Любой из нас большой актер, Что самого себя играет. Большой актер, но до тех пор, Пока он сам того не знает. 1976 «Идет по улице — вослед ей смотрят все…»
Идет по улице — вослед ей смотрят все. Ее супружеская строгость безупречна. И все ж красива так, что в той красе Есть вроде подозрительное нечто. Какая чушь! Подумал я невольно, Да неужели красота крамольна! 1974 «Как малодушно женщин ревновать…»
Как малодушно женщин ревновать, Мол, лишь она в обмане виновата. Себя винить трудней и признавать — Сам виноват, Ошибся в ней когда-то. 1974 «Кого-то кто-то разлюбил…»
Кого-то кто-то разлюбил. А знаешь, что это такое? Сгорел Содом. Погибла Троя. Пал целый мир, что так прекрасен был. 1976 «Поверь, ты хочешь не ее вернуть…»
Поверь, ты хочешь не ее вернуть, А то, твое, что с ней тебя связало: Порыв свой, благородство, в этом суть, — Вернуть свое прекрасное начало. 1974 «Нет, сегодня не те времена, что б там ни говорили!»
Нет, сегодня не те времена, что б там ни говорили! Прохожу по ростовским бульварам родным… В сорок пятом году все девчонки красивыми были. Почему? Потому что я был молодым. 1974 «В любом мужчине…»
В любом мужчине После сорока В шестнадцать лет Я видел старика. Чем больше я живу на свете И чем белей мои виски, Тем для меня становятся моложе Все старики. 1974 «К нам увлечения приходят вновь и вновь…»
К нам увлечения приходят вновь и вновь, Тропинок много, но они не веха. Страсть — только вспышка. А любовь, Любовь, как мать, одна у человека. 1974 «В молчащем взгляде синий зов таится…»
В молчащем взгляде синий зов таится. Заговорит — и все померкло в ней. О, как легко красивою родиться, Красивой быть значительно трудней. 1974 «Так любит, что часами рада…»
Так любит, что часами рада Глядеть с мольбой в глаза твои… Ей просто выйти замуж надо При честной помощи любви. 1976 «Хотя бы в ту…»
Хотя бы в ту, Мне незнакомую совсем, Влюбиться так, чтоб ось земли сломалась, Неистово, волшебно… А зачем? Зачем — Вот слово окаянней всех дилемм. Зачем? Что это — мудрость? Или старость? 1974 «Любовь выклянчивать — наивность…»
Любовь выклянчивать — наивность, Что на беду обречена. Любовь — она и есть взаимность, Но до чего ж редка она! 1975 «Когда нет тебя рядом…»
Когда нет тебя рядом, Болит пустота. Так болит, Как рука, Что ножом отнята. 1978 «Знаешь, любовь моя…»
Знаешь, любовь моя, Нету такой черты, Где же кончаюсь я, Где начинаешься ты. 1978 «Любовь такая ж редкость…»
Любовь Такая ж редкость, Как талант. Все, Как в насущном хлебе, В ней нуждаются. Но старосветские помещики Рождаются Не чаще, Чем Есенин и Рембрандт. 1962 «Любовь восславил не один пиит…»
Любовь восславил не один пиит, При этом оставляя без внимания, Как будни, дар взаимопонимания. А жизнь как раз из будней состоит. 1974 «О, как нам часто кажется в душе…»
О, как нам часто кажется в душе, Что мы, мужчины, властвуем, решаем. Нет! Только тех мы женщин выбираем, Которые нас выбрали уже. 1969 «У всякой ревности, ей-богу, есть причина…»
У всякой ревности, ей-богу, есть причина, И есть один неписаный закон: Когда не верит женщине мужчина, Не верит он не ей — в себя не верит он. 1969 «Я не сторонник репрессивных мер…»
Я не сторонник репрессивных мер К тому, чья слишком влюбчива натура. Пронзает жертву он стрелой Амура, Но есть любитель женщин браконьер. 1976 «С плохими мужьями целебны разводы…»
С плохими мужьями целебны разводы. Об этих мужьях с облегчением жены потом говорят. Хороших мужей при разводе бранят и винят — Никак не простят им своей виноватой свободы. 1978 «Не знаю, сколько жить еще осталось…»
Не знаю, Сколько жить еще осталось, Но заявляю вам, Мои друзья,— Работу Можно отложить На старость, Любовь на старость Отложить нельзя. 1974 «Я рад расставаться с любимою, с нею…»
Я рад расставаться с любимою, с нею, Когда моя песня к народу из дома спешит. Хорошую песню все люди считают своею, Плохая — лишь автору принадлежит. 1977 «Не под крылом домашней крыши…»
Не под крылом домашней крыши, А улетев из-под него, Встречаю в городе Париже Я день рожденья своего. Брожу — тревожный, озабоченный — По шумной улице ночной С моей поэмой неоконченной, Что по пятам идет за мной. Проходят мимо парижане, Порой задев плечо строки, И все-таки, как на экране, Они при этом далеки. Пожар витрин, реклам и окон, Париж в движении таком, Что нескончаемым потоком Машины движутся пешком. И я подумал с грустной болью: Париж — краса планеты всей. Как же могли его без боя Отдать врагу — бери, владей?! Ведь выстоял в огне блокадном Советский город Ленинград. Так что ж, француз на поле ратном В час тяжкой битвы — не солдат? Нет! Не забыть те дни и ночи, Когда столетие назад В крови, в огне Париж рабочий Был так похож на Ленинград! И будет свято помнить русский, Что здесь впервые прозвучал Рожденный на земле французской Наш гимн — «Интернационал». Язык французский тем мне дорог, Что он по гимну нам сродни. Но кто же предал вольный город И в прошлый век и в наши дни? Как яркие обложки книги, Витрины. Тысячи витрин. Он здесь, он рядом, многоликий, Приличный с виду господин. Входили в город вражьи танки, Он жадно думал о своем: Не потерять бы франки, франки… Что ж! И при бошах проживем. И понял я как бы впервые: Мне было легче воевать, Поскольку, кроме всей России, Нам было нечего терять. Нет, не бистро, не стойка бара, Не магазинчик, не лабаз — Шестая часть земного шара Была у каждого из нас. …И понял я в ту ночь, как счастье, Как день рожденья своего, Смысл пролетарской нашей власти, Судьбу народа моего. 1970 «Осторожно, дети!»
Зеленеют скверы В свежем летнем лаке. Едут пионеры В подмосковный лагерь, И, как доброй новости, Рад я, вдруг заметив Надпись на автобусе: «Осторожно, дети!» Замерло движение И, как подобает, Транспорт с уважением Путь им уступает. Родина, ты самая Добрая на свете. Вот она — страна моя: «Осторожно, дети!» Нашего Отечества Светлая примета. Но в эпоху атома Ох, как надо это, Чтоб не на автобусе, А на всей планете Надпись, как на глобусе: «Осторожно, дети!» 1978 На чужбине
Едем мы по Германии, По Германии Западной, Как абстрактная живопись, Сплошь огнями заляпанной, Вдоль проспектов дозволенных, За плечо уходящих, Мимо окон зашторенных, Столько судеб таящих! Мимо зданий зияющих, До нутра обнаженных… Как давно мы не видели Стен, войной обожженных! Не в России — во Франкфурте, Здесь, на самой чужбине, Дней минувших развалины Сохранились доныне. И внезапною памятью Вдруг в прозренье мгновенном Вижу форму эсэсовца На мужчине почтенном. Он стоит, улыбается, В пальцах веточку крутит. Как чертовски не хочется Плохо думать о людях! Всюду стекла витринные, И не души, а вещи. Город, словно аквариум, Освещенный зловеще. Нам дано расписание — За минутой минута. Есть маршрут. А Германия Где-то сбоку маршрута. Повседневная, близкая И такая далекая, С чьей-то нежной запискою, С чьей-то думой нелегкою, С чьей-то встречею в скверике, Самой первой, невнятною, С чьей-то верностью, ревностью, Мне, быть может, понятною. Где ж ты, эта Германия, Что ж ты не откликаешься, За какими деревьями От меня ты скрываешься? Боль в плече от ранения Мне сегодня, как другу, Не мешает, Германия, Протянуть тебе руку. 1961 Венское зеркальце
Я запомнил, товарищи, Фестивальное, верное, Дорогое пристанище — Общежитье фанерное. Словно символ братания, Рядом с Кубой — Британия, А за стенкой, не далее, — Молодая Италия. Вот она — география: Три дорожки из гравия. Здесь они, кругосветные, К центру запросто сходятся, И под кранами медными Негры с немцами моются. Одеяний стоцветие. Общежитье на Пратере… Не года, а столетия Друг от друга нас прятали. За степями-пампасами, За горами, за далями, За военными базами Родились, вырастали мы. На смерть веку вчерашнему Надо было нам съехаться, Чтоб вот так, по-домашнему, Вместе бриться у зеркальца. В этом зеркальце маленьком Расстоянья сближаются, В этом зеркальце маленьком Вся земля отражается — Лица желтые, красные, И такие индийские — Удивительно разные, Поразительно близкие!.. Есть у века двадцатого Пушки, книги, газеты, Сила страшная атома, Скоростные ракеты. Только зеркальца этого Так ему не хватало, Чтобы в нем человечество Вдруг себя увидало! Увидало доверчивым, Очень юным и верным В центре Вены, на Пратере, В общежитье фанерном. 1959 Братислава
Пешком Совершаю свой длинный, Свой первый по городу путь, — Обидно автобусной шиной Такую красу зачеркнуть. То площадь в старинной оправе, То трубы фабричных застав,— Ей-богу, в одной Братиславе Не менее ста Братислав. Сплетение улочек тесных, Скульптур почерневшая медь. Как здорово, как интересно На окна чужие глядеть. Понять бы мне эту столицу, Расставить бы все по местам, Не так-то легко научиться Проспектам ее и мостам. До улочки узенькой самой, В которую жадно вхожу, Распутаю всю Братиславу И в узел на память свяжу. 1978 Баллада о короле
Без знатных званий и фамилии Он начинал как санкюлот, Шел, как на пир, на штурм Бастилии, Кричал: — Да здравствует народ! — Не знал, что ждет его корона И власть державная притом, Что, генерал Наполеона, Он станет шведским королем, Двором лукавым возвеличен, И сам поверив, что велик, С годами стал он деспотичен, К одеждам царственным привык. Когда ж монарха хоронили В костеле, словно божество, Когда с почтеньем обнажили Плечо державное его, Под роскошью экипировки Узрел весь двор, пришедший в храм, Слова былой татуировки: Смерть королям, Смерть королям! 1977 Баллада о вечном узнике
Старик с хромающей походкой, Немногословный, одинокий, Из жизни вычеркнут решеткой, Он пробыл двадцать лет в остроге. За той же самою стеною, Что Вера Фигнер и Морозов, Томился той же тишиною И вместе с ними ждал допросов. Гулял, когда они гуляли, Безмолвно, медленно, подробно. В глухую ночь они хоть спали, А он не спал и кашлял злобно. Он знал дотошно их привычки, Он узнавал их по дыханью… День начинался с переклички — Так двадцать лет по расписанью. Он молод был. И молодыми Они сюда пришли когда-то. Из года в год он вместе с ними Старел под сводом каземата. Когда бы знал он, надзиратель, Тюремщик, властью облеченный, Что он, их мелочный каратель, По сути тот же заключенный. Себя нисколько не жалея, Они томиться здесь готовы За торжество святой идеи. А он за что? За харч грошовый? 1977 Меньшиков
На рынке пирожками торговать, Водить полки на приступ под Полтавой. С вельможами в хоромах пировать, А утром вновь опохмеляться славой. Быть на такой блестящей высоте, Уже иметь ко всей державе доступ… Очнуться в Третьяковской на холсте В продымленной избенке не по росту. 1977 России первая любовь
I. «Все в нем Россия обрела…»
Все в нем Россия обрела — Свой древний гений человечий, Живую прелесть русской речи, Что с детских лет нам так мила, — Все в нем Россия обрела. Мороз и солнце… строчка — ода. Как ярко белый снег горит! Доныне русская природа Его стихами говорит. Все в нем Россия обрела — Своей красы любую малость. И в нем увидела себя, И в нем собой залюбовалась. И вечность, и короткий миг, И радость жизни, и страданье… Гармония — суть мирозданья, Лишь он один ее постиг! Все в нем Россия обрела, Не только лишь его бессмертье,— Есенина через столетье, Чья грусть по-пушкински светла. Все в нем Россия обрела — Свою и молодость, и зрелость, Бунтарскую лихую смелость, Ту, что веками в ней жила, — Все в нем Россия обрела. И никогда ей так не пелось! II. «…А если б не было дуэли?…»
…А если б не было дуэли? А если б не было дуэли, А если б не было дуэли… Что ж! Было все предрешено,— И пуля та достигла б цели, Достигла б цели все равно! Был царь, и был он, дух мятежный. А пуля, что прервала жизнь, Была лишь точкой неизбежной, Где судьбы их пересеклись. III. «Он, неугодный знати и царю…»
Он, неугодный знати и царю, Не роскошь титулованных поместий, Все, что имел, фамилию свою В день свадьбы отдал молодой невесте. Прекрасным было девичье лицо. Фамилия навеки их связала. Она, как обручальное кольцо На пальчике дрожащем, заблистала. Не думал он, когда ей говорил Слова любви неистово и жарко, Что ни один из смертных не дарил Своей любимой большего подарка! Их не разъединила клевета И подлость изощренная мирская… На кладбище могильная плита — «Наталья Николаевна Ланская». Нет! Пушкина. В сознании людском Она навек с ним юной обвенчалась. Не важно чьей женой была потом, Она женою Пушкина осталась. Его детей заботливая мать, Она о нем хранила свято память. Кто у него посмел вдову отнять И в знак того воздвигнуть этот камень. IV. «Туманные горы теснятся у ног…»
Кавказ подо мною…
Туманные горы теснятся у ног… Кавказ, Здесь я каждое лето бываю. Поднявшись на скалы, ромашку срываю, Всего лишь один желтоватый цветок, Верней, не цветок — Календарный листок. Еще один год отошел… А Кавказ, Кавказ подо мною, Кавказ подо мною!.. Орел, распростертый над снежной каймою… Когда это было? Сегодня. Сейчас: «Кавказ подо мною. Один в вышине Стою над снегами у края стремнины: Орел, с отдаленной поднявшись вершины, Парит неподвижно со мной наравне…» Постой! Но ведь люди прошли по Луне, Гусиным пером он писал эти строки, Писал их в тот век, бесконечно далекий… Нет! Именно в эту минуту. При мне. V. «Как мог при жизни…»
Я памятник себе воздвиг нерукотворный…
Как мог при жизни Он сказать такое? А он сказал Такое о себе. Быть может, в час Блаженного покоя? А может быть, в застольной похвальбе? Уверенный в себе, Самодовольный, Усталый От читательских похвал? Нет! Эти строки С дерзостью крамольной, Как перед казнью узник, Он писал! В предчувствии Кровавой речки Черной, Печален и тревожно одинок: «Я памятник воздвиг себе нерукотворный» — Так мог сказать И мученик И бог! VI. «Нет, он не умер…»
Нет, он не умер. Тот последний миг, Тот пульс в прожилках Все еще не тает. Он умирает на руках моих, Он умирает. Так было век назад, И так сейчас Конца и края нет ночи метельной. О, как он жив До бледности смертельной, Жив до слезинки Из усталых глаз. Теснится в стужу Дымная толпа, Глядит с немой надеждой На ворота, И я стираю С пушкинского лба Своим платком Святые капли пота. Я хоронил своих друзей не раз. В быту живой о мертвом забывает. Но он не умер, оттого сейчас Такая боль: он жив. Он умирает. Сижу я, веки медленно смежив, Божественные строки повторяя!.. Да. Так он жив, что, даже умирая, Он снова жив. И будет вечно жив. VII. «Устав от суеты мирской…»
Устав от суеты мирской, В благом молчанье одиноком, Мой Пушкин, каждою строкой Я говорю с тобой, как с богом. И повторяю вновь и вновь: Твой пламень время не остудит. Тебя, как первую любовь, России сердце не забудет! 1965–1977 Пушкинская слава
Едва он умер, тихо, величаво, Как в тот же самый миг и навека Пришла на Мойку Пушкинская слава Пришла, как на Сенатскую войска. Она пришла к нему в дыму метели В салопчике, в душистых соболях, Пришла в худой студенческой шинели, В тулупе, В чуйке, В стоптанных лаптях. Пришла, И на гранитном пьедестале Доныне, До сегодняшнего дня. Ее цветы живые Не увяли. Они, как трепет Вечного огня. Пришла, как гимн, Пришла, как «Марсельеза», Пришла, неправде глянула в глаза — В слезах любимой дочери Дантеса, Что, как убийцу, прокляла отца. 1978 «Когда встречаю я приезжего собрата…»
Когда встречаю я приезжего собрата (К тому ж он мне не родственник, не друг), Я почему-то жалко, виновато Пред ним как бы заискиваю вдруг. И так его судьба меня тревожит, Как будто в том я перед ним в долгу, Что от природы все же я могу, А он при всем желании не может. Себя ему я в жертву приношу, Как будто с ним мы связаны до гроба, С угодливой покорностью твержу: — Что делать, брат, не классики мы оба! Но если злая чья-то пятерня Коснется моего предназначенья, В миг униженья осенит меня Божественного дара ощущенье. В тот миг, как будто заново рожден, Едва во мне обида зазвучала, Я радостно и яростно силен Тем, что могу всю жизнь начать сначала! 1977 «О, эти выясненья отношений…»
О, эти выясненья отношений, Я злее ссор и, может быть, мудрей. От ссор мы ждем не ссор, а утешений В сознанье явной правоты своей. Я ссориться с друзьями не умею, Я в ссоре перемирья не ищу. С приветливою речью онемею, С улыбкою обиды не прощу. 1977 «Чувствительней с годами становлюсь…»
Чувствительней с годами становлюсь, Сентиментальней становлюсь с годами, И хоть я знаю цену мелодраме, Над вымыслом слезами обольюсь. Я обольюсь над вымыслом слезами, В тот вымысел поверивши всерьез, И в освещенном людном кинозале Вдруг виновато испугаюсь слез. Святую жалость к людям от людей В платок, как насморк, спрячу воровато, Чтоб молодой иронии бравада Не посмеялась невзначай над ней. Ребенка усмирю в себе, врасплох Застигнутый двадцатым взрослым веком Мол, надо быть серьезным человеком В эпоху, что серьезней всех эпох. Я так боюсь своих невольных глаз. А Пушкин плакал, плакал, не скрывался, Над вымыслом слезами обливался И был, ей-богу, не глупее нас! 1972 Стихи о себе
Со мной хорошо тебе, Коля? Сегодня совсем ты другой. Не знаю я, что ты такое, Не знаешь ты, кто я такой. Нет, зеркало нас не сближает. Стою перед этим стеклом — Как будто состав отъезжает, А ты — за вагонным окном. Все дальше ты, все отдаленней, И все непонятнее мне, Чужой и совсем посторонний В стеклянной своей глубине. Я знаю, кто этот прохожий И кем родила его мать, Но кто ты — плохой ли хороший — Вот этого мне не узнать! Умен ли ты, мне неизвестно, Силен ли ты, мой дорогой? Поэтому так интересно И так мне печально с тобой. Ищу тебя снова и снова Пером, что острее, чем глаз, Скажи мне, хоть строчка, хоть слово Останется ли после нас? И нет нам друг с другом покоя, На кладбище будет покой, — Не знаю я, что ты такое, Не знаешь ты, кто я такой. 1969 «От доброты ли, может быть, своей…»
От доброты ли, может быть, своей, А может, это просто мягкотелость, Хотел иметь я только лишь друзей, Врагов иметь никак мне не хотелось. Я добрым был, я не гневил богов, Я не по лесу шел — по перелеску. Но, не имея никаких врагов, Я не имел друзей себе в отместку. Хоть солона на вкус, но дорога Наука драки, мудрая наука: Начни с того, что обрети врага, А вместе с ним ты обретешь и друга. 1971 Ода врагам
Я возвращаюсь К юности минувшей И говорю: За все спасибо вам — Той женщине, Внезапно обманувшей, Верней, в которой обманулся сам. Мой враг, Спасибо говорю тебе я За факт существованья твоего. Я был без вас Беспечней и добрее, Счастливей был призванья своего. Вы посылали вызов на дуэли, Вы заставляли браться за перо. Вы мне добра, конечно, не хотели, И все же вы мне принесли добро. Не раз я был за доброту наказан Предательскою завистью людской. И все-таки не вам ли я обязан Своею, может, лучшею строкой? 1972 О славе
А все же не апостол Павел, К стопам учителя припавший, — До наших дней Христа прославил Пилат, на казнь его пославший. 1977 Ночные стихи
Во скольких я за жизнь постелях спал! Вот этот миг, он словно нарисован, — Да, это я, белоголов и мал, Лежу в кроватке, сеткой зашнурован. Спал в комнате у бабушки в углу На сундуке у печки покрасневшей. Вповалку под обстрелом на полу Я спал в хатенке, чудом уцелевшей. Спал лежа, сидя, стоя, прислонясь К чужой шинели в толчее теплушки, Спал широко, вольготно, словно князь. Придя с войны, на шаткой раскладушке. Я спал на одеялах в кишлаках, В каютах спал в авоськах-гамаках. Я спал на сеновалах соловьиных, В Сибири — в спальных коконах-мешках, В Европе спал я на пуховиках, На жарких сытых бюргерских перинах. Во скольких я за жизнь в постелях спал! Рассвет. Встаю с гостиничной кровати… Перелистать страницы одеял, Пожалуй, даже памяти не хватит. 1977 Сыны земли
Светлой памяти
Георгия Тимофеевича Добровольского,
Владислава Николаевича Волкова,
Виктора Ивановича Пацаева
Земля тянула руки к ним… А дальше, дальше что же было?.. В последний миг, как вздоха, им Земного шара не хватило. Они, как памятники, вдруг На боевых постах застыли. Но их веселой речи звук Еще звучит в любой квартире… Не праздник космос. Космос — бой. Да. Бой с опасностью смертельной, Где люди жертвуют собой В дороге этой беспредельной. Сыны родной своей Земли, Путем высоким, звездным, млечным От нас навеки вы ушли, Стал ваш полет бессрочным, вечным. Летите за витком виток, Три русских летчика — Икара. Так он плетется, ваш венок — Живой венок земного шара. 1971 Творчество
Я потерял стихи. В автобусе застрял — И лучшие стихи Сегодня потерял. Я потерял стихи. Таил до срока их Не в книжке записной, В предчувствиях моих. За жизнь свою таких Не сочинял стихов. Отвлекся лишь на миг — И нет начальных слов. То близко за плечом, То далеко слова, Хоть вспомнить бы — о чем? Да голова слаба. Тот ключик, ту строку, Тот изначальный знак Припомнить не могу, Убей меня, никак! Какой-то тяжкий бред, Обидно мне до слез, — Была строка и нет. Да что это? Склероз! Быть может, та строка Дороже жизни всей, Быть может, жить века Ей в памяти людей. Я ж потерял ее, Когда в толпе застрял, Я может, с ней свое Бессмертье потерял!.. А вдруг не в этот миг, Бездумно и грешно Свой самый лучший стих Я потерял давно. Среди забот людских, Житейских передряг Я потерял тот стих И не заметил — как. Вот он мелькнул опять, Как призрак на пути… Мне век его искать И, может, не найти. 1978 «О космос!.. В той далекой звездности…»
