видели бы вы, Как смешались омраченные поединщики, Как корили они себя: где глаза их и ум, Что они вдались в обман сопернику? Но вот храбрый Ринальд шагает к коню, Дышит жаром, и бешена его клятва: Если только настигнет он Роланда — Вырвет сердце у него из груди. 19 Он подходит к Баярду. И вскидывается в седло, и пускается вскачь, Не сказав «прости», не позвав за седло Пешего, оставшегося в чаще. Ярый конь под хозяйскими шпорами Все крушит и сносит на бегу — Ни рвы, ни реки, ни скалы, ни сучья Не своротят его с пути. 20 Не дивитесь, государь мой,[28] Что так быстро Ринальд овладел конем, Столько дней догоняв его напрасно, И не могши дотянуться до повода. У коня был человечий ум, И не зря он несся в такие дали, А затем, чтобы привести господина К даме, о которой так громко тот страдал. 21 Ускользнувшую из Наимова шатра[29] Уследил Анджелику скакун — В тот час без седока, Ибо рыцарь сошел с его седла На тот самый бой, Где равно были неистовы Ринальд и Руджьер; И с тех пор не сбивался наш конь с ее следов В жажде воротить ее влюбленному. 22 Чтоб его завлечь в ее места, Он маячил ему в долгом лесу, А вскочить в седло не давал, Чтобы тот не своротил его с дороги. Это он К ней доставил Ринальда и раз и два, И напрасно: встал на пути Один раз Феррагус, а другой раз — черкес.

Ринальд скачет искать Роланда,

23 А теперь и он поверил демону, Сбившему Ринальда на мнимый путь, И понес свою конскую службу, Как всегда, и твердо и послушно. Ринальд шпорит коня к Парижу Жгут его гнев и страсть, И не то, что конь, А и ветер ему кажется медленным. 24 Чтоб сойтись с Англантским героем, Даже ночью он не хочет привала — Столько веры в нем в пустые слова Вестника лукавого чародейства. Так он скачет от зари до зари, И вот перед ним открылись Те места, куда бедствующий Карл Свел остаток пораженного воинства.

но Карл посылает его вместо этого в Англию

25 В ожидании боя и осады От ливийского короля, Он спешил скликать храбрых и отважных, Крепить вал, рыть ров; Ничего не упускал император Сильного к обороне, И решил он призвать к себе из Англии Новый люд для нового стана, 26 С новой ратью выйти на брань, Перебросить жребий битвенной удачи, — И Ринальда он тотчас шлет в Британию, В ту, что нынче — английский край. Сетует паладин — Не из неприязни к той земле, А с досады, что Карл его торопит И ни дня не дает ему промедлить. 27 Недоволен, как никогда, Был Ринальд, которому отказывали Искать светлый лик Той, что вынула ему душу из тела. Но, покорный Карлу, Тотчас он тронулся в путь, В несколько часов приспел в Кале, В тот же день взошел на корабль,

В пути Ринальда застигает буря,

28 Кормчим наперекор Выплыл в море, чтоб скорее вернуться, — А море было смутным и шумным И зримо грозило грозою, И вот вознегодовавший Ветер вздыбил злобную бурю, Валами со всех сторон Охлестывая по самую мачту. 29 Быстро моряки Свивают широкие паруса, Чтоб вернуться к пристани, Откуда в недобрый отчалили они час; Но «Нет! — свирепеет ветер, — Не к лицу мне ваше своеволье!» — И ревет, и свищет, и грозит крушеньем, Если поплывут не по его гону. 30 То в корму, то в нос Бьет неистовый все круче и круче; Мечется корабль на малых парусах, И его несет в открытое море… Но как должен я выплесть Из разных нитей — разную ткань, То покину я Ринальда на волнуемой корме, А вернусь к сестре его Брадаманте.

Тем временем Брадаманта в поисках Руджьера

31 Это та знаменитая дева,[30] От которой пал Сакрипант, Достойная сестра своего брата, Дочь Амона и герцогини Беатрисы. Ее мощь и пыл Были столь же любы Карлу и франкам (Есть ли выше хвала?), Как прославленная доблесть Ринальда. 32 А влюблен в нее был герой,[31] Рожденный от Руджьерова семени Злополучной Аголантовой дочерью; Вместе с маврами пришел он за их царем. И он не был отвергнут, в сердце девы Не медвежья текла кровь и не львиная; Но один лишь раз им дозволила судьба Увидеться и перемолвиться. 33 И теперь Брадаманта искала милого Своего Руджьера, сына Руджьера, Без единого спутника в путях, Но спокойна, как с тысячною стражей. И вот, Бросивши черкеса в грязь лицом, Миновала она лес, а за лесом горный кряж, И выехала к дивному источнику.

встречает Пинабеля

34 Он струился среди чистого луга В сени древних тенистых деревьев, Добрым шелестом звавших путников Здесь испить и здесь отдохнуть; А зеленый холм по левую руку Их хранил от полуденного зноя. Но, оглядевшись вокруг ясными очами, Вдруг заметила воительница рыцаря. 35 Он сидел под лиственной сенью На зеленом, белом, желтом, красном, Один, безмолвен, задумчив Над прозрачно льющеюся струею; Щит и шлем висели на ветке бука, Конь стоял, привязан к стволу; Очи долу, влажные взоры, Все являло томность и скорбь. 36 Общее людское желанье Слышать новое о чужих заботах Побуждает девушку спросить, Отчего он, рыцарь, так печален? И тот не остался скрытен Пред учтивой просьбой И достойным облцком той, В ком увидел он юнца-удальца.

Он рассказывает, как волшебник Атлант похитил его даму

37 «Сударь (так он начал), я держал мой путь[32] С пешими моими и конными В императорский стан, где на выходе из гор Карл Великий ждал напасть на Марсилия; И со мною была юная красавица, О которой пылало мое сердце. Но у города Родонны нам предстал Латный воин на крылатом коне; 38 Смертный ли, адское ли исчадье, Но, завидев прекрасную мою милую, Он, как хищник, Соколом на дичь, Пал, взлетел, и в единое мгновенье Трепетная была в его руках. Не успел я вспомниться, Как лишь крик моей дамы слышался с высоты. 39 Так разбойный коршун У курицы умыкает цыпленочка, А она вне себя, недоглядевши, Тщетным криком кудахчет ему вслед. Как мне было догонять похитителя? Я в горах, везде отвесные кручи, Конь устал и еле двигает ноги По мучительным каменьям трудных троп. 40 Мне казалось, было бы легче, Чтобы сердце мне вырвали из-под ребер! Я оставил моих бойцов Без вождя продолжать свой путь, А сам, путеводимый Любовью, По откосам; где было способнее, Стал держать туда, куда хищник унес Мой покой и мою утеху. 41 Шесть дней я шёл от зари до зари По кручам и склонам, чуждым и грозным, Без дорог, без троп, Без следа ноги человечьей, — И пришел в заброшенный дикий дол Меж каменных гор и черных берлог, И там был утес, а на утесе замок, Неприступный, крепкий и дивно прекрасный. 42 Издали сиял он, как пламя, Не кирпичным был он и не мраморным; А как ближе подошел я к его сиянью, Он предстал еще чудесней и прекрасней. После я узнал: это работные демоны, Повинуясь заклятьям и куреньям, Возвели эти стены из булатной стали, Кованой в аду и каленой в Стиксе. 43 Такой гладью сияла сталь, Что не брала ее пятнистая ржавчина. Здесь-то и укрывался злой хищник, И отсюда он рыскал днем и ночью, Без помехи в своих разбоях — Тщетны крик и проклятья ему вслед. Здесь замкнул он мою даму, мое сердце, — Больше нет мне надежды ее вернуть. 44 Бедный, лишь издали смотрел я[33] На утес, затаивший мое счастье — Как лиса, которая слышит Писк лисенка в орлем гнезде, А без крыльев достать его не может, И теряется, и мечется вокруг. Крут утес, еще круче — стены; Только птице взлететь в такую высь.

и как бились с волшебником Руджьер и Градасс

45 Так я медлил, и вдруг я вижу:[34] Двое витязей, а ведет их карлик. Вмиг желанье мое вспыхнуло надеждой, Но и та и другое были тщетны. Это были два отважных героя — Градасс, сериканский царь, И Руджьер, юный удалец, Что в чести при африканском владыке. 46 «Эти двое, — сказал мне карлик, — Собрались померяться силой С владетелем этого замка, Небывалым всадником четвероногой птицы». Я воскликнул: «О, господа, Сжальтесь над горькой моей бедою, В час победы (на нее моя надежда!), Умоляю, воротите мне мою даму!» 47 Я поведываю о своей утрате, Слезы подтверждают мою боль; Они многие сулят мне посулы И спускаются к замку с крутизны, — А я остаюсь видеть бой вдалеке И молить небеса об их победе. Перед замком было ровное место Шириной в два переброса камнем; 48 Там, у подножия утеса, Двое спорили, кому биться первым. То ли жребий помог Градассу, То ли меньше это было дорого Руджьеру, Но вот сериканский царь Трубит в рог, отгрянули скалы и стены, И является из ворот Латный рыцарь на крылатом коне. 49 Взлетал он понемногу, Как перелетный журавль, Разбежавшись, вздымается над землей На локоть, на два, А потом распахнет свои крылья, И уже за ними не уследить. Так колдун плещет взмахами в такую высь, Где не реют и орлы. 50 А в урочный миг поворотил он коня; Сложа крылья, тот прянул вниз — Так бьющий сокол Рушится взять горлинку или утку; Всадник, взяв копье вперевес, Грозным шумом рассекает воздух — И еще не взвидел его Градасс, Как сотрясся от удара и раны. 51 Бьет в Градасса волшебниково копье — А Градасс разит лишь праздный воздух. Потому что бивший уже Отлетел поодаль, Но удар его бросил на траву Славную альфанскую кобылицу — Была у Градасса альфанская кобылица, И лучше ее не хаживало под седлом. 52 До звезд взвился колдун, И кружит, и низлетает вновь, И разит не чающего Руджьера, Руджьера, что весь в тревоге о Градассе. Руджьер покачнулся от удара, На шаг отшатнул коня, А когда размахнулся для ответа, Тот уже маячил в вышине. 53 То он на Градасса, то он на Руджьера, То в лоб, то в грудь, то в хребет, А они к нему тянутся впустую — За летучим не уследить. Он витает широкими кругами, Одному грозит, а другого разит, И обойм так мелькает в очи, Что они не знают, откуда ждать. 54 Двое на земле, один в небе — Так они сражались до поры, Когда темная пелена Обесцветила всю земную красу. А потом было вот что — расскажу без примолвки, Что видел, что знаю, а убеждать не стану, Такое чудо Больше похоже на ложь, а не на быль. 55 Щит в руке подоблачного всадника Весь был скрыт дивным шелковым платом, Я не знаю, зачем так долго Он держал его под таким покровом, Ибо кто его увидит открытым — Тот вмиг ослеплен, И падает, как падает мертвец, В добычу волшебнику. 56 Щит горел, как камень-огнеок — Нет на свете светлее света! Блеск вмиг сбил с ног Всех не видящих и не помнящих. Я был вдали, но и я лишился чувств И очнулся лишь по долгом времени: Ни рыцарей не было, ни карлика, Пусто поле, во мраке холм и дол. 57 И я понял, что чародей Одним махом прибрал к рукам обоих, Огнеоким лишив сияньем Их — свободы, а меня — надежды. И сказал я «прости» темнице, Где томится моя душа. Рассудите же, какая невзгода На путях Любви сравнится с моей?» 58 Молвив, рыцарь вновь затих в тоске,[35] О причине которой он поведал. А был это граф Пинабель, Сын Ансельма с Высокого Берега. В своем Майнцском вероломном роде Не хотел он знать ни верности, ни чести; Всеми черными, всеми гнусными пороками Был равен другим и больше других.

Брадаманта хочет идти спасать Руджьера

59 С меняющимся лицом Слушала красавица графа Майнцского С первого же слова о Руджьере Просияла она ликованьем; Но при вести, что он в заточении, В ней вскипела вся любовная жалость И она велит повторять рассказ Раз и два, и снова, и снова. 60 А когда все предстало ей ясно, Она молвила: «Рыцарь, не печалуйся — Мой приход может стать трбе счастьем, А этот день — днем большой удачи. Двинемся в те алчные стены, Где сокрыто такое сокровище — И труды наши не будут напрасны, Если только не изменит нам Фортуна». 61 Тот в ответ: «Это значит, я должен вновь Протоптать эти горы, а ты — за мною? Что ж, потерявши все, Мне не жалко терять и этот труд! Но тебе по этим скалам и росщелям Прямая дорога — в плен! Пусть так! Не пеняй же, — Я предостерег, но ты пошел». 62 Так сказал он, и сел на коня, И повел отважную вслед себе, Для Руджьера не дрогнувшую перед тем, Что колдун ее убьет или похитит, — Как вдруг — гонец С громким криком «стой! стой!» — Тот самый гонец, который Объявил черкесу его соперника. 63 У гонца к Брадаманте были вести,[36] Что от Монпелье и Нарбонны По самые Мертвые Воды Берег вскинул кастильские стяги, Что худо городу Марселю Без своей заступницы, И он просит совета и подмоги, И вверяется только ей. 64 Этот город и с ним все земли[37] От моря до Роны и Вара С верою и надеждою Государь вручил дочери Амона, Дивясь ее доблести Всякий раз, как видел ее в ратоборстве. Вот из этого Марселя И приспел к ней гонец с мольбой о помощи. 65 Юная колебалась меж «да» и «нет»: Вернуться или не вернуться? Оттоль зовет честь и долг — А отселе жжет любовное пламя. Но решает она делать, что сдумано, — Спасти Руджьера из колдовных стен, А не станет сил — То хоть разделить с ним неволю.

но Пинабель замышляет на нее зло

66 Умными отговорками Отпустивши вестника довольным, Она тронула коня в дорогу Вслед Пинабелю, который был нерадостен Узнать, что она из такого рода, С которым вражда у них и явная и тайная, И что не миновать ему беды, Как проведает она, что он из Майнца. 67 Между Майнцским домом и Клермонтским домом[38] Давний и ненасытный зиял раздор, И не раз они сходились на брань, И без меры было пролито крови. Вот и задумал вероломный граф Беспечную девицу предать беде, При первом случае бросить ее одну, А себе искать другой дороги. 68 И врожденная вражда, и сомненье, и страх[39] Так теснились в его уме, Что не уследил он, как сбился с пути И забрел в самый темный лес — А среди того леса был горный кряж С голою кремневой вершиною. Между тем дочь Дордонского Амона Следует за ним, не отставая ни на шаг. 69 Как увидел он вокруг густую чащу, Так замыслил отделаться от спутницы И молвит: «Пока не стемнело, Лучше нам податься к пристанищу — Помнится мне, за этою горою Есть долина, а в ней привольный замок. Подожди меня здесь, а я с этой кручи Уверюсь в нем своими глазами». 70 Так сказав, погоняет он коня Ввысь, к самому каменному острию, Озираясь, нет ли сторонних троп, Чтоб скрыть свой след от наездницы? И вот в скале ему является пещера Вглубь на тридцать с лишним локтей, За уступами, резаными и рублеными в камне, А внизу была дверь. 71 Дверь была большая и широкая И распахивалась в просторный покой, А оттуда шел свет, как будто Это факел пылал в пустой горе. Онемел злодей от изумления, — А тем временем героиня, Издали страшась потерять его след, Настигает его над самой пещерой.

и сбрасывает ее в горную пещеру

72 Увидевши злодей,[40] Что напрасен вышел первый его умысел Потерять ее или погубить ее, Новый и причудливый затеял ков. Он вышел к ней, он позвал ее Туда, где в горе был пустой провал, И сказал ей, что в глубине Видел он красавицу-девицу; 73 Ясный лик, богатый наряд Обличали в ней знатную породу, Но была она смутна и печальна, Словно не по воле томилась в плену. Что с нею? — Он стал уже спускаться, чтоб узнать, Но тут встал из глуби Некто яростный и повлек ее внутрь. 74 Брадаманта В безоглядной своей отваге Поверила Пинабелю И рванулась помочь красавице, Но не знала, куда шагнуть. Вскинув взгляд на ветвистый вяз, Отсекает она мечом своим длинный сук И спускает его в расселину. 75 Срубленный конец Отдает она держать Пинабелю, А сама опускает ноги в пропасть И всем телом повисает на руках. Улыбнулся Пинабель и спрашивает, Удобно ли так ей спрыгнуть? — А потом, разжав и вскинув руки: «О, как жаль, что с тобой не весь твой род!» 76 Но иначе приключилось с невинною, Рушась по каменьям, Первым ткнулся в дно крепкий ее сук; Он сломался, но сдержал юную латницу, И она им сбереглась от погибели. Оглушенная, лежит она в пещере, — Но об этом доскажу я в третьей песни.

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ (ДУХОВИДИЦА)

Песнь III

Пещера Мерлина: справа — Брадаманта с Мелиссой у Мерлиновой гробницы, слева — смотр грядущих потомков Брадаманты. На поверхности земли — уезжающий с места преступления Пинабель, дальше — Мелисса провожает Брадаманту в дальнейший путь

Вступление

1 Кто мне даст голос, кто мне даст речи, Достойные избраннейшего предмета? Кто даст крылья моему стиху Возлететь до моего высокого замысла? Жарче привычного Ныне должен вспыхнуть огнь в моей груди: Эта песня — для моего покровителя, И поет о тех, кому он внук и правнук. 2 Меж всех светлейших владык, Небом избранных править землей, Ты не видел, Феб, озаритель мира, Никого славней ни в брани, ни в мире, Никого, чья знатность Столько лет цвела и будет цвести (Если правду мне пророчит вдохновение), Пока звезды в небе кружат свой хоровод. 3 Чтоб по чести воздать им честь,[41] Не моя мне надобна лира, А твоя, на которой по сраженье неистовых гигантов Ты восславил державца небоздания. Дай мне лучший резец Для такого благородного камня — И вложу я в дивные черты Весь мой труд, весь мой дар. 4 А теперь неумелым долотом Я, снимаю лишь первую каменную стружку, Лишь в надежде, что опыт и усердие Не оставят мой труд до совершенства. Но пора: вернусь И к тому, кого не спасут ни шлем, ни латы, — К Майнцскому Пинабелю, Чаявшему погубить свою спутницу.

Пинабель отъезжает,

5 Рассудив, что дева Сгинула на дне безмерной пропасти, Вероломный с бледным лицом Отошел от порога скорби и скверны, Торопясь взмостился в седло, А как всякая нечистая совесть Громоздит злое дело на злое дело, То уводит он с собой Брадамантина коня.

а Брадаманта попадает в пещеру Мерлина

6 Так оставим же его Ковать ковы другим на свою пагубу, — Обратимся к той, кого он предал Разом и смерти и каменной могиле. Когда встала она, оглушенная От ушибов о крутые каменья, То вошла она в дверь, А за дверью была вторая пещера больше первой 7 Просторная, четвероугольная, Была она, как благолепная храмина, Вставшая алебастровыми столбами Редкого и дивного зодчества. Посредине высился приглядный алтарь, Перед ним возжена была лампада, И свет ее, блещущий и ясный, Разливался и в тот покой, и в этот.

Ее встречает Мелисса,

8 Богомольным смирением[42] Осеняет деву святой приют, И она, преклонив колени, Сердце и уста возносит к Господу. Вдруг скрипнула невидная дверца, И выходит из стены к ней женщина, Волосы распущены, босая, без пояса, И по имени привечает Брадаманту. 9 «Благородная Брадаманта,[43] Не без божьей воли ты здесь! Мне давно тебя предвестил Прорицательный дух Мерлина, Молвив, что нечаянным путем Ты придешь ко святым его останкам — И осталась я здесь открыть тебе, Что судили тебе небеса. 10 Это древний памятный грот Мерлина,[44] О котором, верно, ты слыхивала, — Здесь иссек его мудрый волхв, Здесь обманут был Дамою Озера, Здесь и гроб, где иссохла его плоть, Где в угоду ее уговору Он возлег живой И остался мертвый. 11 Но и в мертвом теле жив вещий дух До самого часа, когда судная труба Грянет звать и гнать Тех, кто ворон, и тех, кто голубь. Жив в нем голос, и ты сама услышишь, Как он всходит из мраморной гробницы, На всякий спрос Возвещая и о бывшем и о будущем. 12 Много тому дней, как из дальних стран Я пришла к его мавзолею, Чтобы изъявил мне Мерлин Темную тайну моих забот; А в желанье видеть твое лицо Я осталась на месяц сверх урока, Ибо он, нелгущий, Мне назвал этот день твоего прихода». 13 Смущенно стояла дочь Амона, Молча силясь вместить услышанное; Чудеса теснили ее душу, И она не знала, спит или не спит. Скромно опустив стыдливые вежды, Только она и промолвила: «Чем я причинна, Что пророки пророчат мой приход?» 14 И, радостная небывалому, Пошла она вслед за волшебницей К гробнице, Сокрывавшей Мерлинов и прах и дух. То был саркофаг из твердого камня, Гладкий до блеска, красный, как пламя, Бросавший свет На все подземелье, не видевшее солнца. 15 Мраморы ли бывают такие, Что, как факелы, прогоняют тьму, Или то заклинанья, куренья И знаки, начертанные по звездам (Наверное, так!), Оживляли великолепие Чудной резьбы и красок, Венцом облегших святыню.

Мерлин возвещает Брадаманте и Руджьеру стать родоначальниками Эсте,

16 А едва Брадаманта занесла стопу На порог заветной часовни, — Живой дух из мертвого тела Ясным голосом к ней возговорил: «Благослови Фортуна всякую твою волю, Благородная и чистая Дева, от которой взрастает Многоплодный сев, честь Италии и Вселенной! 17 Древняя троянская кровь[45] Сольет в тебе два потока И родит красу, цвет и радость Всем подсолнечным племенам Между Индом, Тагом, Нилом и Дунаем, От южного полюса до медвежьих звезд. Чтимые явятся в потомках твоих Вожди, князья, государи; 18 Выйдут из них воеводы и воители[46] Мыслью и дланью Древнюю возродить честь Всепобедного оружия Италии; Выйдут праведные владыки, Августу подобные и древнему Нуме, Благосклонными скиптрами Оживить золотой первородный век. 19 Во свершение небесной воли Над тобой, изначально избранной В брак Руджьеру, — Смело шествуй своей стезей! Нет в мире сил Пошатнуть твой замысел И спасти от твоего крушительного приступа Злого вора, замкнувшего счастье твое!» 20 Cмолк Мерлин на этих словах, Чародейке оставив делать дело — Явить Брадаманте образ Каждого из ее потомков. Немало было избрано духов, Не знаю, из ада или не ада, И все были здесь, Разные станом и лицом. 21 Вершительница Брадаманту ведет в притвор,[47] Где начертан был круг В полный ее охват И еще на пядь с каждой стороны. А чтоб не было обиды от духов, Осеняет она деву большим пентаклем И велит стоять, молчать, смотреть, — А сама, раскрывши книгу, кличет демонов.

перед Брадамантой проходят духи ее потомков

22 И вот из первой пещеры Вкруг священного. круга теснятся тени, Рвутся проникнуть, но путь закрыт Заповедней, чем рвом и валом. И тогда вереницей они уходят В тот покой, где почиют мощи Мерлина, Трижды пред тем Урочным обходом обогнувши круг. 23 «Если все назвать имена и подвиги (Говорит Брадаманте заклинающая) Тех, что под чарами До рождения своего предстали пред тобой, То на это не станет целой ночи, И неведомо, когда мы расстанемся. Я поведаю лишь о немногих, Вслед порядку и благому случаю.

от Руджьера

24 Смотри: вот первый,[48] Так с тобою схожий красой и прелестью, Начинатель италийского рода, Понесенный тобою от Руджьерова семени. Я провижу: от его руки Обагрится земля понтьерской кровью В месть за вероломство и предательство Тем, от коих падет его отец. 25 Пред силою его рухнет[49] Дезидерий, владыка лангобардов, И за это примет он под высокую руку От державной власти Эсте и Калаон. Вслед ему — вот твой внук Уберт, Бранная краса гесперийского края, Не раз и не два Охранит он от басурманов святую Церковь. 26 Вот непобедимый Альберт,[50] Столько храмов украсивший трофеями; С ним Гугон, его сын, что над Миланом Развернет свой стяг со знаком змей, И Ассон, который после брата Примет под руку инсубрийский край. С Альбертассом, чьи мудрые советы Изживут из Италии Беренгария с сыном, 27 И которому снизойдет[51] Кесарь Оттон вручить дочь свою Альду. Вот новый Гугон — о, славное потомство, Не сходящее с путей отцовской доблести! — Это он во имя правого дела Собьет спесь с заносчивых римлян, Разорвав тяжкую осаду и вырвав Из рук их папу и Третьего Оттона. 28 Вот Фольк, — он уступит родичу[52] Все, что было за ним в Италии, И пойдет по большое княжество В сердцевину германской земли. Он подаст руку саксонскому дому, Чтобы не пала одна из его опор, И в чреде материнских наследств Его внуки помогут роду выстоять. 29 Новый приближается Ассон,[53] Друг изяществ, а не ратных браней; С ним Бертольд и Альбертасс, сыновья его: Первый поразит Второго Генриха, Страшной влагой немецкой крови Напитав зелень поля перед Пармой; А второму станет женой Чистая и мудрая графиня Матильда. 30 Доблестью стяжал он этот брак,[54] Ибо многая честь — в такие годы Половину Италии принять в вено За внучкою Генриха Первого. Но вот и Бертольдов милый плод — Твой Ринальд, стяжатель крепкой славы Вызволить святую Церковь из неправедных Рук Рудобородого Фридриха. 31 Вот еще один Ассон, под чьей рукой[55] Быть Вероне с доброй ее округой, И его поставят над Анконскою маркою Четвертый Оттон и Второй Гонорий. Но никогда я не кончу, если Каждого буду называть мужа твоей крови Меж поборников святого престола, и каждый Подвиг их за апостольскую церковь. 32 Взгляни: Фольк, Обиссон, вновь Ассоны, вновь Гугоны,[56] Двое Генрихов, отец обок с сыном, Двое Гвельфов, из которых один Возьмет Умбрию и княжий плащ Сполето. И вот — избавитель Италии от кровавых мук, Слезы в смех обращающий для страждущей — Это он (показав на Ассона Пятого), Кем подавлен будет Эццелин, 33 Эццелин, чудовище меж тиранов,[57] Дьяволовым слывущий отродьем, Пагуба подданным, разор милой Авзонии, Извергатель столького зла, Что пред ним добронравны Марий, Сулла, Гай, Нерон и Антоний; И пред тем же Ассоном Рухнет в прах второй кесарь Фридрих. 34 Будет под благодатным его скиптром[58] Добрая земля над тою рекою, Где кликал слезною лирою Феб сына своего, не управившего свет, И плакал янтарь из тополей, И Кидн одевался белыми перьями. Этот удел за тысячу услуг Воздаст ему апостольская церковь. 35 А забыть ли брата его Альдобрандина?[59] Для римского первосвященника На Четвертого Оттона и присных его, Досягнувших Капитолия, Полонивших все окрестные места, Угрызавших Умбрию и Пицен, Он, бессильный без многого золота, Станет сыскивать взаем у Флоренции, — 36 А в залог, не имея большей радости,[60] Ей отдаст любимого брата; А потом, вскинув стяг побед, Разметет германское полчище! Он воссадит Церковь на престол ее, Он воздаст поделом Челанским графам И в служенье высочайшему Пастырю Кончит дни свои в цветущей поре. 37 Он оставит Ассона, единородного своего,[61] Наследником Анконе и Пизавру И каждому городу от Триента До Исавра, моря и Апеннин, И тому, что превыше золотой казны, — Веледушию, доблести и верности. Все иное Фортуна и дает и берет, А над доблестью нет ей воли. 38 Вот и Ринальд — тот Ринальд, в котором[62] Был бы скор блеснуть луч не меньших честей, Если бы — на горе славным родичам! — Если бы не злая смерть и завистливая судьба. Скорбь о нем прозвучала до Неаполя, Где томится он заложником за отца. А вослед ему пред тобою Обиссон: Юный, будет он избран князем после деда; 39 К добрым своим землям он прибавит[63] Ясный Регий и строптивую Модену; Такова его будет доблесть, Что народы дружно призовут его править. Из сынов его, взгляни, вот шестой Ассон, Знаменосец креста Христова, — Он возьмет графство Андрию за дочерью Сицилийского Второго Карла. 40 А за ним, посмотри, в красе и дружбе[64] Сонм князей, сиятельный превосходством: Обиссон, Альдобрандин, Николай Хромой И Альберт, весь любовь и милосердие. Промолчу, чтоб не медлить, Как умножат они власть свою Фавенцей, А еще отважней — тою Адрией, Что даст имя неуемной соли моря, 41 А еще — землею, родящей розы,[65] Чтобы зваться сладким их греческим зовом, А еще — тем городом рыбных лагун, Тем страдальцем двух устий По, Где жаждут живущие Бурь в море и вихрей над морем; Промолчу и об Ардженто и о Луго И о тысяче других городов и крепостей. 42 Вот — опять Николай; в нежном еще отрочестве[66] Примет люд его господином над собой, И ничто ему Тидей, Поднявший на него гражданскую брань. Детской будет для него забавою Латный пот и оружный труд; Процветет в нем воительный цвет Из завязи раннего усердия. 43 Каждый умысел тех мятежников[67] Выведет он на свет, обернет во вред, Каждая битвенная хитрость Безобманно будет ему ясна. Поздно в том уверится Терцо Оттобон, Злой тиран Регия и Пармы, Разом от героя Лишась в разгроме и власти, и жизни. 44 Так владычествуя шире и шире, Ни на шаг он не сойдет с прямого пути; Никому необидевшему Не станет от него вреда; И на том Вышний Движитель Мира Не положит ему границ, Но продлит его власть во благо, Пока звезды ходят в своих кругах. 45 Вот Леонелл и вот славный Боре,[68] Первый меж князей, герой меж сверстных, — На мирном престоле громче его триумф, Чем иные ищут в дальних землях; Марсу не даст он взвидеть света, Ужасу скрутит руки за спиной; И одна у него будет властная забота — Чтобы жил в довольстве его народ. 46 И вот — Геркулес,[69] Его неровный шаг опаленной ноги — Как укор соседу, чей дрогнувший полк Лбом и грудью удержит он при Будрии, Хоть награда ему за это — война И набег до самых Баркских порослей. Как молвить о нем, Державней ли он в войне или в мире? 47 Долгой памятью вспомнят его дела[70] Апулия, Калабрия, Лукания, Где за небывалый бой он примет лавр От монарха каталанского; Меж непобедимых воевод Многими одоленьями стяжает он имя, И за доблесть возымеет он власть, Тридцать лет, как ему должную. 48 Сколько в свете есть благодарствований,[71] Столько будет их князю от земли его: Не за то, что топи Обратит он в плодоносные нивы, Не за то, что валом и рвом Он упрочит своих сограждан, И украсит храмы, и украсит дворцы, И площади, и театры, и здания, 49 Не за то, что убережется он от хитрой[72] Дерзости окрыленного Льва, Не за то, что в час, когда галльским огнем Полыхнет вся прекрасная Италия, Лишь его удел выстоит в мире, Вне страха и побора, — Не за это и не за иное Будет люд благодарен Геркулесу, — 50 А за то, что подарит он миру двух отпрысков,[73] Правого Альфонса и доброго Ипполита, Подобных славным в древней молве Близнецам Тиндарейского лебедя, Чередой сходящим из-под солнца В черный воздух, чтобы вызволить друг друга: Такова и в них будет воля и сила — Друг за друга принять долгую смерть.

до Альфонса

51 Великая любовь славной четы[74] Больше осенит народ спокойствием, Чем если бы сам Вулкан Оковал их стены двойным булатом. Мудрость и доброта Так сольются в Альфонсе, что грядущий век Решит, что сама Астрея С неба воротилась в наш жар и холод. 52 Благо ему, что он мудр[75] И доблестен, как отец, — Ибо мало тех, кто с ним, — а рядом Справа на него — полки венецианцев, А слева — та, Кому зваться бы не матерью, а мачехою, Если же матерью — То такою, как Медея и Прокна. 53 С верным своим народом[76] Сколько он ни выйдет на рубеж, Столько будет врагу от него разгромов Ночью ли, днем ли, на море и на земле. Уверятся в этом и романцы, Под недобрым вождем выступив на друзей, ^Согда кровь их зальет поля Между По, Сантерно и Заньоло — 54 Там же, где вскоре[77] Научатся его знать Испанцы высокого Пастыря, Урвавшие его Бастию, убившие его вождя, — Ибо, вновь взяв взятое, он Не оставит ни малого, ни главного С вестью в Рим Об утрате и о погибели. 55 Это он умом и копьем[78] На романском поле Даст французскому воинству честь Одоления над Испанией и Юлием: По стремена в крови Кони поплывут над бранным полем, И не станет рук хоронить Немцев, римлян, испанцев, франков, греков. 56 А другой, в ризе иерарха[79] Скрывший алым святые кудри, — Это сильный и светлый духом Высокий кардинал римской церкви Ипполит, на веки веков Всем наречьям герой слов, стихов и песен, Которому правосудное небо Даст Марона, как дало Марона Августу. 57 Он блеснет в блистательном пламени,[80] Как солнце в мировом колесе, Ярче луны и звезд, Ни одно светило пред ним не первое. Вот с немногими пешими, с еще меньшими конными Выступает он грустный, возвращается радостный, И ведет к берегам своим в плен Пятнадцать галер и без счета челнов. 58 Взгляни дальше: вот Сигисмонд и Сигисмонд,[81] Вот Альфонсовы пять любезных отпрысков, Чьей молве ни моря, ни горы Не помеха наполнить мир: Между ними — Второй Геркулес, зять Франции, И тот Ипполит, Чей в роду не меньше просияет луч, Чем у славного соименника, 59 И Франциск, и еще два Альфонса;[82] Но уже я молвила — Чтобы каждую показать тебе ветвь, Какою процветет твой ствол, Много нужно раз Вспыхнуть и стемнеть небесам, — А ныне мне пора Дать покой теням и умолкнуть». 60 Не перечила дева,[83] И. волхвующая затворила книгу. Призраки чередою Тотчас канули в глубь, где мощи мудрого. С Брадаманты снят зарок молчания, И она, разомкнув уста, Вопрошает: «Но кто были те двое, Скорбные, меж Альфонсом и Ипполитом?

с его братьями-заговорщиками

61 Очи долу, вздохи на губах, — Ни следа отваги в облике — И поодаль от них держали шаг Словно бы сторонящиеся братья?» Но волшебница переменилась лицом, Залилась слезами И воскликнула: «Злополучные, Стрекалом недобрых сбитые с пути! 62 О добрая поросль доброго Геркулеса, И в них, в несчастливцах, — твоя ведь кровь! Да не сломит грех — доброты, Да уступит правосудие — милосердию!» (И притишив голос:) «Больше тебе о них — ни слова: Сладко будь устам твоим, и не сетуй, Что не стану я уязвлять их горечью. 63 А как вспыхнет в небе рассвет, Ты за мною выйдешь на ближайший путь К тому замку, сияющему сталью, Где томится Руджьер под чужою волей. До опушки дремучей этой чащи Я тебе буду спутницей и вожатою, А как выйдем к берегу моря — Укажу тебе след, с которого не сбиться». 64 Все ночь ночевала в подземелье Юная воительница, И увещевал ее Мерлин Не медлить за любезным ее Руджьером. А как вновь озарилось небо, Вышла она из земных хором В путь, надолго еще тесный и темный, Рядом с духовидицею.

Мелисса выводит Брадаманту на дорогу

65 Они едут глухим ущельем Меж невступных гор, Без отдыха целый день, Вскачь чрез расселины, вперерез ручьям; А чтоб не скучна была дорога, Сглаживали они свой нелегкий путь Красными и сладкими беседами О самом милом — 66 Пуще же всего Толковала Брадаманте волхвовательница, Сколько ловкости ей надобно и тонкости, Ежели взыскует она Руджьера. «Будь ты Марс, будь ты Паллада, Будь с тобою больше бойцов, Чем у Карла и чем у Аграманта, — Ты не выстоишь против колдуна: 67 У него не только стальные стены Вкруг скалы, неприступно-высокой, У него не только воздушный скакун — Мчаться и биться меж небом и землей: У него тот смертельный щит, Чей открытый блеск поражает очи, Отымает взгляд, оглушает чувства, И остаешься лежать, как труп. 68 И не льстись, что можно Выйти к бою, замкнувши веки, — Как тогда суметь Охранить себя и достать врага? Но от этого слепящего света И других его дурманящих чар Есть у меня средство, есть для тебя спасение, А больше в целом мире такого нет.

и учит ее добыть волшебный перстень Брунеля

69 У царя Аграманта есть перстень,[84] В Индии похищенный у некой царицы, И он дал его барону Брунелю, И барон этот — в переходе от нас. У кого этот перстень на пальце, Тот спокоен от злобных чар. А Брунель искусен в плутнях и кражах, Как пленитель Руджьера — в чернокнижии, 70 И за это его проворство Повелел ему его король Гибким умом и помощным перстнем, Испытанным в трудный час, Вызволить Руджьера Из каменной его темницы, — И в том клятвенно похвалился Брунель королю, В сердце выше всех державшему Руджьера. 71 Но как суждено Руджьеру быть обязану Лишь тебе, а не королю Аграманту, Выводом из кудесного узилища, То скажу я тебе, как быть. Нынче тебе откроется море, Будет тебе три дня пути по берегу, А на третий придет к твоему постою Тот Брунель, у которого перстень. 72 Росту в нем (чтобы ты его узнала) Шести пядей нет, голова курчава, Волос черен, смуглая кожа, Лицо бледно, борода непомерна, Глаз навыкате, взгляд косой, Плоский нос, косматые брови, А наряд (чтобы все уж было сказано), Как у скорохода, узок и кургуз. 73 С ним тебе будет случай К разговору о тех чудных чарах, И ты скажешь (и скажешь правду), Что сошлась бы с колдуном в рукопашную, Но не выдашь, что тебе небезведомо О том перстне, который рушит чары. Он предложится тебе в вожатые До той самой каменной горы, 74 Ты пойдешь за ним, А когда откроется та гора, Ты его убей, И да минет тебя всякая жалость. Лишь не дай ему угадать твой умысел И успеть схватиться за кольцо — Чуть положит он волшебное в рот, Как глаза твои не станут его видеть».

Брадаманта встречается с Брунелем

75 Так беседуя, вышли они к морю Близ Бордо, где уста Гаронны, И здесь, проливая слезы, Простились дама и дама. Тронулась Амонова дочь в назначенный путь, Эерная спасению любовника, И приходит некоторым вечером К тому двору, где стоял Брунель. 76 Узнала она его сразу — Так черты его врезались ей в душу; Спросила, откуда он и куда — Он ответил, и ни слова правды. К этому она была готова И так же вольно себе сочинила Родину, веру, имя, род и пол, — А сама не сводит глаз с его рук. 77 А сама не сводит глаз с его рук, Чтобы не остаться обокраденною, И не подпускает его к себе, Крепко зная, с кем имеет дело. Так они и мешкают, — как вдруг В уши их врезается странный звук, А откуда — я скажу и об этом, Но сейчас в моей песне — передышка.

ПЕСНЬ ЧЕТВЕРТАЯ (БРАДАМАНТА У АТЛАНТА)

Песнь IV

Брадаманта видит пролетающего Атланта (вверху) и выезжает на битву с ним (внизу)

Вступление

1 У притворства — худая слава, Сколько зла в нем — каждому видно; Но часто, очень часто И оно благотворно спасало От хулы, от беды, от смерти, — Потому что в ненавидящем мире, Где больше мрака, чем света, Не всегда вокруг нас — друзья. 2 Много нужно трудов, много испытаний, Чтоб увериться, что друг тебе верен, И что можно говорить без оглядки, Раскрывая перед ним свои думы. Каково же было Руджьеровой подруге Не видеть в Брунеле ни прямоты, ни правды, А только притворство и обман, Как волшебница и молвила ей заранее?

Брадаманта видит пролетающего Атланта

3 Ложь за ложь — самый подходящий Разговор с лукавцем из лукавцев; А к тому же, сказал я, не спускает она глаз С рук Брунеля, хищных и хватких. Тут-то и раздается страшный шум. «Царь небесный! святая Дева! Что это такое?» — Восклицает красавица и бежит на звук. 4 Видит: и гостиник, и все люди его — Кто у окон, кто во дворе, К небу глаза и лбы, Словно там затменье или комета. Смотрит: в вышине — диво, Сразу и не поверишь: Мчится по воздуху крылатый конь, И в латах на нем — ездок. 5 Раскинуты крылья, переливаются перья, Меж ними — всадник, прямой в седле, Весь в железе, светлом и блестящем, И правит путь Прямо на закат, И вот ринулся вниз и исчез за горами. «Это был колдун, — Сказал гостиник (и это была правда), — Он часто летает этою стороной: 6 То он держится выше туч, То ведет над самою землей, Но всякую девушку, взрачную на вид, Он, завидев, хватает и уносит. Поэтому бедные те, Кто красивы, или думают, что красивы (Всем от него беда!), Прячутся по домам и не видят божьего света. 7 Замок у него в Пиренеях (продолжал гостиник), И замок этот — колдовской, Весь из стали, весь так и сияет, — Другого такого чуда на свете нет. Много на него ходило рыцарей, Но никто не хвалился, что вернулся; Думаю я, сударь, и боюсь — Или они в плену, или убиты».

и собирается с Брунелем против него

8 Слушает девица и радуется В надежде (и не праздной надежде) Так спытать чудотворное кольцо, Что йонец придет колдуну и замку. Говорит она гостинику: «Дай мне человека, Чтоб получше знал здешние дороги — Не могу терпеть, кипит мое сердце Схватиться с таким колдуном». — 9 «Будет тебе вожатый, — отозвался Брунель, — Мне с тобою одна дорога, А у меня есть и путь на чертеже, И еще, за что ты скажешь спасибо». (Это значило: перстень; но вслух он не сказал, Чтобы не пришлось потом расплачиваться). «Подлинно, спасибо», — говорит Брадаманта. (Это значило: перстень — моя добыча). 10 Что на пользу — сказано, что во вред Делу с сарацином — о том ни слова. У хозяина в угоду ей был скакун, Удалой для бега и для боя. Она за него заплатила И на ясном рассвете пустилась в путь. Тропа шла узким ущельем, Брунель был то впереди, то позади. 11 С холма на холм и из рощи в рощу,[85] Так и взъехали они на ту вершину, Где видно с Пиренеев в бестуманный день Францию, Испанию и оба моря, Как у нас с Камальдолийской горы И тосканские видно волны, и славянские. А отсюда крутым и трудным спуском Они сходят в глубокую долину.

Они подъезжают к замку

12 Посреди долины была скала, Чья вершина — в венце стальной стены: Так вздымалась она в самое небо, Что округа стелилась далеко внизу. Кто без крыльев, не льстись достичь вершины — Тщетный труд! «Здесь, — сказал Брунель, — Изнуряет колдун в темнице дам и рыцарей»

Брадаманта отнимает перстень у Брунеля

13 С четырех сторон обрывался обрыв, Падающий вниз, как по отвесу; Ниоткуда ни лестниц, ни уступов, По которым можно взойти; Сразу видно, — лишь крылатая тварь Могла свить гнездо в таком пристанище. Поняла красавица: пришел ее час Отбить кольцо и убить Брунеля. 14 Но противно ей было запятнаться Кровью презренного и безоружного: Разве трудно овладеть ей богатым перстнем Без его погибели? И Брунель не остерегся: Она его схватила. Крепко вяжет к высокой сосне, А с перста срывает свою добычу. 15 Он рыдал, он стонал, он взывал, Но не умолил ее к пощаде, Осторожно сходит она с горы В ту долину, под самый замок, И чтобы колдун предстал для битвы, Трубит в свой рог. Рог гремит, и она грозящим криком Кличет злобного в поле и на бой.

бьется с колдуном,

16 Тотчас на гул и голос Чародей является из ворот — Крылатый конь его мчит сквозь ветер На нее, как на оружного мужа. И сперва воительница радуется, Что ничем он зримо не опасен: Ни копья с ним, ни меча, ни палицы, Чтоб пробить или разбить ее доспех. 17 Только щит у него был на левой руке, Весь в багряном покрове шелка, Только книга в правой, но, читая в книге, Он являл очам дивные чудеса, То казалось во мгновенье века, Что он мчится копьем наперевес, То разит клинком или палицею, — А меж тем он был далек и недосягаем. 18 Только конь был не мнимый, а истинный,[86] Конь, исчадье кобылицы и грифона: Перья и крылья — в отца, И передние лапы, и лоб, и пасть, Остальное же все — как у матери. Имя ему было — гиппогриф, Водятся такие (но редко) На Рифее, обок льдистого моря. 19 Силой чар стяжал его колдун, И никто другой ему стал не надобен: Неустанным трудом В месяц он взнуздал его под седло и повод. На земле и в небе, на юг и север Он ристал на нем, не зная равных. Да, средь призрачных его чар Только конь и был настоящим. 20 Все иное было навождением, Где вставало черное белым. Но в поединщице не было испуга — Ее перстень хранил ей верный взгляд. Она сеет удары в ветер, Она мечет коня вправо и влево, Она тщетно Ъилится и бьется, — Но затем лишь, что так ей было велено. 21 А поратовав верхом, Сходит она с седла на землю, Чтоб вернее достигнуть своего, — Был и это урок умной волшебницы. И тогда последней своею чарой, Не зная и не чая отпора, Раскрывает колдун свой щит, Чтоб низвергнуть врага заветным блеском. 22 Он бы мог раскрыть его сразу Не мороча воителей игрою, — Но ему был сладостною потехою И разбег их копий, и размах мечей. Так хитрый кот Вновь и вновь заводит шутки с мышью, А когда прискучит забава — Вдруг прикусит и бросит насмерть. 23 Маг — как кошка, а враг — как мышка: Так бывало в прежних его схватках, Но не так было в этот раз, Ибо на персте у противницы был перстень. Зорко и твердо она следила, Чтобы не было волхву перевеса. А завидев раскрытый щит — Сжала веки и упала наземь: 24 Не ослеплена, Как другие, блеском ярого металла, А затем, чтобы обманувшийся чародей К ней спустился со своего коня. И она не обманулась в умысле: Чуть коснулась голова ее земли, Как летун учащает взмахи И широкими кругами идет на спуск.

и побеждает его

25 Щит вновь под платом, Он крепит его к седлу И сходит к лежащей пешим, А она ждет, как волк в кустах козленка. Он рядом — и она на ногах, И схватила, и ему не вырваться. Книгу, где вся ратная его снасть, Злополучный оставил на траве, 26 И была при нем только цепь, Что всегда он носил на поясе, — Потому что шел он ее связать, Как уже и прежде стольких связывал. А теперь он лежал перед победительницей, Беззащитный, И не диво, ибо не ровня — Он, старик, и она, могучая. 27 Она вскидывает победную руку — Отсечь сраженному голову; Но глядит ему в лицо и отводит удар, Гнушаясь недостойным отомщением. Она видит пред ней в последней беде — Чтимый старец с печальным ликом, Лоб в морщинах, седые кудри, И ему лет семьдесят или близ того. 28 «Возьми, юный, жизнь мою, ради неба!» — Молвит старец, в гневе и горе. Но как рвется он отдать жизнь, Так она противится отнять ее. А желает она узнать: Кто он? и зачем он воздвиг Здесь, в глуши, свой оплот? и зачем В целом мире сеет он погибель?

Но Атлант любит Руджьера и хочет укрыть его от опасностей

29 «Ах, не по недоброму умыслу[87] Взнес я замок на высь утеса, — Простонал к ней старый чародей, — И не из корысти стал я хищником, А подвигла меня любовь Уберечь от рокового пути Славного рыцаря, обреченного от звезд Стать крещеным и пасть от измены. 30 Cвет не видел меж севером и югом[88] Такого удальца, такого красавца. Имя ему Руджьер; Я, Атлант, с пелен его вскармливал и вспаивал. Жажда славы и жадный рок Его бросили вслед царю Аграманту; А мне он был, как сын, и искал я Вызволить его из беды и из Франции. 31 Чудный замок я воздвиг лишь на то, Чтоб замкнуть в безопасном Руджьера, Когда взял я его, Как хотел я нынче взять и тебя. А рыцарей, дам и прочую знать, Которую сам ты увидишь, Я увел сюда затем, чтоб Руджьеру С ними легче была долгая неволя. 32 Выхода им отсюда нет, Но иные их радости мне в радость: Все, что можно собрать с целого мира, То и собрано за этими стенами — Звоны, песни, игры, наряды, сласти — Все, что сердце просит и губы молвят. Славно я сеял, славно пожинал, Но ты пришел, и всему конец. 33 Ах, если душой ты хорош, как видом, — Не препятствуй доброму моему умыслу! Вот тебе щит — дарю, Вот тебе конь, летящий в ветре; Но не посягай на мой замок! Уведи двух, трех друзей, а больше не трогай; Уведи хоть всех, не заспорю, Лишь оставь мне моего Руджьера. 34 Если ж и его ты хочешь отнять — О, тогда, унося во Францию, Прежде вырви мое разбитое сердце Из развалины этого тела!» Но девица ему в ответ: «Его-то от тебя я и вызволю! А ты плачь, сколько хочешь, но не сули мне даров: И конь твой и щит и без того уже не твои. 35 Да хоть будь они и в твоей власти — Недостаточна такая мена: Ты сказал, что заточил Руджьера От дурного знака его созвездий? Но что предназначено ему небом, То или неведомо или неизбежимо! И тебе ли, не видев собственной беды, Прозирать судьбу твоего ближнего? 36 Не проси умереть: я не слышу просьб. А ежели впрямь ты ищешь смерти, То, будь целый мир наперекор, Сильный духом всегда в ней властен. Но пока ты жив — Раствори темницу твоим невольникам!» Так молвила героиня И с пленным волхвом двинулась к скале.

Он освобождает пленников замка,

37 Собственною скованный цепью, Шел Атлант, и она за ним, Все еще ему не веря, Хоть и был он подавлен и убог. Немного прошли они шагов, Как явилась в подножии расщелина, А за ней — ступени винтом Вверх до самого входа в замок. 38 Подымает Атлант с порога камень, Весь в странных чертах и тайных знаках, А под ним сосуды, имя им — урны, Из них шел дым, а внутри был огонь. Вдребезги дробит их колдун — и вмиг Кругом пустыня, безлюдье, глушь, Ни стен, ни башен, Словно замка на скале и не бывало. 39 Исчез волшебник, Как дрозд из сетки, Замка — нет, Узники его — на воле. Дамы и паладины Из хором очутились в чистом поле, И вздохнул не один, Что на воле уж нет того довольства. 40 Здесь Градасс, и здесь Сакрипант,[89] Здесь Прасильд, благородный витязь, За Ринальдом шедший из Леванта, С ним Ирольд, верный его друг; И вот видит прекрасная Брадаманта Желанного своего Руджьера, И он ее узнает, И идет к ней с приветным ликованием, — 41 Ибо любит ее Руджьер[90] Больше света, больше сердца, больше жизни С того самого дня, как пред ним скинула она шлем, И ранили ее в открытую голову. Кто и как — об этом долго рассказывать, Но искали они друг друга день и ночь В том лесу, дремучем и диком, А нашли только здесь и теперь.

но Руджьера он заманивает на гиппогрифа,