Теперь настало время показать
мужество и любовь к отечеству…
В покрытой дымом пожаров Европе была лишь одна христианская страна, устоявшая перед вторым германским нашествием. Вероятно, это произошло потому, что в этой стране уже жили германцы – и, ворвавшись в неё, норманны встретились с людьми, столь же яростными в сражениях. В 891 году захватившие низовья Рейна полчища викингов были разбиты германским королём Арнульфом и в панике бежали за море.
После многочисленных переделов наследия Карла Великого, его праправнуку Арнульфу достались области к востоку от Рейна, земли когда-то покорённых императором германских племён – саксов, швабов, тюрингов, баваров. Это была страна лесов, среди которых кое-где располагались поля, деревни и основанные Карлом монастыри. Германцы по-прежнему не разлучались с оружием, хранили свою варварскую свободу и иногда на племенных сходках выбирали своих вождей-герцогов. Герцоги часто воевали между собой, но в годы мира вместе с племенной знатью собирались на съезды, где избирали королей – Арнульф был как раз таким выборным королём, предводителем общегерманского ополчения. Собрав все силы, ему удалось отразить норманнов – но вскоре на востоке появилась новая, ещё более страшная опасность: венгры. После взрыва, произошедшего в IV веке, Великая Степь продолжала извергать из своего чрева всё новые и новые племена; вслед за гуннами пришли авары, потом болгары, и вот теперь через карпатские перевалы на запад хлынула новая орда. Сотни тысяч одетых в шкуры диких всадников непрерывным потоком вливались на равнины Паннонии, местные жители приняли их за демонов и в ужасе бежали на север, в 896 году венгры раскинули свои шатры на берегах Дуная. Орда не была приучена к мирной жизни: обосновавшись на Дунае, она принялась совершать набеги на окрестные страны. Каждый год десятки тысяч всадников, опустошая всё вокруг, прорывались через Германию, переправлялись через Рейн и грабили Галлию; они переходили Альпы и Пиренеи, разоряя всё, что ещё осталось после норманнов.
Германский король Генрих I (919-936) предпринимал отчаянные усилия, чтобы остановить этот потоп. Десятки тысяч мобилизованных крестьян строили деревянные укреплёния-бурги, "работа по строительству этих бургов шла непрерывно дни и ночи напролёт", – рассказывает хронист. По образцу франков спешно создавалось рыцарское войско из вассалов, которые получали бенефиции. Военная опасность вынудила германцев сплотиться; сын Генриха Оттон I (936-973) сумел подчинить племенных герцогов и собрать все силы для решающей битвы. В июне 955 года на поле у реки Лех сокрушительная атака рыцарской конницы смяла и обратила в бегство огромную венгерскую орду.
По легенде, король Оттон сражался в этой битве священным копьём, наконечником которого служил гвоздь с креста, на котором некогда распяли Иисуса. Оттон был истовым воином Христа – таким же, как Карл Великий – он всю жизнь провёл в битвах с язычниками, сначала с венграми, а потом со славянами. Он покорил славян, живших на Эльбе и Одере, и побудил принять христианство заодерское племя "полян" – то есть поляков. Польский князь Мешко и чешский князь Болеслав стали вассалами Оттона и платили ему дань. Возвращаясь из походов, Оттон, как и Карл, пытался наладить управление, основанное на заповедях Христа; он отнял у герцогов и передал епископам многие области, вместе с ними решал дела на соборах, и, чтобы понимать Библию, уже в почтенном возрасте старательно учился читать. Оттон призвал монахов из Италии и восстановил карлову "Академию" – придворную школу, занятия которой проходили в аахенской дворцовой церкви, "капелле"; воспитанники придворной капеллы назначались епископами и аббатами – и потом верно служили королю и богу. В 962 году по призыву римского папы Оттон вместе с войском перешёл альпийские перевалы и спустился в охваченную смутами Италию; он установил в Италии свою власть и принял от папы императорскую корону Карла Великого. История повторялась, как и полтора века назад, папа и император, обнявшись, стояли под куполом собора Святого Петра, и народ кричал: "Оттон августейший, коронованный богом, великий миролюбивый император, жизнь и победа!"
КАНОССА
Генриха-короля, который в неслыханной
гордыне восстал против церкви твоей…
я предаю анафеме!
Что есть Империя?
Вскоре после того, как папа Иоанн короновал Оттона в соборе Святого Петра, патриарх Полиевкт в Святой Софии возложил корону на императора Никифора. В христианском мире снова были два императора, два святых отца и две Римские империи – но как непохожи были эти империи. Там, на востоке, был Константинополь, огромный город из мрамора и камня, шумные улицы и рынки, гавань, заполненная кораблями, а вокруг – ухоженные поля, мощёные дороги и многолюдные села – благоустроенный мир, где царствовали образованность, закон и порядок. И был другой мир – заросшие кустарником развалины Рима, маленькие деревеньки среди лесов, бревенчатые бурги с развевающимися над ними знамёнами герцогов и графов, – мир, в котором меч в руке рыцаря означал закон, а терпение крестьянина означало порядок. Это был всё тот же варварский мир, и, хотя Оттону очень хотелось называть его Римской империей, красивые слова не могли изменить реальности.
Правда, Оттону удалось не допустить анархии, подобной той, которая царила в соседней Галлии – там каждый владелец бурга именовал себя Божьей Милостью Графом и обращал окрестных поселян в рабов. Оттону и его наследникам долгое время удавалось удержать в подчинении своих вассалов, и сеньоры не могли творить произвол над крестьянами. Конечно, герцоги и графы поднимали мятежи, и половина жизни императоров проходила в войнах с мятежниками. В конце концов, вассалы добились права передавать свои владения по наследству, а императоры в ответ на это перестали раздавать лены. Теперь они предпочитали выделять своим верным людям, рабам или вольноотпущенникам, небольшие поместья в 3-5 крестьянских дворов, и эти поместья могли быть когда угодно отняты. Таких воинов-рабов на Востоке называли гулямами, а в Германии -министериалами; министериалы стали верной опорой императоров.
Другой опорой императоров была церковь. Когда-то в римские времена возглавлявшие общину верующих епископы свободно выбирались священниками и народом – но позднее право назначать епископов перешло к императорам, а они предпочитали давать епископства воспитанникам своей придворной капеллы. Церемония вручения императором знаков епископского достоинства, посоха и кольца, называлась инвеститурой: кольцо означало власть духовную, а посох – власть светскую, право управлять епископством в качестве императорского наместника. В XI веке большая часть Германии и Италии управлялась не графами и герцогами, а епископами, и они верно служили императору, присылая ему деньги и военные отряды – а иногда и сами шли в бой во главе своих воинов. Участие святых отцов в рыцарских схватках не считалось грехом во времена, когда церковь переживала упадок, строгие правила римских времён были забыты, священники имели семьи, церковные должности продавались, а экономы и дьяконы без зазрения совести торговали в храме. Лишь немногие монастыри ещё придерживались старинного устава святого Бенедикта, согласно которому монахи должны были жить скромно, не есть мяса, усердно молиться и трудиться в полях. Одной из таких обителей был монастырь Клюни в западной Галлии; здешние монахи вели строгую жизнь, не забывали заповедей господних, помогали бедным странникам и лечили больных. Они пользовались большим уважением, и папы не раз посылали их в другие монастыри, чтобы наставлять монахов, сбившихся с пути истинного; если же нерадивые монахи не желали слушать наставлений, то император, случалось, присылал в поддержку святым отцам своих солдат.
Одним из знаменитых своим подвижничеством клюнийских монахов был брат Гильдебранд, крестьянский сын, отрёкшийся ради службы богу от отца и матери. Гильдебранд яростно выступал против женатых священников, продажи должностей и считал, что всё зло происходит от того, что епископов назначает император, а не папа. Благодаря настояниям Гильдебранда один из церковных соборов постановил, что папы отныне будут избираться коллегией виднейших епископов, "кардиналов". В конце концов, Гильдебранд под именем Григория VII занял папский престол – и сразу же потребовал от императора отказаться от своего права назначения епископов, "инвеституры". Император Генрих IV отказал: это лишило бы его главной опоры – тогда римский папа при огромном стечении народа проклял Генриха и отлучил его от церкви. "Генриха-короля, который восстал в неслыханной гордыне против церкви твоей, – провозгласил папа, простерев руки к небу, – лишаю правления всем королевством тевтонским и Италией и предаю анафеме!"
Людям, слышавшим эти слова, казалось, что произошло землетрясение, Германия и Италия были повергнуты в ужас; многие думали, что наступает конец света. Германские графы и герцоги, и раньше поднимавшие мятежи, потребовали у Генриха снять корону и просить милости у папы. Суровой зимой 1077 года Генрих с женой, ребёнком и немногими верными людьми отправился через Альпы в Италию. Перевалы были покрыты глубоким снегом, приходилось спускать людей вниз на верёвках, многие срывались и гибли. 25 января Генрих, босой и одетый в грубую холстину, появился перед воротами замка Каносса, где в это время находился папа. Его не впустили; три дня он стоял на снегу и, обливаясь слезами, молил о прощении. Съехавшиеся в Каноссу князья и епископы Европы молча смотрели со стен на неслыханное унижение императора. На четвёртый день ворота открылись и Генрих, с трудом переступая обмороженными ногами, подошёл и пал ниц перед престолом папы. Кто-то из присутствующих торжествующе улыбался, но многие плакали – они понимали, что позор Каноссы – это КОНЕЦ ИМПЕРИИ.
Конечно, жизнь продолжалась и после Каноссы. Папа милостиво простил Генриха, но германские герцоги и графы отвергли опозоренного короля и выбрали нового. Началась междоусобная война, которая продолжалась сорок лет. В 1084 году Генрих отомстил папе, овладел Римом и заставил Григория VII бежать из города; вскоре папа скончался. В 1106 году умер Генрих IV; так как он был вновь предан анафеме, то его тело пять лет лежало без погребения. В 1122 году в Вормсе был заключён мир; император отказался от своего права назначать епископов, которые стали самостоятельными владетелями. Герцоги и графы тоже стали почти независимыми, вместе с епископами они собирались на сеймы, выбирали и свергали императоров, которые отныне почти что ничем не правили – от Империи осталось одно лишь имя. Так же, как во Франции, в Германии воцарилась анархия; местные владетели строили замки и воевали между собой. Попытки Карла и Оттона возродить Римскую Империю окончились неудачей; новые императоры не смогли организовать управление и удержать в покорности церковь. У них не было умелых чиновников, и их подданные не хотели им подчиняться: варвары понимали лишь право сильного. Должны были пройти столетия, прежде чем земледельческий труд приучит их к терпению; затем должно было наступить Сжатие, должны были появиться города и та культура, которая делает возможной организацию управления, проведение переписей и сбор налогов. В конце концов, Сжатие должно было породить революцию и новую Империю – но это было делом будущего, а в XI веке произошло лишь то, что должно было произойти: разрушение остатков римской государственности и победа варварского порядка.
ВАРВАРСКИЙ ПОРЯДОК
"Мы – люди, созданные по подобию Бога,
а нами помыкают, как скотиной!"
Во все времена, когда варвары вторгались в земледельческую страну, одержав победу над её царями, они делили земли между собой. Племенной вождь протягивал дружиннику или главе рода пучок соломы и даровал ему земли, деревни и реки; новый властелин со своим отрядом отправлялся в свои владения – и начиналось то, что позднейшие историки называли «установлением феодальных отношений». Отряд варваров занимал удобный холм и строил бург – маленькую крепость из земли и дерева, а потом приступал к покорению местного населения. Варвары убивали, грабили, насиловали и уводили к себе женщин. Пленников обращали в рабов, а остальных заставляли платить дань и обрабатывать поля господ. Одни и те же события повторялись в истории много раз, в Спарте, в Риме, в Парфии, на Руси. Бывало и так, что цари, сражаясь с варварами, давали своим воинам право на сбор налогов с крестьян, а потом, в обстановке войны и анархии солдаты начинали вести себя как варвары: требовали всё больше и больше, и до смерти секли плетьми тех, кто не соглашался платить. Крестьянину было всё равно, кто его грабит и уводит его дочерей – «свои» или «чужие»; кто бы ни жил в замке на холме, порядок был один и тот же – тот самый древний «арийский порядок», который устанавливали завоеватели-арийцы и который учёные именуют «феодализмом». «Феодом» в XI веке называлось рыцарское владение, которое раньше называли «бенефицием» и которое теперь, в период анархии, стало наследственным и почти неограниченным.
Итак, рыцарь с отрядом вооружённых слуг, наёмников или министериалов, утверждался в деревянном замке на холме. Поначалу он собирал положенные налоги, а затем начинал требовать всё больше, подкрепляя своё право избиением крестьян. "Их преследуют пожарами, грабежом и войной, – писал современник, – их бросают в темницу и накладывают на них оковы, а потом заставляют платить выкуп или же морят голодом и подвергают всевозможным пыткам…" Доведённых до отчаяния поселян заставляли подписывать кабальные грамоты: "Всем ведомо, что крайняя бедность и тяжкие заботы меня постигли и совсем не имею, чем жить и одеваться… Поэтому прошу совершить и утвердить закабаление моей свободной личности…" "Не по неволе, не по принуждению, не по обману – по вольной моей воле надел я себе ремень на шею…" Одни из крестьян становились рабами-"сервами", другие данниками-"вилланами"; вилланы отдавали "сеньору" часть урожая, а сервы обрабатывали его поля. Крестьяне по-прежнему жили в своих деревнях и возделывали свои наделы – но земля, пастбища и леса теперь считались собственностью сеньора. Всё, что осталось у крестьян – это их бревенчатые, крытые соломой хижины, где оконце затягивалось бычьим пузырём, а дым выходил в дыру в крыше – так что, когда топился очаг, приходилось дышать дымом, стены внутри были покрыты сажей, и сами крестьяне были "черны лицом". Одежду крестьянина составляло старое тряпьё и шкуры зверей, а пищу – жидкая каша, часто без соли, потому что её привозили издалека, и она стоила дорого. Хлеб тоже был редкостью – господин заставлял молоть муку только на своей мельнице, и за это приходилось платить.
Густые леса по-прежнему со всех сторон окружали поля и деревни – но сеньор не разрешал делать вырубки и расширять пашню: ведь лес был любимым местом его охоты. Крестьянин, убивший оленя или срубивший дерево, карался смертью – поэтому крестьяне не могли прокормиться на своих наделах, время от времени делившихся между сыновьями. Они были обречены на голод – и XI век наполнен описаниями постоянно повторяющихся голодовок: "Люди дошли до того, что вырывали друг у друга падаль и прочие отвратительные отбросы, – писал хронист о голоде 1033 года. – Некоторые, спасаясь от смерти, ели лесные коренья и водоросли – всё напрасно!" Даже в урожайные годы единственной мечтой крестьян было сытно поесть; они рассказывали друг другу легенды о святых, кормивших толпы людей семью хлебами, и о сказочной стране Коккань, где "молочные реки текут в кисельных берегах".
Крестьянам было запрещено иметь оружие, и они были беспомощны перед всадниками в железных доспехах. Но иногда отчаяние толкало их на восстания, они собирались с косами и серпами и подступали к замку; из замка выезжал отряд рыцарей – и начиналась расправа с бунтовщиками. Вот как описывает средневековый роман расправу, которую чинил граф нормандский Рауль:
Уцелевшие бежали в леса и скрывались там, иногда нападая на одиноких всадников. Подобно Робин Гуду, они вели жизнь разбойников – господам приходилось опасаться этих лесных молодцов с тугими луками. Вся рыцарская литература наполнена ненавистью и отвращением к крестьянам – особенно к тем, которые внезапно выходят из леса: "Из леса появился молодой крестьянин, – повествует рыцарский роман. – Он зарос длинной щетиной чернее угля, у него были толстые щёки и огромный приплюснутый нос, большие широкие ноздри и уродливые жёлтые зубы". А вот как выглядел (в собственных глазах) благородный рыцарь:
На боку у прекрасного рыцаря висело то, что делало его прекрасным и благородным – длинный железный меч, его главное сокровище, которое он нежно называл по имени и иногда поклонялся ему как богу. Жизнь благородного рыцаря была совсем непохожа на жизнь крестьянина: с весёлой компанией друзей он проводил время на охоте, мчался через чащу, загоняя вепрей и оленей – а потом пировал в своём замке: на стол подавались дичь и зажаренные на вертеле поросята, рекой лилось вино и бродячие певцы исполняли рыцарские баллады. Бревенчатые стены пиршественной залы были завешаны домоткаными коврами с изображением битв, мебель была простой и грубой, а на полу собаки глодали кости – время роскоши и изящества ещё не пришло, так же как и время образованности и набожности. Рыцари были неграмотны; они считали, что учиться – значит "повредить душу"; они не знали молитв и не уважали монахов. Они с удовольствием обирали купцов на дорогах и грабили чужие сёла – а потом воевали с соседними сеньорами, жгли их поля и деревни, опустошали округу. Это был их образ жизни, война и грабёж: ведь у каждого рыцаря было несколько сыновей, старший из них наследовал поместье, а остальным приходилось добывать богатство копьём и мечом.
Священники приходили в отчаяние от этого разбоя, от постоянных частных войн; они предоставляли в церквях убежище всем гонимым и вместе с крестьянами воздвигали на перекрестках дорог большие деревянные кресты – рыцари не должны были трогать тех, кто, спасаясь от погони, прильнул к кресту. В начале XI века епископы предложили франкскому королю Роберту обязать сеньоров клятвой на священном писании: "Я не стану отнимать у поселян ни быка, ни коровы, – должны были обещать рыцари, – я не буду хватать ни крестьянина, ни крестьянки, ни купца; я не буду отбирать у них деньги и заставлять их платить выкуп… Я не буду подвергать их ударам, чтобы отнять у них средства к существованию…" Срок действия этой клятвы распространялся на время сева – и только; церковь не осмеливалась требовать большего. Она много раз пыталась установить "Божий мир", запрет на войны и грабежи хотя бы с вечера пятницы до утра понедельника – но безуспешно. Весной 1095 года, когда церковный собор в Пьяченце снова обсуждал вопрос о "Божьем мире", из Константинополя прибыли послы от императора Алексея – они просили помощи против подступавших к городу тюрок. Папа Урбан II ухватился за эту мысль: провозгласить крестовый поход против тюрок, за освобождение Святой Земли, Иерусалима, – и, отправив туда всех рыцарей-разбойников, установить "Божий мир". Осенью папа созвал новый собор в центре раздираемой войнами Галлии, в Клермоне; он пригласил туда не только священников, но и рыцарей всей Европы. На широкой равнине под Клермоном он обратился к огромной толпе с речью:
– Земля эта, которую вы населяете, – говорил папа, – сдавлена отовсюду горами и морем, она стеснена вашей многочисленностью и едва прокармливает тех, кто её обрабатывает. Отсюда проистекает то, что вы друг друга кусаете и пожираете, ведёте войны и наносите друг другу множество ран. Пусть же прекратится между вами ненависть, пусть смолкнет вражда и утихнут войны…
– Пусть выступят против неверных те, кто злонамеренно привык вести войну против единоверцев… Да станут отныне воинами Христа те, кто раньше были грабителями!
И людское море, стоявшее на равнине, всколыхнулось и исторгло единый крик:
– Так хочет бог! Так хочет бог!
КРЕСТОВЫЙ ПОХОД
Мечи обнажив, рыскают франки по городу,
Они никого не щадят, даже тех, кто
молит пощады…
Римский папа поручил всем монахам и священникам проповедовать крестовый поход для освобождения Гроба Господня в Иерусалиме. Епископы уговаривали благородных рыцарей, а монахи шли в деревни и обращались к простому народу; самым красноречивым из этих монахов был Пётр Пустынник, ходивший босиком, в грубой мешковине, надетой на голое тело; он увлекал за собой толпы людей. Монахи обещали крестоносцам отпущение грехов и вечное блаженство на небе – и люди тут же нашивали на свою одежду кресты, продавали имение и собирались в поход. В то время, когда рыцари ещё готовились в путь, толпы крестьян двинулись через Германию на юго-восток, с ними шли женщины, не захотевшие оставлять своих мужей, и старики, мечтавшие лишь о том, чтобы умереть в Святой Земле. У них не было проводников, и летописцы говорят, что тысячи людей шли за козой, на которую, как они верили, снизошёл Святой Дух, – подходя к каждому городу, они спрашивали, не Иерусалим ли это. Взятые в дорогу припасы скоро кончились, и крестьяне просили милостыню, а потом стали грабить тех, кто отказывался давать им хлеб или деньги. Они особенно нападали на евреев, богатых торговцев и ростовщиков, обитавших в городах на Рейне. «Вот мы идём отомстить магометанам, – говорили крестьяне, – а тут перед нами евреи, которые распяли нашего Спасителя; отомстим же прежде им!»
Страдая от голода и столкновений с местными жителями, толпы крестоносцев-крестьян прошли через Венгрию и Болгарию и достигли Константинополя. Император Алексей знал о силе тюрок и понимал, какая судьба ожидает крестьян; он советовал Петру Пустыннику подождать с переправой в Азию – но охваченные энтузиазмом крестоносцы не послушали старого полководца. Стотысячная толпа переправилась через пролив и вскоре встретилась с непобедимой конницей завоевателей Азии. Исход битвы был ужасен: по свидетельству современника, после боя тюрки сложили на берегу высокую гору из трупов с крестами на одежде. Так закончился крестовый поход бедноты.
Летом 1096 года вслед за крестьянами в путь собрались рыцари. В Европе ещё не видели такого огромного ополчения: вместе с пехотинцами, слугами и обозными его численность оценивалась в полмиллиона. Никакая страна не могла прокормить такую армию, поэтому крестоносцы двигались разными дорогами, чтобы собраться под Константинополем. Отдельные колонны ополчения возглавляли герцог лотарингский Готфрид, герцог Нормандский Роберт, граф Тулузский Раймунд и герцог Тарентский Боэмунд; основную силу крестоносного рыцарства составляли франки и норманны.
В декабре 1096 года крестоносцы подошли к Константинополю. "Их больше, чем песка на берегу и звезд на небе", – сказала принцесса Анна императору Алексею, глядя со стен города на безбрежный людской поток. Крестоносцы изумлённо взирали на огромные бастионы и вознёсшиеся к небу позолоченные купола церквей – как непохож был этот удивительный мир на их бревенчатые замки, леса и деревни. Алексей ввёл крестоносных вождей в Святую Софию, и, поражённые величием и богатством Империи, они принесли ему присягу вассальной верности. Впрочем, император понимал, как мало значит верность этих необузданных варваров; между его солдатами и крестоносцами не раз происходили кровавые столкновения, и огромный город вздохнул с облегчением, когда варвары, наконец, переправились в Азию.
Теперь начались будни войны. Первое, что должны были увидеть крестоносцы на другом берегу пролива, – это гора скелетов, оставшихся от их предшественников. Тюрки были бесстрашными воинами; их не пугали ярость норманнов и таранные удары рыцарской конницы – жизнь приучила их к походам и битвам. Правда, та непобедимая орда, которая завоевала Ближний Восток, к тому времени распалась, и крестоносцам противостояли отдельные султаны и эмиры. В июне 1096 года крестоносцы овладели Никеей – самым большим городом Малой Азии, и вскоре на Дорилейской равнине встретились с войском султана Солимана. "Произошло ужасное сражение, – свидетельствует летописец, – обе стороны, кинувшиеся друг на друга, бились бесстрашно и безжалостно, как дикие звери". Крестоносцы одержали победу и проложили себе дорогу через Малую Азию; начался трёхмесячный путь по степям и пустыням под палящим летним солнцем. Степи и пустыни не могли прокормить огромное воинство, вскоре начался страшный голод; говорят, что воины Христа ели человечину; их путь был устлан телами умерших.
В октябре крестоносцы подошли к Антиохии, но город был хорошо укреплён и осада затянулась на девять месяцев. Всё это время ряды осаждавших косили голод и эпидемии, армия таяла на глазах, и к исходу этой страшной зимы уцелела лишь небольшая часть того грозного воинства, которое год назад переправилось через пролив. Те, кто выжил, едва держались на ногах и уже утратили надежду на спасение – они были одни в глубине враждебной страны, а тюрки собрали огромное войско и шли к Антиохии. Крестоносцев спасла измена в рядах защитников города, один армянин по сговору открыл им ворота и рыцари ворвались в Антиохию. "Воины Христа перебили всех жителей, включая детей и женщин. Все площади были забиты трупами", – говорит летописец. Ещё никогда в руки рыцарей не попадала такая богатая добыча – но делить её было некогда: на следующий день под стены города подступили полчища тюрок, возглавляемых эмиром Кербогой. Крестоносцы вышли из города и дали бой, но потерпели поражение и укрылись за крепостными стенами. Их по-прежнему преследовали голод и болезни; многие воины отказывались подчиняться вождям; захватив городские дома, они отсиживались в них, охраняя свою добычу. Боэмунд Тарентский приказал поджечь эти дома, огонь распространился во все стороны, и сгорела значительная часть города. В это время, когда в рядах крестоносцев господствовало уныние, один простой человек по имени Пётр увидел во сне святого, рассказавшего ему о том, что в одной из антиохийских церквей под полом спрятана христианская святыня – копьё, которым некогда один из легионеров ранил висевшего на кресте Иисуса. Крестоносцы взломали пол в указанном Петром месте и нашли Священное Копьё; по городу разнёсся торжествующий клич, и тотчас все стали одевать доспехи и садиться на коней, чтобы идти в бой. С криком: "С нами бог!" крестоносцы обрушились на войско Кербоги, опрокинули его и обратили тюрок в паническое бегство.
Отразив тюрок, захватив продовольствие и богатую добычу, воины Христа четыре месяца отдыхали в Антиохии. Среди их вождей не было согласия, они спорили о том, кому достанется город, а их воины дрались на улицах из-за добычи. В конце концов, войско двинулось вдоль побережья на юг, подвергая разгрому прибрежные города и безжалостно истребляя жителей, – мусульманские летописцы с ужасом описывали это варварское нашествие. Убивая и грабя мусульман, крестоносцы сами умирали от голода, и их путь был усыпан трупами. Наконец, в июне 1099 года войско подошло к Иерусалиму, от огромной армии к этому времени осталось лишь 20 тысяч солдат. Из последних сил они соорудили осадные башни и придвинули их к стенам города. 15 июля 1099 года крестоносцы ворвались в Иерусалим.
"Никогда и никто не слышал и не видел такого истребления язычников, – говорит летопись. – Чтобы сжечь трупы, было приказано сложить костры, подобные пирамидам, и никто не ведает их числа, кроме одного бога". На закате солнца воины, отягощённые добычей и не успевшие смыть кровь с доспехов, собрались перед церковью Гроба Господня и запели хвалебный гимн богу. Они стояли на коленях, простерев руки к небу, их лица были в слезах и они самозабвенно благодарили Господа за дарованную победу. "Сама душа их несла глас восхваления богу, победившему и торжествующему, глас, который не выразить словами, – свидетельствует очевидец. – День этот прославлен навсегда, ибо это день погибели язычества и утверждения христианства…"
Глава IV
Возрождение Европы
Мы обручаемся с тобою, море,
в знак нашей истинной и вечной власти!
ВЕНЕЦИЯ
Когда-то, семь веков назад, окружающие Адриатику горы были покрыты зелёной шапкой лесов – и лишь кое-где сквозь буйную зелень проглядывали белые известняковые скалы. Караваны длинных приземистых галер шли мимо скал на север; равномерно ударял барабан, задавая темп гребцам, ритмично взлетали вёсла, и сгибались обожжённые солнцем спины. Группа людей в бархатных плащах и украшенных перьями беретах стояла на носу корабля, напряжённо вглядываясь вдаль. Вот один из них поднял руку: «Смотрите!» Там, у горизонта, прямо из воды вдруг выступили остроконечные шпили и купола – это выглядело, как будто со дна моря всплывает город. Он приближался, удивительный город на воде: огромные башни и великолепные храмы, и разукрашенные фасады домов – волшебный город посреди моря. Галеры вплывают на главную улицу – ещё утро и ставни окон закрыты, ступеньки от дверей спускаются в воду; огромный собор вдруг возникает из-за поворота канала, его купола сияют на солнце, и рыцари на носу галеры в восхищении снимают береты с перьями.
– Viva, Venecia!
Венеция была построена на воде – потому что она была городом беглецов. Когда-то, во времена падения Рима, уцелевшие жители прибрежных городов бежали от меча варваров на расположенный посреди лагуны островок Риальто. Там, на острове, были лишь заросшие тростником болота и песчаные пляжи, и, чтобы прокормиться, беглецы выпаривали из морской воды соль. На своих рыбачьих лодках они ездили вдоль берегов Адриатики и меняли соль на хлеб. Постепенно на острове вырос посёлок – сотня деревянных домов на сваях и маленькая церковь, где священник крестил детей. Константинопольские власти прислали сюда правителя, который громко назывался герцогом, "дукой" – островитяне произносили это слово как "дож". Потом императоры бросили далёкий остров на произвол судьбы, и дож стал выбираться на сходке местных жителей. Время шло, торговля солью давала неплохие доходы, и разбогатевшие купцы стали строить морские корабли, плавать в Константинополь и закупать товары цивилизованного Востока – шёлк, стекло, пряности. На адриатическом берегу тюки с заморским товаром навьючивали на лошадей, и караваны уходили на север, через суровые альпийские перевалы – в Германию и Галлию. Знатные варвары из северных стран любили наряжать в шелка своих жён и любовниц – и купцы богатели; вскоре они стали отправлять на восток целые флотилии кораблей. Чтобы охранять эти флотилии, островитяне создали военный флот: они воскресили забытые римские образцы и стали строить галеры времён Августа; на этих быстроходных судах было по 150 гребцов и 20-30 солдат. Потом купцы попробовали освоить производство шёлка и стекла на месте; они пригласили греческих мастеров и построили мастерские – рыбацкий посёлок постепенно превратился в город ремесленников и купцов.
Венеция была первым городом, возникшим у берегов покрытой лесами страны варваров. Как тысячи лет назад, мир снова пробуждался к культурной жизни, и на берегах морей появлялись маленькие города, жившие торговлей и ремеслом. Эти города возникали там, где не хватало пашен и пастбищ, и где перенаселение заставляло людей жить ремеслом и торговлей. Настоящая торговля в те времена была возможна только по морю – и поэтому торговые города возникали у моря, там, куда парусные суда могли доставить хлеб и товары из дальних стран. "У нас нет полей, у нас нет виноградников, – писали венецианцы римскому папе, – и всё необходимое мы должны привозить из отдалённых чужих стран".
История Венеции была похожа на историю Тира, Афин, Карфагена – это была история завоевания господства на море. Поначалу венецианцам приходилось сражаться с арабскими пиратами, затем – с норманнами, захватившими Южную Италию. В награду за победы над разорявшими Балканы италийскими норманнами император Алексей I даровал венецианским купцам право беспошлинной торговли, и они создали торговые фактории в городах Империи. Потом начались крестовые походы, и в 1100 году венецианский флот отплыл к берегам Леванта помогать крестоносцам. Крестоносцы осаждали арабские города с суши, а венецианцы – с моря; за свою помощь Венеция получала третью часть каждого захваченного города. В 1123 году у Аскалона произошла решающая морская битва между венецианцами и арабами: у венецианцев было около двухсот кораблей, в том числе большие, невиданные по тем временам галеры, на которых за каждым веслом сидело по два гребца. Арабский флот был разгромлен, и Венеция завоевала господство на море; отныне она стала "царицей морей". Стаи стремительных галер рыскали по Средиземному морю, захватывая корабли торговых соперников; по бортам стояли шеренги лучников, а на корме развевался вымпел с изображением льва – символ покровителя Венеции, святого Марка.
Наступило время процветания города на Риальто. Сотни кораблей отправлялись каждый год на восток за шёлком, пряностями, льном; они везли для продажи строевой лес, оружие и купленных у венгров и немцев рабов. Население маленького острова достигло 50 тысяч, все болота были осушены с помощью прорытых каналов, и от лепившихся друг к другу домов не осталось свободного места. Двухэтажные каменные дома выходили одной стороной на канал; стены покоились на сваях, и казалось, что они поднимаются из воды; у дверей были привязаны лодки-"гондолы", служившие венецианцам вместо лошадей. Первый этаж дома обычно занимали кладовые и кухня, хозяева жили на втором этаже, открывавшемся в сторону канала лоджиями, увитыми цветами. Венецианцы любили зелень, но дворик с несколькими деревьями был для них символом неслыханной роскоши; у простых горожан дворов не было, и задняя сторона дома выходила на узенькую улочку, где только-только могли разминуться двое прохожих.
Богатство и бедность в то время не бросались в глаза в Венеции – в отличие от более поздней эпохи. В XII веке ещё не знали настоящей роскоши, а купцы умели считать деньги и экономить. Кое-что из прибылей доставалось и на долю простого народа, и он мог сносно существовать – во всяком случае, в Венеции не было восстаний, а отцы города даже строили дома для бедняков. Конечно, со временем деньги взяли своё, и в XIII веке городом управлял уже не дож и не народное собрание, а Большой Совет из богатейших купцов. В XIV веке купеческие роды были переписаны в "Золотой книге", обзавелись гербами, титулами, дворцами и превратились в высокомерное дворянство – но это была реальность уже другой эпохи.
Символом величия и могущества Венеции был огромный, возвышавшийся над городом собор Святого Марка. Это был первый из великих соборов, строительство которых возвестило о возрождении Европы – и символично, что он был построен приглашёнными из Константинополя греческими мастерами. В Европе в это время не умели строить больших каменных зданий, и лишь восточные мастера хранили древние секреты приготовления цемента и каменной кладки. Возрождавшаяся культура возвращалась в Европу вместе с посланцами сохранившей её восточной цивилизации: мозаики, иконы, алтарь – всё было сделано руками греков. Вся Венеция с её церквями, домами, ремёслами была порождением Востока; она была отделившимся городом Восточной Империи и её союзником, пользовавшимся торговыми привилегиями. Однако, со временем эти привилегии стали подрывать торговлю Константинополя, и место дружбы заступила вражда. В 1171 году по приказанию императора тысячи венецианских купцов были схвачены и брошены в тюрьмы, венецианский посол Энрике Дандоло был ослеплён в Константинополе. Через тридцать лет ставший дожем 80-летний слепой старик воспользовался случаем, чтобы отомстить: он уговорил участников четвёртого крестового похода повернуть на Константинополь. Конечно, рыцари были и сами не прочь разграбить богатейший город Востока – но они могли овладеть им лишь с помощью блокировавшего гавань венецианского флота. Тринадцатого апреля 1204 года франки взошли на стены Константинополя по сотням мостиков, перекинутых с мачт венецианских кораблей; столица Востока была разграблена и сожжена варварами. Венеция получила свою долю: несколько уцелевших городов, право беспошлинной торговли и четырех бронзовых коней, которых гордые победители поставили над входом в собор Святого Марка. В Константинополе была создана большая венецианская колония, и купеческие корабли уходили отсюда к северным берегам Черного моря.
Венеция царствовала над морями и каждый год торжественно праздновала своё обручение с морем-океаном. В назначенный день в море выходила флотилия разукрашенных кораблей; дож стоял на палубе роскошной флагманской галеры "Буцентавр" – и вся знать Венеции в бархатных плащах и украшенных перьями беретах стояла на палубах своих галер. Гордо реяли знамёна Святого Марка и ритмично взлетали вёсла в руках гребцов. Потом "Буцентавр" останавливался, и на глазах тысяч людей правитель Венеции бросал в воду обручальное кольцо:
– Мы обручаемся с тобою, море, – под восторженные крики толпы провозглашал дож. – Мы обручаемся в знак нашей истинной и вечной власти над тобою!
РОЖДЕНИЕ КОММУНЫ
Милан должен осушить ту чашу скорби,
которую он готовил для других.
Венеция была обручена с морем, и её жизнь была непохожа на жизнь других городов Италии – тех городов, которые стали появляться в XI веке. На материке продолжали бушевать войны, и города были в первую очередь крепостями, под защиту которых сбегалось окрестное население. Разорённые войной крестьяне под руководством епископа строили крепость-бург и постепенно переселялись туда – хотя иной раз это было далеко от их полей. Мелкие рыцари, вальвассоры, владевшие только доспехами и несколькими полями, тоже перебирались в крепость и, объединившись с родичами, строили укреплённые дома-башни. Так появлялся маленький город с несколькими тысячами жителей, благородных рыцарей и свободных землепашцев – скорее даже не город, а укреплённый посёлок. Иногда новый город возникал на руинах древнего поселения, жители ремонтировали обвалившиеся стены и брали из развалин камень для своих домов – но чаще город возводили на новом месте: суеверные крестьяне боялись древних развалин. Вокруг города простирались принадлежавшие горожанам земли, а дальше располагались владения крупных сеньоров, «капитанов». Капитаны жили в замках, владели деревнями и не отпускали своих крестьян в города.
Власть в городе обычно принадлежала епископу, назначенному императором; епископы собирали подати и отдавали часть доходов в казну. В 1070-х годах папа Григорий VII начал яростную борьбу с императором за право инвеституры епископов; Генрих IV претерпел позор Каноссы, а назначенные им епископы были изгнаны. Города воспользовались развалом Империи и провозгласили себя коммунами – то есть самоуправляющимися общинами; горожане стали избирать своих консулов и не хотели больше слышать об императоре, податях и повинностях. Получив желанную свободу, коммуны включились в борьбу за место под солнцем – в ту самую борьбу, которая началась после падения имперского порядка. В обстановке всеобщей анархии города и сеньоры сражались друг с другом и между собой; городские ополчения штурмовали замки, придвигали к их стенам осадные башни и крушили стены таранами. В XII веке многие "капитаны" были вынуждены признать поражение, их замки были срыты, и они переселились в города, где построили себе укреплённые дворцы. Итальянские города тех времён представляли собой удивительное зрелище: море теснивших друг друга деревянных лачуг, а над ними топорщащиеся то здесь, то там башни грубой каменной кладки -обиталища рыцарских кланов. Рыцари не могли жить спокойно, им нужно было с кем-нибудь воевать, и они воевали между собой на улицах города точно так же, как и на равнине. Иногда они объединялись и шли на другой город, штурмовали высокие стены, грабили и убивали, а потом предавали всё огню. Войны городов были столь же ожесточёнными, как войны сеньоров, и крестьянам было не легче от того, что их грабят под знаменем "коммуны". Итальянская коммуна XII века была республикой рыцарей, и власть в ней принадлежала благородным рыцарям, "нобилям"; купцы и ремесленники должны были быть довольны, если им дозволялось спокойно жить в городе и если их не подвергали чрезмерным поборам. Что же касается крестьян из сельской округи, то они должны были работать на своего переселившегося в город сеньора и не помышлять о том, чтобы самим стать горожанами.
В XII веке войны коммун привели к выделению сильнейших, "знатных", городов, подчинивших себе мелкие коммуны и обширные сельские районы. На севере такими городами были Милан, Парма, Генуя, в Средней Италии – Флоренция, Болонья, Пиза. Но войны продолжались и побеждённые города обращались к императорам с жалобами на победителей, с просьбами восстановить справедливость и имперский порядок. Императоры были бессильны что-либо сделать; после позора Каноссы они утратили власть над германскими герцогами, и у них не было ни армии, ни денег. Герцоги выбирали императоров из своей среды и единственное, на что могли твёрдо рассчитывать эти выборные вожди – это на силы своего герцогства. В 1152 году престол "Священной Римской Империи" достался швабскому герцогу Фридриху Барбароссе, знаменитому рыцарю, всегда сражавшемуся в первых рядах, победителю всех турниров и покорителю дамских сердец. Барбаросса жил воспоминаниями об Оттоне Великом и славе былой Империи; он поклялся восстановить её во всей силе и первым делом объявил о всеобщем мире – о том, что его вассалы не имеют права сражаться между собой. В 1154 году он прибыл в Италию, выставил на Ронкальском поле свой щит и стал принимать жалобы от вассалов. Многие жаловались на Милан: миланцы жестоко обходились с соседями, разрушая до основания их города. Император призвал на помощь германских князей и, через четыре года вернувшись с большой армией, осадил Милан; миланцы испугались и вскоре капитулировали; вслед за ними сдались и другие непокорные коммуны. Император назначил в города своих наместников, но, как только они приступили к сбору налогов, Милан снова восстал. Собрав войска, Фридрих в 1161 году снова перешёл Альпы и осадил непокорный город; к императорским войскам присоединились ополчения враждебных Милану соседних городов. Осада продолжалась полгода, в Милане свирепствовал голод; наконец, миланцы сдались и вышли из ворот в одежде кающихся, босые, с верёвками на шее, с головами, посыпанными пеплом, и с горящими свечами в руках. Фридрих Барбаросса помиловал сдавшихся, но приказал разрушить Милан и, в знак проклятия, провести по развалинам плужную борозду. "Милан должен осушить ту чашу скорби, которую он готовил для других", – сказал Барбаросса.
Однако торжество императора оказалось преждевременным и недолгим. Папа Александр III не мог допустить возрождения Империи, он отлучил Фридриха от церкви и призвал его подданных к мятежу. Города Италии вновь восстали и объединились в Ломбардскую лигу, соседи примирились с миланцами и помогли им восстановить городские стены. В Германии тоже начались смуты, и прошло много лет, прежде чем Барбаросса смог собрать небольшую армию и вернуться в Италию. В мае 1176 года он встретился с ломбардскими рыцарями при Леньяно – и был наголову разбит, потерял всё своё войско, и сам чудом выбрался из страшной сечи. Итальянские города отстояли свою свободу. В следующем году императору пришлось пережить новую Каноссу: чтобы добиться снятия отлучения, он поцеловал ноги Александра III на паперти собора Святого Марка в Венеции. Было что-то символическое в том, что это произошло именно в Венеции: император, олицетворявший собой прошлое, мог видеть перед собой будущее. Сидя у ног папы, он видел перед собой многолюдный город, кварталы каменных домов, купеческие дворцы и корабли в порту. Мир деревень, рыцарей и замков уступал дорогу новому миру городов, торговли и ремёсел. В конце концов, это должно было произойти – должен был настать момент, когда демографическое давление достигнет невидимой грани и начнётся Сжатие. На глазах Барбароссы начиналась новая эпоха, эпоха, которая породит новую цивилизацию, новую революцию и новых самодержавных монархов. Но всё это должно было случиться через столетие – а пока императору оставалось поддерживать стремя лошади, на которой сидел папа, и с удивлением разглядывать этот новый мир.
COMUNE DEL POPOLO!
И народ добился всего, чего желал.
Законы истории всемогущи, как законы природы: вслед за зимой наступает весна и лето, вслед за веками варварства приходит возрождение и расцвет. Как бы ни сеяли варвары разрушение и смерть, всё равно природа берёт своё, и с течением веков население начинает расти; крестьяне принимаются отвоёвывать пашню у девственных лесов и топких болот – но земли всё равно не хватает. Начинается Сжатие, появляются безземельные бедняки, готовые работать за кусок хлеба – и рабство становится ненужным; сеньоры позволяют сервам выкупать свои повинности и уходить на четыре стороны. Те, кто не нашёл работы в деревне, идут в города и становятся ремесленниками; города начинают быстро расти, дома становятся всё выше и всё теснее прижимаются друг к другу, а за пределами городских стен возникают ремесленные предместья. Ремесленники конкурируют между собой и, чтобы не допустить в свою среду новичков, организуются в цехи; члены цеха – это уважаемые мастера, они договариваются между собой о ценах, количестве и качестве товара, и о числе подмастерьев-учеников. Каждый цех имеет своего святого покровителя, свою церковь, где он собирается обсуждать дела, свои праздники, свою казну и своё знамя, под которым выступает цеховое ополчение.
В начале XIII века власть в городе принадлежала заносчивым рыцарям, "нобилям", для которых смысл жизни состоял в войне – между собой или с соседними городами. Нобили строили укреплённые дворцы с башнями и разъезжали по городу в пышных одеждах, соревнуясь друг с другом в роскоши и размерах вооружённой свиты. В городской округе они владели замками и поместьями с сотнями и тысячами крестьян, рабов-сервов и подневольных крестьян-колонов. Знатные кланы ненавидели друг друга и с незапамятных времён вели кровные счёты – как Монтекки и Капулетти в Вероне:
В своей кровной вражде одни рыцарские кланы призывали на помощь императора, а другие – папу, и вся Италия делилась на два лагеря – сторонников императора и сторонников папы, "гибеллинов" и "гвельфов". Императором в то время был Фридрих II (1212-50), внук Барбароссы, унаследовавший от отца германские владения, а от матери – норманнское королевство в Южной Италии. Власть императора в Германии была призрачной, и Фридрих предпочитал жить на Сицилии, лишь недавно отвоёванной у арабов. Он подражал арабским халифам, окружил себя восточной роскошью, учёными и поэтами – и сам сочинял стихи; он знал пять языков, в том числе и арабский. По примеру своего деда Фридрих II пытался подчинить итальянские коммуны – но добился лишь того, что папа отлучил его от церкви и провозгласил против него крестовый поход. В конце концов, после смерти Фридриха Южная Италия была завоёвана крестоносцами, которых возглавлял брат французского короля Карл Анжуйский.
В середине XIII века в бесконечную войну гибеллинов и гвельфов внезапно вмешалась новая сила – окрепшие цеховые ополчения. Время шло, ремесленные предместья росли, и никто не мог обещать, что ремесленники будут и дальше терпеть поборы и произвол рыцарей. Рыцарские кланы сами вовлекали ремесленников в борьбу, и настал момент, когда они ощутили на себе силу цехов. Цеховые ополчения обычно выступали на стороне гвельфов и изгоняли гибеллинов – а затем забирали власть в свои руки. Надменные нобили с удивлением увидели с башен своих дворцов вышедший на площадь вооружённый народ: расшитые цеховые знамена, море копий и направленные на дворец катапульты. "Comune del popolo! – кричала толпа. – Коммуна народа!" В 1240 году "пополаны" победили в Милане; в 1250 – во Флоренции, а затем революция, как пожар, охватила всю Северную Италию.
Народ изгонял нобилей, разрушал их башни и освобождал крестьян в их поместьях; в конце концов, все крестьяне получили свободу – одни безвозмездно, другие – за выкуп. Поскольку бог создал людей свободными, говорилось в "Райском акте" болонской коммуны, то им следует вернуть утраченную свободу. "Поэтому знатное государство Болонья, помня о прошлом и предвидя будущее, во имя Спасителя нашего Господа Иисуса Христа, выкупает всех связанных рабским состоянием и объявляет их свободными!"
Восстания 1250-х годов были лишь первым ударом Революции, вслед за ними начались долгие гражданские войны. Города переходили из рук в руки, нобили то изгонялись из коммун, то снова овладевали ими, замки разрушались и восстанавливались. В конце концов, революция и война породили новых монархов – сначала их звали "капитанами народа", а потом просто "синьорами". Первым синьором Милана был благородный рыцарь и купец Мартино делла Торре, волею судьбы ставший вождём народа; он изгнал из города нобилей, разрушил множество замков, понизил цены на зерно и частично отменил долги. История повторялась – как раньше борьба народа с аристократами породила "тиранию", так и теперь она породила "синьорию" – и даже названия почти не изменились: "нобили", "патриции", "пополаны" – всё это были слова, общие для разных эпох. События прежнего демографического цикла повторялись в новом цикле, коммуна – это был древний полис, и полисы сражались между собой за торговое преобладание; Генуя боролась с Венецией так же, как раньше Коринф с Афинами. В этой борьбе за жизнь рождалась не только торговля и морские навыки, но и культура, наука, искусство – всё то, что называют цивилизацией.
РОЖДЕНИЕ НОВОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ
И увидел я новое небо и новую землю, ибо
прежнее небо и прежняя земля миновали.
Порой трудно определить, что это было – рождение нового или возрождение старого, настолько новое и старое переплетались между собой. Искорки древних знаний издавна сохранялись в монастырях, где монахи переписывали старые книги и учили молодых послушников латинской грамоте, чтобы они могли читать святую Библию. В те времена латынь была единственным письменным языком и, чтобы научиться грамоте, нужно было научиться латыни: сначала выучить наизусть полсотни псалмов, а потом освоить азбуку. Кроме того, в монастырской школе учили церковному пению и немного – счёту, в этом и заключалось тогдашнее образование. Грамотный человек, само собой, считался монахом и мог стать священником или писцом у графа – если только вёл достойную монаха жизнь, то есть не вступал в брак. С давних времён учёные монахи пытались собрать в одну книгу всё, что осталось от древних знаний и составляли обширные манускрипты, повествующие о житиях святых, магических свойствах чисел и немного – о медицине или географии. В VII веке Исидор Севильский написал двадцать томов «Этимологии», а столетием позже Беда Достопочтенный составил обширную «Церковную историю Англии». Потом в капелле Аахенского дворца была создана знаменитая Академия, которая давала императорам писцов и епископов, здесь сочиняли латинские стихи и вели летописи – из этих стихов и летописей видно, что тогдашние грамотеи представляли землю плоской, в виде огромного диска, окружённого океаном. Край земли терялся во мраке и был населён чудными племенами – одноногими людьми и людьми-волками. Легенда говорит, что в X веке молодой монах Герберт отправился в поисках знаний в Испанию; он учился «запретным наукам» у одного арабского мудреца, а потом соблазнил его дочь и с её помощью похитил тайные книги. В этих книгах было написано, что земля имеет форму шара, что числа можно записывать с помощью особых значков-цифр, и ещё многое другое. Впоследствии монах Герберт рассказывал обо всем этом людям и за свою учёность был избран папой под именем Сильвестра II – но мрак невежества был столь густым, что слушатели Герберта мало что поняли из его рассказов, и франки по-прежнему считали землю плоской.
Среди всех наук, которые дарит людям цивилизация, есть одна, которая небезразлична и варварам – это наука о продлении жизни, медицина. Арабский писатель оставил рассказ о том, как лечили франки больных во времена крестовых походов. Мусульманский эмир, дядя писателя, послал соседу-франку по его просьбе врача. Врач вернулся на удивление быстро и рассказал, что его позвали лечить рыцаря и женщину. У рыцаря был абсцесс на ноге, и араб применил припарки; женщина страдала "сухоткой", и врач предложил диету из свежих овощей. Обоим больным уже полегчало, но тут появился франкский врач. Недолго думая, он спросил рыцаря, что тот предпочитает: жить на свете с одной ногой, или умереть с двумя. Рыцарь сказал, что не хочет умирать, и врач заставил его положить ногу на колоду, а какой-то силач взял в руки топор. Первый удар не достиг цели, а второй раздробил кость, и рыцарь умер.
Затем франк осмотрел больную женщину и заявил, что в неё вселился бес и поэтому её надо остричь. Это не помогло, и "сухотка" усилилась – тогда франк сказал, что бес переселился в голову больной, сделал надрез на кости черепа и втёр туда соль. Женщина тут же умерла. После этого арабский врач спросил, не нужен ли он ещё, и вежливо попрощался с хозяевами.
Конечно, в попытках спасти жизнь больные обращались к разным врачам – и не только к знахарям своего племени. На юге Италии, где долго держалась власть Восточной Империи, в маленьком городке Салерно сохранилась старинная медицинская школа. Салернские врачи славились по всей Европе; в X веке здесь работал учёный еврей Донноло, знаток притираний и трав, а затем Константин Африканский, первый европеец, отправившийся на Восток, чтобы учиться медицине, и вернувшийся назад с трактатом знаменитого врача Хали Аббаса. Когда-то греческие философы учились мудрости в египетских храмах – теперь европейские учёные снова обратились к знаниям Востока. После того, как христиане отвоевали у мусульман столицу Испании Толедо, им достались богатые библиотеки с сотнями написанных арабской вязью книг. Епископ Раймунду призвал учёных монахов со всей Европы, и они вместе с арабскими и еврейскими мудрецами перевели эти книги – среди них был медицинский трактат Ибн Сины (Авиценны), философские манускрипты Ибн Рушда (Авероэсса), алхимические штудии Ибн Хайана (Гебера), а также арабские переводы Платона, Аристотеля, Евклида, Птолемея. В Испании европейцы познакомились с бумагой, магнитной иглой, механическими часами, перегонным кубом для получения алкоголя. Труды переводчиков продолжались в течение всего XII столетия, и всё это время грамотеи Европы тянулись в Испанию за новыми книгами. Учёных подталкивало нетерпение их учеников – ведь в XII веке в Европе открылась тяга к знаниям, выросли торговые города, и купцы не могли обойтись без образования. В городах появились "общие школы", доступные не только для монахов; в этих школах преподавали "семь свободных искусств", распадавшихся на "тривиум" и "квадриум". "Тривиум" – это были "грамматика", "риторика" и "диалектика", а "квадриум" состоял из "арифметики", "астрономии", "музыки" и "геометрии", причём "астрономия" в действительности была астрологией, а "геометрия" – географией. В арифметике большую часть курса занимало истолкование тайного смысла цифр, а вершиной премудрости считалось деление многозначных чисел. Под риторикой разумелось искусство составлять письма, грамоты и юридические документы – это была очень важная для горожан наука, которая со временем легла в основу всего высшего образования.
Варвары не признавали юридических тонкостей и обычно заканчивали свои споры поединком на мечах – но это было неприемлемо для горожан и купцов. Купцы решали свои дела в судах, действующих на основе "римского права", законов Римской Империи, некогда собранных в кодексе императора Юстиниана. Древние законы детально разъясняли важные для горожан споры о купле-продаже, о дарениях и завещаниях – и поэтому им продолжали следовать и в варварскую эпоху – хотя, конечно, многое было забыто. В конце XI века болонский ритор Ирнерий, как мог, восстановил кодекс Юстиниана и основал маленькую юридическую школу. Со временем эта школа разрослась, в Болонью стали приезжать тысячи учащихся со всей Европы, и в конце XII века школа Ирнерия превратилась в "университет" – учёную "корпорацию", цех с мастерами-магистрами, подмастерьями-бакалаврами и учениками-студентами. Как у всех цехов, у университета было своё знамя, свой устав, своя казна и свой старшина-ректор. Звание магистра (или доктора) присваивалось после экзамена-диспута, когда нового "мастера" облекали в мантию и вручали ему кольцо и книгу – символ науки. Римские папы поддерживали уважение к учёному цеху и наделяли докторов бенефициями – доходами от церковного имущества; они строили и общежития для бедных студентов, "коллегии"; позднее доктора стали читать в этих коллегиях лекции, и, таким образом, появились новые учебные заведения – колледжи. В университете было четыре факультета, один из них, "артистический", считался подготовительным: это была прежняя "общая школа", где изучали "семь свободных искусств". Лишь немногие студенты выдерживали все испытания и продолжали учёбу на старших факультетах – юридическом, медицинском и богословском. Юристы и медики учились пять лет, а богословы – пятнадцать; их было совсем мало, и по большей части это были монахи, посвятившие свою жизнь богу.
Появление университета принесло Болонье почёт и немалые выгоды, поэтому вскоре и другие города принялись заводить высшие школы по болонскому образцу. В середине XIII века в Италии было 8 университетов; один из них, Неаполитанский, был основан императором Фридрихом II, просвещенным монархом, который привлекал к своему блистательному двору учёных Запада и Востока. При дворе императора в Палермо жили Леонард Пизанский, снова ввёдший забытые было десятичные цифры и научивший людей считать на счётах, а также учёный шотландец Майкл Скотт, которого все считали волшебником и который перевёл для Фридриха аристотелеву "Историю животных". Фридрих переписывался с учёными Востока; и учёные Запада ездили на Восток, познавая незнакомый им мир. С ними соревновались купцы, искавшие новые рынки и новые доходы – они становились всё смелее и уезжали всё дальше. В 1271 году венецианский купец Никколо Поло с сыном Марко и братом Маффео отправились ко двору великого монгольского хана, в Китай. Венецианцы объехали всю Переднюю Азию, посетили Багдад, Ормуз, Самарканд, а затем после месячного перехода по пескам Великой Пустыни достигли Китая. Они подолгу останавливались в разных местах, расспрашивали людей о природе и обычаях, приценивались к товарам на рынке и изучали язык местных жителей. Великий хан Хубилай сделал венецианцев своими чиновниками и посылал их с поручениями в разные провинции. Марко Поло ездил на юго-восточную границу Китайской Империи, пробирался через покрытые снегом горы Тибета и джунгли Бирмы, потом три года управлял городом Янчжоу. В 1291 году хан Хубилай поручил венецианцам командование флотилией из 14 кораблей, отправлявшейся в Персию. Флотилия посетила Вьетнам, Суматру, Цейлон, останавливалась у берегов Индии и Аравии – венецианцы объехали весь обетованный мир и в 1295 году, наконец, вернулись на родину. К тому времени их давно считали погибшими, и родственники не признали своих близких в трёх заросших бородами путниках в татарской одежде. Однако затем недоразумение прояснилось, и семья Поло устроила богатый пир, на котором братья рассказали горожанам о своём путешествии. Марко Поло был избран в городской совет – но тут ему не повезло: командуя кораблём в морском сражении, он попал в плен к генуэзцам и около года просидел в тюрьме, где и продиктовал свои воспоминания пизанцу Рустичано. Книга Марко Поло открыла европейцам глаза на огромный окружающий их мир; ею зачитывались купцы и рыцари; восторженные юноши мечтали о сокровищах Востока, о морях, парусах и дальних странах. Если Христофор Колумб открыл Америку, то Марко Поло открыл Азию – и это было величайшее открытие средних веков. Он мерял шагами тесную тюремную камеру и взволнованно рассказывал Рустичано о своём открытии. Мы шли по великой пустыне, говорил Марко Поло, там всюду горы, пески и долины, и нет никакой еды. Там нет ни птиц, ни зверей, и только духи пристают к путешественникам, и чудится, что они играют на инструментах и зовут тебя – но нельзя идти к ним: собьешься с дороги. И так мы шли месяц и, наконец, увидели новую землю:
– И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…
ИТАЛЬЯНСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ
И сказали они: "Построим себе город
и башню, высотой до небес…"
Университеты, предприимчивые купцы и просвещённые монархи – таковы были штрихи картины нового мира – но главный план на этой картине занимали многолюдные и процветающие города. В течение XIII столетия города выросли в несколько раз, и некоторые из них – Венеция, Милан, Флоренция – имели по сто тысяч жителей. Это была картина, непохожая на города Востока: узенькие, в ширину копья, улочки и высокие, стоящие вплотную друг к другу трёх-четырёхэтажные дома. Здания были большей частью кирпичные, оштукатуренные и окрашенные в разные цвета, с узкими вытянутыми вверх фасадами и черепичными крышами. На ночь окна наглухо закрывались ставнями и дома превращались в крепости. В нижних этажах зданий располагались лавки и мастерские; Милан был знаменит своим оружием, а Флоренция прославилась сукноделием, в городе было около 300 сукнодельческих мастерских. Хозяином мастерских был обычно богатый купец, он закупал шерсть и согласовывал работу мойщиков, чесальщиков, прядильщиков, ткачей, красильщиков – всего в производстве сукна было больше 20 операций, одни из которых проводились в мастерской, а другие – рабочими на дому. Ткацкие и прядильные станки были старинной римской конструкции – но в производстве шёлка использовались и настоящие машины: в 1273 году в Болонье механик Франческо Боридано построил шёлкомотальную машину, приводимую в движение водяным колесом и заменявшую 400 рабочих! Это было чудо техники, предвещавшее наступление грядущей эпохи машин – но от этой первой машины до промышленной революции прошло пять столетий.
Ремёсла давали жизнь итальянским городам; ткани и оружие везли в Венецию, и отсюда товары расходились по всему Средиземноморью – обратно привозили зерно, солёную рыбу, пряности, восточные шелка, красители для мастерских. Из Генуи и Пизы товары перевозили в Марсель, а оттуда караваны загруженных тюками лошадей двигались в Париж и на знаменитые ярмарки провинции Шампань; здесь итальянцы закупали английскую шерсть и фламандские сукна. Дорога через Францию была небезопасна, и поэтому купцы предпочитали не возить с собой денег: они передавали их ростовщикам Флоренции или Сиены в обмен на расписки-векселя, по которым можно было получить деньги в Париже. Ростовщики-менялы Сиены вели операции по всей Европе: они брали у римского папы откупа на церковную десятину и, заплатив условленный аванс, затем собирали подати. Особенно крупные дела вели менялы из рода Бунсиньори, основавшие в середине XIII века компанию "Большой банк Бунсиньори"; в то время банком называли стол, за которым ростовщики меняли монеты. Вообще-то ростовщичество было запрещено церковью: "Взаймы давайте, не ожидая ничего, – говорил Христос, – и будет вам награда великая". Ростовщичество в средние века было профессией евреев, и лишь в XIII веке эта запрещённая деятельность была освоена не боявшимися бога итальянскими банкирами. Богатство этих выскочек было пропорционально их наглости: когда после смерти Фридриха II его зять был вынужден заложить золотой императорский трон, его выкупил генуэзский ростовщик, неотёсанный мужлан по прозвищу "Съешь корову". "Съешь корову" сидел на троне за обеденным столом и угощал своих компаньонов – таких же мужиков, как он сам, а задолжавшие дворяне толпились в прихожей. Сам король Англии был в должниках у флорентинских банкиров Барди; все его доходы были описаны и шли итальянцам, а король получал столько, сколько ему выделяли Барди. Целые улицы в итальянских городах занимали отделанные мрамором дворцы новых богачей – изящные здания с колоннами, лоджиями и башенками. Фасады самых красивых зданий выходили на широкую центральную площадь, туда, где возвышались дворец синьории и кафедральный собор – гордость всех горожан. Собор был символом города, и коммуны соревновались друг с другом в роскоши и величии главного храма.
Первые итальянские соборы возводились зачастую приглашёнными из Константинополя мастерами и походили на древние римские базилики – этот стиль назывался "романским", "римским". Потом итальянские мастера освоили искусство кладки стен и каменных сводов, научились вытачивать мраморные колонны и придали базиликам новые изящные формы. В конце XI века архитектор Бускет построил Пизанский собор – новое чудо света, символ возрождения Италии. "Сей белоснежный мраморный храм не имеет соперников", – с гордостью написал Бускет на стене собора. В те времена церкви возводились и отделывались столетиями, и каждое новое поколение стремилось добавить новые украшения к главному храму. В XII веке к Пизанскому собору была пристроена ажурная колокольня – знаменитая "падающая башня": тогдашние архитекторы ещё не владели искусством инженерных расчётов, грунт под башней не выдержал огромной нагрузки, и она накренилась. Затем рядом с собором был возведён баптистерий – здание, где проводили обряд крещения; мастер Никколо Пизано украсил его сотнями скульптур, не оставив вдоль стен ни одного свободного места – это был день рождения итальянской скульптуры, праздник нового искусства. Стены соборов расписывались иконами, изображавшими Иисуса, Деву Марию и апостолов. В конце XIII века художник Джотто ди Бондоне превратил иконы в картины, где были сюжет, движение, игра света и тени – так родилась живопись. Соборы превратились в каменные книги, где множество скульптур и картин рассказывали о рождении Христа и о его судьбе, о Страшном Суде и о том, что ждёт грешников и праведников. На стенах соборов были изображены сцены ада и рая, страшные демоны, пожирающие грешников и Иисус, озаряющий праведников лучами благодати. Люди читали эту каменную книгу и переживали её в своих душах – и вот, наконец, появился первый поэт, выразивший эти чувства в стихах.
Его звали Данте Алигьери.
РОЖДЕНИЕ ПОЭЗИИ
Он был великий поэт и философ и
писал самым изысканным слогом,
какой был в нашем языке до него
и после него.
Данте родился в 1265 году в семье небогатого рыцаря-флорентинца. Когда ему было девять лет, он впервые повстречал Беатриче – девочку в красном платьице; она не обратила на него внимания и прошла мимо – но мальчик Данте понял, что это идет его госпожа и его судьба. Потом он шестнадцать лет поджидал её на улицах, ловил случайные взгляды, писал ей стихи – он был одержимым, как все гении. Но Беатриче умерла, ни разу не поцеловав своего поэта – и Данте едва не умер от горя, его спас только Господь Бог. Данте обратился к Богу с той же одержимостью, с какой он любил Беатриче, он проводил дни в церкви и читал труды богословов, стараясь понять смысл сущего. Затем его захватила жизнь, политика и борьба; он сражался как рыцарь в битве при Компальдино, был членом городского совета, но его партия потерпела поражение, и Данте превратился в изгнанника, терпел нужду и познал горечь чужого хлеба. Всё это время он писал свою единственную поэму, которую назвал «Комедией» – впоследствии очарованные стихами потомки стали называть её «Божественной комедией». Он описывал то, что видел на стенах соборов и то, что переживал в душе – великую легенду об аде и рае; он пытался представить то, что, как полагали, ожидает всех смертных, о чём одни думали с радостью, а другие с содроганием.
Только одержимый верой гениальный поэт мог живописать все ужасы, которыми наделило его воображение ад:
Кошмар ада – это был призрак, перед которым трепетало всё средневековье: всякий верующий думал о том, что его ожидает – и этот жуткий призрак не раз останавливал руку убийцы и заставлял пасть на колени грабителей и насильников.
Поэма Данте – это был символ средневековья, с его истовой верой, с его соборами, с его кружевами из камня, барельефами, на которых корчились грешники. Средневековье знало лишь сильные и грубые чувства – голод, страх, боль; место любви тогда занимало милосердие, любовь к богу, а нежность и любовь к женщине – то были неведомые чувства, ведь рыцари брали женщин насилием. Но средневековье подходило к концу, рыцарские замки были разрушены, и при дворах новых монархов говорили об искусстве, о поэзии и о прекрасных дамах. И вот неожиданным диссонансом на смену мрачному Данте явился другой поэт, певший о радости и любви – его звали Петрарка:
Поделиться книгой: