Андрияну Николаеву
О космос!.. В той далекой звездности Я не был — грешный и земной, Но — черт возьми! — летали в космосе Стихи, написанные мной. Их Николаев взял в ракету, Чтоб на досуге почитать, И двести с лишним раз планету Им выпал жребий облетать. На миг явившись к нам по вызову, Ответив центру на сигнал, Он томик мой по телевизору Земному шару показал. Мой век, не знающий предела… Когда, в какие времена Случалось так, чтоб залетела Книжонка в космос, Хоть одна! Пишу, как будто сказку выдумал, Как будто волю дал мечте, Мне б даже Пушкин позавидовал. Верней, не мне — Той высоте. В одном мое большое бедствие, Одной встревожен я бедой — Как мне добиться соответствия Моих стихов с той высотой? 1971 «Чем же отличается…»
Чем же отличается Гениальный художник от бездарного? В жизни гениального художника Бывает такая минута, Когда он чувствует себя бездарным, В жизни бездарного художника Такой минуты никогда не бывает. 1963 «Гулять, обедать — просто так…»
Гулять, обедать — просто так В часы протяжного покоя. А белый лист — как белый флаг Опять проигранного боя. Рванись, строка, из-под пера И разогрей сердцебиенье, Моя счастливая пора, Мой отдых до изнеможенья! 1958 «Вот кактус, разве он цветок?..»
Вот кактус, Разве он цветок? На бугорке земли шершавой Нелепо скрюченный виток Колючей проволоки ржавой. Однако даже он и тот Однажды вдруг в степи безбрежной Цветет, да как еще цветет, С какой доверчивостью нежной!.. Спит красота в любом из нас. Мы все красивы от рожденья — Однажды, вдруг, хотя б на час Или хотя бы на мгновенье. Спит красота. И жаль мне тех, В ком глухо спят ее порывы, Тех, кто ушел от нас навек, Не зная, как они красивы. 1966 У статуи Венеры
Нет, ее красота Не творенье всевышнее! Так с какой же она Снизошла высоты? Взяли камень, Убрали из камня все лишнее, И остались Прекрасные эти черты. Жизнь моя, Я тебя еще вроде не начал, Торопился. Спешил, Слишком редко Встречался с тобой. Я троянскую Хитрую лошадь удачи, Словно дар, принимал И без боя проигрывал бой. Но с годами не стал я Внутри неподвижнее. В каждой жилке моей Ток высокой мечты. Взять бы жизнь, Удалить Все неглавное, Лишнее. И останется гений Ее красоты. 1960 Итак, чемпионат!
Итак, чемпионат Пришел на пражский лед. Какую из команд Он ныне изберет. Кому готовит он Почетный пьедестал, Да так, чтоб стадион Как буря, грохотал. Накаты чьих атак Повергнут в трепет нас. Чей будет поднят флаг Потом в победный час? Хранит чемпионат До схватки главной той Награду из наград — Секрет свой золотой. Чье превосходство сил Он ныне утвердит… Но кто б ни победил — Пусть дружба победит! Прага, хоккей-78 Тот миг
Когда и как он наступает, Тот миг, который так красив, В тот миг команда обретает Всепобеждающий порыв. В тот миг в согласье все движенья, — Уже ничто не страшно нам,— Пришло святое вдохновенье Не к одному — ко всем бойцам. Все замыслы и заготовки На ратном поле ледяном, Года железной тренировки Сказались в миге том одном. В тот миг предельного таланта Судьба игры предрешена — Твоих соперников команда, Хоть и сильна, побеждена. И ощущая поле боя, Победу нашу торопя, Я понял, что это такое Хотя б на миг найти себя. Вена, хоккей-77 «Да, мы со льда ушли с почетом…»
Да, мы со льда ушли с почетом. Но, если здраво рассудить, Мы победили с меньшим счетом, Чем можно было победить. Когда противников своих Теснили, полем всем владея, Играли мы сильнее их И все ж чуть-чуть себя слабее. Полупобеда тем страшна, Что в ней лукавство утешенья, Хоть завтрашнее пораженье Уже таит в себе она. Вена, хоккей-77 На Венском стадионе
Хоккей! Стремительность мгновений, Прорыва Скоростной зигзаг И эта ломанность смещений, То отступлений, то атак. Внезапный острый росчерк пасса, Восторга яростный раскат. И над рядами вдруг плакат: «Ребята! Шайбу для Донбасса!» И это здесь, в далекой Вене. Слова, как стайка голубей, Что посланы друзьями всеми С просторов Родины моей. Вена, хоккей-77 Когда судья несправедлив…
Свисток судьи… Не прав судья! А мы прорвали цепь защиты. И вот, как крылья, перебиты Прорыва мощные края. Пропал запал. Погас порыв. Утих атаки жаркий праздник. Когда судья несправедлив, Он всех противников опасней. 1978 «Рывок! И штангу выжал он…»
Рывок! И штангу выжал он Великой мощью рук и торса. А новый вес, как эшелон, Уже поставлен на колеса. Его возьмет другой атлет. Предела весу штанги нет. А я о том подумал снова, Что нет предела весу слова. 1976 «Любой талант…»
Любой талант Под старость очевидней. Мне б испытанье старостью Пройти. Мне есть кого любить И ненавидеть, С кем счеты запоздалые свести. Второй мой тайм. Дыхание второе. Другой режим Теперь необходим… О, высшее волнение Покоя — Жить всею жизнью, А не днем одним! 1965 «Нету у графоманов…»
Нету у графоманов Свободных минут — Есть они У известных поэтов. Графоманы Пакеты в редакции шлют И никак не дождутся ответов. Поднимаются ночью, Тайком от семьи, И мостят Свои строки тернисто. И тайком от семьи Тратят средства свои Не на девушек — На машинисток. Шлют свои бандероли Опять И опять, И не спят, И рискуют, И смеют. Как им нужен Божественный дар — Не писать, Но они Не писать Не умеют!.. Как обидно и горько звучит: Графоман — Для поэта и для музыканта! Графоман — Это труженик, Это титан, Это гений, Лишенный таланта. 1963 «Я поэт для читателей…»
Я поэт для читателей, Не для поэтов. Я не жду от поэтов Особых похвал. А когда-то Под говор вокзальных буфетов, На почтамтах, В метро Я стихи им читал. Я хватал их за пуговицы Убежденно, Я неистово, нервно Дымил табаком. Но товарищ хвалил Как-то так отчужденно, Будто думал при этом О чем-то другом. А потом оживлялся, Коль речь заходила, — Где, когда и какую Он рифму нашел, И глядел мне в зрачки, Будто мерился силой, Будто два наших локтя Впечатаны в стол. Нет, не ради себя Я хочу быть старателем. Я пишу для читателя. Хоть одного. Если есть у поэта Тот редкий талант — Быть читателем, Я пишу для него. 1964 «Поэт, будь в замыслах огромен…»
Поэт, будь в замыслах огромен. И не в застольной похвальбе, — В одном ты свято будь нескромен — В непримиримости к себе. Возьми одно из самомнений, Что для людей трудней всего, — Суди себя, как судит гений, Держи равненье на него. О, комфортабельная скромность. Мол, Блоком я не родился,— Так к черту дерзость и рискованность! С меня посильный спрос, друзья! Не жди поблажки и отсрочки. Ты жив! Итог не подводи. Идти вперед с конечной точки — Для всех живых назад идти. И если нету драгоценной Строки сегодняшней твоей, — Что стоит слава жизни целой? Как самозванец ты при ней! Венчают лавры твой затылок, Но, дорогой, ты все равно Живешь продажею бутылок, Тобою выпитых давно! Поэт, будь в замыслах нескромен. Не уставая рисковать, Ты не коня в кузнечном громе — Сверчка попробуй подковать! Ты жив! Ничто тебе не поздно, И этим Блока ты сильней, Твой возраст, твой всесильный возраст, Как космос дан тебе — Владей! И, ощущая неуемность, Лишь с самой дерзкой высоты, Ты вдруг поймешь, отбросив скромность, Как мало в жизни сделал ты. 1961 Его рождения весна
Как замечательно, друзья, То, что предмайскою порою, Весною, Именно весною В России Ленин родился! И в пору вешнего цветенья Мы празднуем на всю страну Не только день его рожденья — Его рождения весну. Весну, что началась от съезда, С больших деяний началась, Какое славное созвездье Великих дат весной как раз! Полет гагаринской ракеты, И Первомай, и День Победы — Святое наше торжество Все эти праздники планеты — Весна рождения его! 1975 О тех, кто брал рейхстаг (героическая поэма)
1 От всей войны, от всех утрат, От дымных ветров Осталось триста шестьдесят Последних метров. Всего лишь триста шестьдесят До стен рейхстага. Одна атака нам нужна, Одна атака. Смертельных триста шестьдесят. А за плечами Война, огромная война С ее боями, И Сталинград, и Ленинград В крови рассветов. И вот — лишь триста шестьдесят Последних метров. Они свинцом иссечены. Ты в этой схватке Дойди живым до той стены.— И все в порядке. И ты вернешься в отчий дом К жене и детям, Живи хоть сотню лет потом На белом свете. 2 А враг и вправду озверел. Ну, да — еще бы! Он от отчаянья так смел, От смертной злобы. Вцепился в горло кирпича, Засел в рейхстаге. Животный страх, страх палача В его отваге. Стране измученной своей Вцепился в горло, Когда он гнал на фронт детей Жестоко, подло. Мне не забудется оно, Нет, не легенда, — Документальное кино, Дней давних лента, Где Гитлер — злой комедиант, Что на парадах Все клялся — «Киндер!» «Фатерлянд!» — В своих тирадах. С потухшим взглядом мертвеца, Вдоль всех скользящим, На гибель отправлял юнца Перстом дрожащим… Перед историей ответ Теперь он держит… 3 Гром канонады. Свет ракет. И вой, и скрежет. Дождались бы жена, и мать, И дочь в кроватке. Как это страшно — умирать В последней схватке… От всей войны, от всех утрат, От дымных ветров Осталось триста шестьдесят Последних метров. Земля вокруг обожжена. Бьют минометы. И каждый метр, как вся война, Ее все годы. 4 Не так уж много было их, Тех, что в атаку В последний час, в последний миг Рвались к рейхстагу, Когда жгли небо добела «Катюш» расчеты. Рейхстаг не армия брала — Всего лишь роты. Броском, ползком они дрались На смертной трассе. Меж ротами оборвались Прожилки связи. Нет связи ни с одним КП, Нет связи с миром, И каждый воин сам себе Стал командиром. Он под огнем один за всех Решал задачи, Как полководец и стратег Своей удачи. Да, по количеству солдат Был штурм рейхстага Не то, что бой за Сталинград. И все ж, однако, Сраженья всей войны святой Четырехлетней Мы все вели за этот бой, Наш бой последний: Под Сталинградом, и в Крыму, И под Каховкой, И были залпы все к нему Артподготовкой. И все войска вошли в состав Тех рот и взводов, Святой порыв свой им отдав И мощь походов. И даже тот, кого наш враг Считал убитым, К рейхстагу рвался в их рядах По камням битым. И стали тысячи часов Одним мгновеньем, Смертельных тысячи боев — Одним сраженьем. И всю войну прошел солдат Страны Советов За эти триста шестьдесят Последних метров. 5 И вот ворвался он в рейхстаг, Наш русский парень, И снова бой за каждый шаг, За каждый камень. За каждый лестничный проем, За каждый выступ, Что, словно крепость, мы берем, Идя на приступ. Грохочут залпы тяжело, Как брызги, стекла… Плечо осколком обожгло, Кровь хлещет мокро. Ни грамма ваты, ни бинта, И все ж — да что там! — Нет, не оставит он поста За пулеметом. К стене прижался тем плечом, Весь бел под каской, Зажата рана кирпичом, Как перевязкой. Он в тыл отсюда не уйдет В час долгожданный. И хлещет жарко пулемет, Как кровь из раны. 6 Теперь О самом дорогом — О нашем Знамени Победы. Ведь в каждом стяге полковом Нам виделись Его приметы. И все ж мы верили молве, Что не в Калуге, Не в Рязани — То Знамя именно в Москве Шьют из особой, Дивной ткани. Старались мы определить В запале нашей детской веры И бахрому его, и нить, И грандиозные размеры. Когда, ж мы вышли на рейхстаг, Когда рвались к его колоннам, Наш каждый взвод Держал свой флаг Пока что скромно зачехленным С надеждой тайной, что в дыму, В огне израненной планеты Случится именно ему Стать главным Знаменем Победы. Сатин тех рядовых знамен, Как небывалая отвага, Не к куполу был прикреплен, К колоннам вражьего рейхстага. Алели флаги те в ночи, Еще достойно не воспеты, — Живые, первые лучи Большого Знамени Победы. И наконец взошло оно! Над куполом затрепетало, Так высоко вознесено, Что вся планета увидала! Казалось бы,— простой сатин, А излучает столько света. Да, после всех лихих годин Как хороша она — Победа! 7 Когда почти что весь рейхстаг мы с боя взяли, Когда, как в преисподней, враг Засел в подвале, Фашисты зданье подожгли. Чтоб стерло пламя Хотя б на день с лица земли Победы Знамя. Горят крепленья потолка, Паркет, бумаги. Воды — за сутки ни глотка, Сухие фляги. Горят шинели до ремней, Сукно дымится. Шнурки обугленных бровей, В ожогах лица. Как выжить в пламени таком, Где камень плавится! Руками голыми с огнем Попробуй справиться! Вздымалось пламя к потолку, И шквал пожара Служил прикрытием врагу Для контрудара. Из каждой щели, из двери, Как бы по знаку, Враги снаружи и внутри Пошли в атаку. Приказ: немедля отступать, Оставить зданье, Но стяг Победы как отдать На поруганье! Да, отступали мы не раз, От дыма седы, Но отступить бойцу сейчас, После Победы?.. Он драться будет до конца, Штыком, гранатой, В огне, скрываясь от свинца За мрамор статуй. При этом шутит за спиной Вильгельма: Мол, заслоняй меня собой От пули, шельма! У кайзера нелепый вид, Поскольку косо Немецкой пулею отбит Кусочек носа. …И выжил, выстоял солдат Страны Советов, Прошедший триста шестьдесят Последних метров. 8 Весь фронт об этом говорил, Дивился диву, Как рядовой боец дарил Часы комдиву. Часы особые притом, Часы — трофеи, Те, что хранятся под стеклом Теперь в музее. Не мог комдив Шатилов их Себе оставить,— Смысл государственный был в них, И смысл и память! Вот что поведал нам комдив: — Тот склад с часами, Точнее, часовой архив Был найден нами. Солдаты в ставке склад нашли И удивились: Часы давным-давно не шли, В шкафах пылились. Задумал фюрер их вручать Своим воякам В Москве. И, надо полагать, С почетным знаком. Когда же немцев мы в те дни Остановили, Остановились и они, — О них забыли. Теперь никто из тех господ, Кто ждал награды, Их механизм не заведет, — Не те парады! Не по эсэсовским часам. В том суть, что ныне Они достались русским, нам, В самом Берлине. Они историей сданы В архив в итоге, Часы проигранной войны, Как хлам эпохи! 9 …Едва отхлынул бой, едва Остыло зданье, В нем в честь такого торжества Шло партсобранье. Те незабвенные часы Достойны саги. Вступали в партию бойцы. И где? В рейхстаге! Пусть красный стяг, что реет тут, Пусть цвет Победы Домой отсюда унесут Их партбилеты. Рейхстаг в развалинах, в дыму, В ожогах лица… Да, есть за каждого кому Здесь поручиться. Солдат, он так отгоревал За годы эти! Однако хлеб свой отдавал Немецким детям. Те метры, что прошел солдат Для счастья наций, Лежат, как триста шестьдесят Рекомендаций! 10 Стою у сумрачных колонн, Огнем омытых. Звучит сквозь годы гимн имен На серых плитах. «Мы из Москвы пришли сюда…» «Мы из России…» Фамилии и города Свои, родные. Они коснулись древних плит, Как мощных клавиш, И, как орган, рейхстаг звучит, И ты, Германии гранит, Нас, русских, славишь! Гранит Германии, ну что ж, Не в той твердыне, Еще себя ты обретешь В ином Берлине. Во имя лучших тех годов Звучит, как выдох, Хорал имен и городов На серых плитах. 1974 
Из старой тетради
«Ее все чаще стал я доставать…»
Ее все чаще стал я доставать, Все чаще перечитывать с годами, Потрепанную общую тетрадь С моими полудетскими стихами. Придирчиво я всматриваюсь в них. Свидетели мной прожитых мгновений, Вернее, фотоснимки тех моих Ребячьих мыслей, робких вдохновений. Их ощущая всем своим нутром, Стараюсь я юнцом себя представить… Так хочется сегодняшним пером Свой давний стих беспомощный поправить. Расшевелить в нем строки, раскачать, Как «Москвича», застрявшего в кювете. Наития мальчишеские эти Сегодня как бы заново начать. Кому-то гнев свой давний докричать. В любви подруге школьной объясниться. Пусть зрелость с юностью соединится. Какая драгоценная тетрадь! Так пусть вернется то, что отошло, Вернется вместе с давними стихами. Карандашом, отточенным годами, Переписать бы юность набело! 1978 Первые стихи
Мчится поезд издалека, Мчится быстро И легко, Дым кружится И летает, И несется далеко. Едет папа, Едет к Коле, Едет к сыну своему. И подарки дорогие Он везет ему. Так начинается тетрадь Из материнского комода. Свой стих не мог я записать — Мне было лишь четыре года. Записан мамой этот стих — Ее рука в тот вечер долгий Коснулась детских слов моих, Как озорной сыновней челки. Пусть так наивна та строка, Что в раннем детстве Зазвучала, Я, как река от ручейка, От той строки Беру начало: В хатке под соломой Бабушка сидит, А в окошко дождик Тихонько стучит. Свечка в полумраке Малый свет дает, Бабушка Прасковья Свой рассказ ведет. Слушал я все сказки Бабушки моей Про зверей, Про леших, Про богатырей. Вот уже и свечка Стала догорать И под сказки эти Стал я засыпать. …Какой волшебник Положил Мне под подушку эти строки? Мой первый стих, Он предрешил Все мои годы, Все дороги. 1978 У шалаша
У шалаша Столпились русые стога, Тиха Росистая зеленая поляна, Разлив Холодного вечернего тумана Окутал Дальние, крутые берега. Колышет Шаловливый ветерок Ленивую листву лесную, Горит костер, И медный котелок, Побулькивая, Весело воркует. Двурогий месяц Выплыл в небеса, Наполнен воздух Ароматной влагой, Задумчиво Склонившись над бумагой, Ильич Без устали писал. А там, вдали, Туманный Петроград, Где люди Слово ленинское ждали, И вождь писал До раннего утра, И строки, Как знамена, Вырастали. 1937 Поезд
Рощи, Поля, Где осенняя тишь. Поезд, Куда ты Все время спешишь? Там, За окном, В перестуке колес Только мелькание Трав И берез. Где бы я ни был, Вокзалы одни — Те же перроны И те же огни. Тронется поезд, Дрогнет вагон, В окнах Мелькнет Запыленный перрон. Кружка Вокзального кипятка — Все, Что останется От городка. Нет. Если б только Хватило бы сил, Всю бы страну Я пешком исходил. 1937 Суворов
Трещал под ветром Холст палаток, Ночной туман Был дымно-сер. Всю ночь Рассказывал солдатам Смешные сказки Гренадер. Но вот затеплился далече Голубоватый свет утра. Сутуля старческие плечи, Сидел Суворов у костра. Он ел дымящуюся кашу Походной ложкой жестяной. Пускай зовут его Фельдмаршал, Но сердцем он Солдат простой… Поднялся день, Сырой, дождливый, Чуть осветив вершины Альп. Поток кипучий Белогривый, Срывая камни, Мчался вдаль. Седой прибой Мохнатых тучек Лизал уступы Диких скал, И ветер, Рыская по кручам, Голодным волком Завывал. С утесов снег метель сметала, Взвиваясь По тропам крутым. Когда-то здесь, По этим скалам, Шел Ганнибал На грозный Рим… Взметнулись Гордые знамена, И заиграл трубач «Поход», По горным Неприступным склонам Шеренги двинулись вперед. Неутомимый, пылкий, скорый, На смелый штурмовой удар Свои полки Ведет Суворов Через суровый Сен-Готард. 1938 Верба
Идя из северных сторон Далекого степного края, Ласкает вербу Тихий Дон, Под низкой кручей протекая. Кипучий, буйный и седой, Он в майский дождь, в шумящий ветер Срывает пенною волной С ее ветвей весенний цветень. Отдав ему весну свою, Она не знала и не знает, Что, может быть, в другом краю Он иву тонкую ласкает. 1938 Гололедица
Час разлуки Ближе, Ближе, До вокзала Сто шагов. Как сейчас я ненавижу Резкий посвист поездов. Звезды, Встреч нам не пророчьте, Сад, Нас в гости не зови, Ведь осталось Только почте Быть посредницей в любви. Мы одни. Лишь ветра удаль, Гололедица дорог Да метели Белый пудель С визгом Крутится у ног. Скользко, Скользко… Вечер тусклый, Так прижмись Ко мне плотней, На подъеме И на спуске За меня Держись сильней. Так и там, В краю далеком, Если будешь Одинокой Или, может быть, Как знать, В сад С другим Пойдешь гулять, Ты почувствуй Эту руку, На нее Ты обопрись. В гололедицу-разлуку Не споткнись, Не оступись. 1940 Восточные мотивы
Быть равнодушным к близким — грех. И пить вино без меры — грех, Неверность — грех. И леность — грех. Неоткровенность в дружбе — грех. Но самый больший грех из всех В том, что я день спокойно прожил, Что ни один подобный грех Меня сегодня не встревожил. 1940–1975 Лермонтов
О, Лермонтов… непостижимо это. Над ним сам дух пророчества витал, Когда поэт в стихах «На смерть поэта» Свою дуэль и смерть предугадал. Он едет в ссылку степью да лесами Навстречу скорой гибели своей, И рассыпается лихими бубенцами Тоска дорожных, однозвучных дней. О, как ему на свете одиноко! С людьми он неуживчив, ядовит. Лишь Пушкина, как бога, как пророка, Сняв бережно с креста, Боготворит. Боготворит С такою болью нежной, Что только он мог выразить ее, Предчувствуя в его судьбе мятежной И гибель и бессмертие свое. 1940–1978 «О чем же сперва?..»
О чем же сперва? О подростке, Который стоял И стоит На летнем ночном перекрестке, Стоит И на окна глядит. Ни памятник он, Ни скульптура, Так что ж С ним случиться могло? Глядит он Влюбленно и хмуро И как бы читает стекло. А за переплетом оконным, Судьбу свою не торопя, Спит девочка, Спит отчужденно, Сны видит сама для себя. Но все ж он дежурит нелепо, Забыв огорченья свои, Под звездами южного неба, Под окнами первой любви, О чем же потом? О поэте, Хоть не был он Рифмам учен, Но все же в ростовской газете Впервые свой стих он прочел. Свой стих О героях-папанинцах, Затерянных в северных льдах… Таким на года он останется Со свежей газетой В руках. О ком же еще? О вожатом, Ему восемнадцатый год, По улице шел он С отрядом. Он так до сих пор и идет. О, память! На всех перекрестках, Где юность ходила моя, Остались живые подростки, Их много, и все это — я! 1940–1949 «Меня соседка угощала супом…»
Меня соседка Угощала супом. Включает радио. Вдруг голос в тишине… Каким я был тогда Мальчишкой глупым,— Я в первый миг Был даже рад войне. Хоть горе ощущал я по наитью, И все же, сам не зная почему, Был рад невероятному событью, Верней, своей причастности к нему. Был рад тому, что сразу стану взрослым, Уйду на фронт вершить свой правый суд, Назло всем вражьим пулям смертоносным, Которые в меня не попадут. Но эта радость — Только лишь минута, Всего минута детская одна. Как за нее безжалостно и люто Четыре года Мстила мне война. 1945 «Внезапный залп…»
Внезапный залп Средь мирной тишины. Внезапная бомбежка на рассвете… Так начался он, Первый день войны, Такой, что не бывало на планете. Еще вчера У каждого был свой Обжитый дом, Была своя работа. Наш дом отныне на передовой. У всех одна судьба — Судьба бойца-народа. И были мы Так свято сплочены, Что, несмотря на горести и беды, Тот самый тяжкий, Первый день войны Был днем начала будущей Победы! 1976 Новогодний подарок
Быстроглазый Мальчишка курносый Целый вечер Письмо выводил. Он бойцу посылал папиросы А в коробку Записку вложил: «Друг-боец! Получи И с любовью Ты родную Кубань Вспомяни, Папиросы Кури на здоровье, А коробку На память храни. Поздравляю тебя С Новым годом, Шлю тебе Пионерский привет И прошу я, Как будешь свободен, Напиши Мне скорее ответ». И посылка В окопы попала, И записку Боец прочитал. Он с улыбкой На кратких привалах Папиросы свои доставал. После боя, Усталый, Промерзший, В злую вьюгу, В морозную тьму Зажигал он Огонь папиросы И теплей становилось ему. 1941 «Твержу в окопе рифмы снова…»
Твержу в окопе рифмы снова. О, прелесть стихотворных строк. Нет ничего превыше слова. И все же, Если бы я мог, Из этих строк, Во мне звучащих, Зовущих ближнего любить, Один костыль, Но настоящий В опору раненому сбить. 1943 Солдатский перекур
(из фронтового юмора)
Наглядное пособие
Учитель Строгий и суровый Ответом Фрица Поражен: Впервые Фриц тупоголовый Урок запомнил хорошо. — Ты назови Порты на юге, Что задавал вам на урок.— С улыбкой Смотрит Фриц на брюки И вспоминает: — Таганрог! — Гляди на карту, Отвечая, При чем же здесь Твои штаны? — Я из-за них И город знаю — Оттуда Присланы они. Еще один Мне был известен (на ноги смотрит), Позабыл!.. Одесса! Вспомнил я. В Одессе Отец ботинки раздобыл. Портов на юге Много главных. Но лучше всех Я помню Керчь,— Под ней Отца Совсем недавно Сразила Русская картечь! Весеннее подкрепление
Берлинский Сумрачный вокзал Солдат В Россию провожал. В путь За вагоном шел вагон, Уныло Плелся эшелон. В вагоне первом Сущий ад: Пищат, Кричат, Ревут, Вопят, «Хотим домой!» — Твердит отряд Безусых Плачущих солдат. Второй вагон, Как гроб, Молчит. Он рад кричать, Да не кричит: В нем едет Взвод глухонемых — Солдаты Славные из них!.. В вагоне третьем Древний полк — Из старцев Тоже вышел толк! Ревматик Фридрих Альденброк Лет шестьдесят Живет без ног. Врачи решили: «Подойдет — Без ног Никак не удерет». Берлинский Сумрачный вокзал Солдат В Россию провожал. В путь За вагоном шел вагон, Уныло Плелся эшелон. Начало и конец
Как дела свои исправить, Гитлер Вмиг сообразил: Он решил Себя поставить Во главе Немецких сил. Но врагам Не легче стало, Гонит немцев Наш свинец. Это грустное начало Так похоже На конец! Немецкая колыбельная
Я тебе порой ночною Песни все пою. Спи, младенец. Что с тобою? Баюшки-баю! Скоро утро, Час рассвета. Перестань кричать! Ты не можешь Спать раздетым? Надо привыкать. Сбор вещей Идет в Берлине, — Есть такой приказ. Наволоки И простыни — Взяли все у нас. И твои пеленки Тоже — Их на фронт пошлют. Глупый, Радоваться должен, Слез не надо тут. Нужно спать спокойно ночью, Вилли, замолчи. Если уж кричать ты хочешь, «Фюрер, хайль!» Кричи. 1942 «В чужой, далекой стороне…»
В чужой, Далекой стороне Погиб ты В том году. Так написали с фронта мне. А я тебя все жду. О мертвом погрустит жена, Забудет через год. Им, мертвым, верность не нужна, Ведь жизнь свое берет. Нет! Буду я тебя любить Живым назло судьбе, Чтоб этим право сохранить Быть верною тебе. Я жду. Как будто вот сейчас Ты должен вдруг войти, Я все хочу средь сотен глаз Твои глаза найти. Шаги услышу за окном — Дыханье затаю. Я в каждом кителе морском Твой китель узнаю. На стол твой письменный гляжу — Свидетель мирных дней,— Пылинку каждую спешу С него смахнуть скорей. Твои я письма все берусь Читать одна в тиши, И пусть их знаю наизусть, Они всегда свежи. Пусть пожелтели их листы, Бумага пусть стара, А мне все кажется, что ты Писал их лишь вчера, Что ты ответ с тревогой ждешь — Ждешь, А ответа нет. Я понимаю, глупость, ложь! И все ж Пишу ответ. Ответы… Целая тетрадь! Да вот куда их слать… Тебя я так привыкла ждать Что не могу не ждать. 1944 «В века, запрятанные временем…»
В века, Запрятанные временем, Когда язычник Умирал, В его могилу Клалось племенем Все, Чем живой он Обладал — Кольчуга, Лук И стрелы меткие, Чтоб там Врага он мог разить. Убить жену, Решалось предками, И с ним в могилу положить. Пускай за ним идет доверчиво, Чтоб быть с ним вместе, Пусть умрет, Ведь на земле Ей делать нечего, Коль он к себе ее зовет. По простоте своей не ведая, Как дик и страшен Их закон, Так войны встарь, Поверьям следуя, Лишали жизни Юных жен. Рубя Лебяжье тело белое, Гася Веселых глаз разгар, Все то, Что землю светлой делает, Они швыряли мертвым в дар. Века С языческими нравами В туман забвения ушли, Могилы те степными травами, С землей сровнявшись, поросли. Но на Руси, Как в старь забытую, Был чтим незыблемый завет, Коль муж убит — Жене убитого На этом свете Места нет. Ей на гуляния хаживать, Ей хороводы не водить, В монастыре угрюмом заживо Ее должны похоронить. Должны ее свободу вешнюю, Как в цепи, в траур заковать, Оставить жизни плоть безгрешную, А душу мертвому отдать. Себя бессонницами мучая, Удел вдовы грустить в ночах, Чтоб у нее печаль горючая Не высыхала на очах. А коль она чуть-чуть забудется, Ей станет на сердце легко, Вокруг зашепчутся, нахмурятся — Ее осудят жестоко. Нет, Если в завтрашнем сражении Подкосит смерть Меня в огне, Я не хочу, Чтоб в заточении Ты горько плакала по мне, Чтоб света белого не видела, Забыла все, От всех ушла, Чтобы судьбу возненавидела, Чтоб жизнь навеки прокляла. Нет, если так случится Вскорости, Мы жизнью жертвуем своей Не для поминок, Не для горестей Любимых жен и матерей, А для того, чтоб кровью жгущею Страданья смыть с лица земли, Чтобы победу все живущие За нас отпраздновать смогли. 1944 «Есть полоса…»
Есть полоса Над крутояром, Черным-черна На ней земля, Степным пожаром Обожжена. Где цвел осот, Где прежде пели Перепела, Где васильки Во ржи синели — Зола, зола. Но как-то раз Сквозь пыль И пепел, Что сер И сед, Пробил Упрямый, тонкий стебель Лазорев цвет. И робко вспыхнул Светлой, зыбкой Голубизной. Сверкнул, Как первая улыбка Вдовы седой. 1945 Бинокль
