Помоги проекту - поделись книгой:
форму, но уже после обеда. Торт будет съеден, и до конца дня останется
совсем немного. Но это если повезёт, и мама с бабулей стряпают на кухне
и не услышат, как откроется входная дверь.
Разрабатывая план незаметного проникновения, я дошёл до дома, поднялся, осторожно открыл дверь квартиры и оказался в коридоре. В нос ударил
запах жареной куры. Я подумал, что это почти как день рождения или Новый
год, только без подарков. Ну, если не считать подарком новый портфель, без которого было не обойтись и который мне вовсе не нравился. Слишком
большой: такой в пору профессору в университете или доктору в больнице.
А красный кожаный пенал так и не купили, придётся ходить со старым
деревянным. Впрочем, может, оно и к лучшему: всё равно у меня нет
десятка разноцветных ручек и фломастеров, чтобы разложить их по всем
отделениям. В деревянный положишь одну ручку и пару карандашей - и он
уже полон.
В коридоре оказалось пусто. Повезло. Надо теперь быть тихим и быстрым.
Как придворные в покоях спящего короля. Я осторожно снял ботинки и, стараясь ступать бесшумно, пошёл к своей комнате.
“Артём”,- окликнула мама из залы своим показательно-любящим голосом.
Значит, у нас гости.
У мамы было несколько интонаций для моего имени. Первая -
раздражённо-наказательная. Это если я забывал поднять стульчак, и она
звала меня, чтобы указать на всю глубину моего падения, упрекнуть в
негигиеничности и попросить вымыть туалет. При звуках этого её голоса
никогда нельзя быть уверенным, что именно случилось,- если только я сам
заранее не знал, в чем виноват.
Вторая - вопросительно-требовательная. Если нужно вынести мусор или
почистить картошку для супа. Чаще всего такая интонация означала одно: надо немедленно всё бросить й Спешить помогать маме. Здесь самое
неприятное заключалось в невозможности предугадать, сколько времени
потребует выполнение её просьбы и когда я вернусь к игрушкам или урокам.
Она умела по-разному звать меня - к обеденному столу или если я слишком
далеко Отходил от неё в магазине.
Существовала ещё одна интонация, которая мне доставалась нечасто, заставлявшая по-особенному сжиматься сердце так, что хотелось зарыться
маме в подмышку и там заплакать. Её следовало заслужить - например, смастерить что-нибудь на уроках труда. Выпилить деревянное сердце из
фанеры и выжечь на нём специальным прибором “С днём рождения, мама”. И
тогда она могла неожиданно ласково посмотреть и произнести моё имя с
этой интонацией. Но мы уже давно ничего такого в школе не делали, так
что повода для этой доброты не было.
Показательно-любящий тон стопроцентно означал - у нас гости.
Меня не очень прельщала перспектива предстать перед гостями в
растерзанном виде, хотя в этом была и своя положительная сторона - по
крайней мере, затрещину получу не сейчас. Дорога в большую комнату
показалась бесконечной. Ноги налились такой тяжестью, что я их с трудом
передвигал, думая, что следующий шаг станет последним, и я вот-вот упаду
на каменные плиты замка. Но нет, надо идти - в большой зале ждала
судебная комиссия, которая вынесет решение по делу о моём падении. Ещё
теплилась надежда, что про меня забудут и удастся незаметно свернуть в
мою комнату и быстро переодеться,- но она вдребезги разлетелась от
нового окрика: “Артём, ну где ты там?!”
Я вошёл - и оторопел. За столом с бабулей и мамой сидел мужчина. Само по
себе обстоятельство это не было удивительным. Мужчины появлялись в нашем
доме не так уж редко. Одни приходили, исчезали, потом снова
возвращались. Другие ненадолго задерживались, затем уходили в никуда.
Они были разными, но все казались похожими друг на друга, словно братья.
При знакомстве со мной пытались поддержать беседу, задавали одни и те же
вопросы: как дела в школе, много ли друзей, хорошие ли оценки и кем я
хочу стать. Приходилось бурчать под нос, что дела нормально, друзей нет, спасибо, четвёрки, и я не знаю, кем хочу стать. Я вёл себя не слишком
любезно, чем, впрочем, подтверждал репутацию робкого мальчика, предпочитающего одиночество. Обычно после первого разговора они
ограничивались рукопожатием и вопросом “как дела?”, который не
предполагал ответа.
В общем, моё сегодняшнее удивление объяснялось не тем, что первого
сентября у нас в гостях был новый мужчина, а тем, что он сильно
отличался от остальных. Он был большим. Похожим на строителя. Или нет, на боксёра. Из-под водолазки выпирали огромные мускулы, на широких
плечах сидела большая голова с коротко стриженными русыми волосами. Шея
была такой массивной, что, наверное, потребовалось бы пять моих ладоней, чтобы её охватить. Черты лица тоже были какими-то объёмными, широкими, как у русского богатыря с картины Васнецова из учебника истории. Широко
посаженные голубые глаза, большой нос, полные губы - всё создавало образ
открытый и притягательный.
Он расположился на трёх четвертях стола, где могли поместиться две такие
семьи, как наша, заполнив собой эту большую, такую маленькую для него
комнату, а также всю квартиру. Локти на столе, голова повёрнута в мою
сторону.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами и как будто готов был
рассмеяться, потому что я глядел на него с нескрываемым удивлением. Я
забыл о порванной брючине и грязной форме.
“Что опять случилось?” - мой вид был настолько ужасающим, что мама с
трудом справлялась с раздражением, несмотря на присутствие гостя.
“Упал”,- пробормотал я. “Артём, иди переоденься, и за стол” - снова
показательно-любящий тон, в котором только я мог уловить грядущую бурю.
Я ушёл к себе. В своей комнате я чувствовал какую-то защищённость, даже
если учесть, что двери всегда были открыты, да и мама могла прийти в
любой момент. Это была небольшая длинная узкая комната, размеры которой
сильно сокращала стоявшая в ней мебель. Дверь находилась в торце
прямоугольника, напротив окна, выходившего на большой проспект, по нему
днём и ночью громыхали трамваи. К ним, впрочем, все привыкли и не
обращали внимания. Рядом с входом стоял коричневый платяной шкаф, где
лежало бельё и моя одежда, а сверху - игрушки, книги и ещё масса вещей, которые никто не доставал уже долгие годы. Между шкафом и окном
образовывался узкий проход, с одной его стороны - софа, а с другой -
секретер. Это была странная мебель, такую я ни у кого больше не видел.
Софа представляла собой конструкцию из фанеры с выдвижным ящиком и
шестью продавленными от времени зелёными подушками: три лежали плашмя и
три прислонялись к стене. Она могла раскладываться и становилась
достаточно широкой, но тогда загромождала всю комнату.
Секретер был тоже большой, основную его часть занимали книжные полки с
расставленными по цвету и размеру книгами. С одной стороны откидывалась
доска, превращавшаяся в длинный и очень удобный письменный стол. Внутри
имелись три полки с аккуратно разложенными тетрадями и учебниками. На
полу лежала красная ковровая дорожка с тёмно-зелёными полосками по
краям, ковёр висел и над софой. На окне стояли цветы, а единственный
незанятый мебелью участок стены был оклеен фотообоями с изображением
реки, протекавшей по осеннему сосновому бору.
Эта комната навсегда осталась такой, даже спустя многие годы. Никогда в
ней не появятся ни плакаты с рок-звёздами, ни теннисные ракетки, ни
велосипед, ничто другое, что могло бы сообщить: здесь живёт ребёнок или
подросток. Но ещё было далеко до тех времён, когда она начала вызывать
Поделиться книгой: