Зверь выходит на берег

— Так ты мне уже задаток предлагаешь? — тот вдруг сразу сделался не то что серьёзен, а даже почему-то озлоблен.

Она кивнула, разжала пальцы, в тишине было слышно, как металл падает на дерево.

— Я жену ищу. Хорошую девушку надо бы, не порченную. В городе хороших днём с огнём не сыщешь, потому и езжу по деревням. Покатаешься со мной, поможешь найти?

— Да ведь я не сваха…— колеблющимся голосом ответила Ольга, инстинктивно накрывая золото ладошкой.

По углам вновь раздалось тараканьи смешки.

— Поедем, посмотришь.

Оказалось, что Грелка не любит одиночества, боится его. Как маленький мальчик, он не выносил, если хотя бы на минуту приходилось оставаться одному, особенно в темноте, когда в щелях свистит ветер или по стеклу стучит дождь. Солнечный свет был ему больше по вкусу, но и в светлое время он стремился окружить себя как можно бóльшим числом людей. В свите его были и обычные мордовороты, и проститутки, и отставные офицеры, и беглые преступники, и разорившиеся сразу, на заре капитализма, коммерсанты, и собственные его должники, которых он таскал для грязных поручений; был огромного роста водитель по кличке Кот, молчаливый и на первый взгляд казавшийся недоразвитым, на самом же деле лежала на нём глубокая печать далёкой детской тоски, причин которой и сам он уже не вспоминал; была цыганка — предсказательница судьбы, ничего не знавшая, впрочем, о том, как Грелка умрёт ближайшим летом, был сухой древний старик, утверждавший, что знает эти места ещё по Гражданской войне, любивший поскрипеть о том, как якобы ходил походом на Крым и стрелял там по удалявшимся в клубах дыма эвакуационным кораблям, а потом на берегу собирал офицерских коней, которых белые побросали перед бегством. Ольгу же Грелка стал называть не иначе как своей сахарной советницей, говорил, что такая светленькая, как она, непременно почует славное девчачье сердце и посоветует ему хорошую жену. Шутит он или говорит всерьёз, понять никто не мог, да ведь он и стрелять в человека мог с шуткой-прибауткой, но Ольга с первого же дня ездила в одном с ним джипе, а Кот, нарушая молчание, когда они перекуривали наедине, порывался обучить её стрельбе.

Разъезжая по округе, Грелка творил страшные вещи, и всегда в его глазах сверкал детский озорной огонёк. Ему было всё интересно, словно грабил, убивал и насиловал он всегда в первый раз. Там, где другие думали состорожничать, он веселился, будто в его руках были не оружие и людские жизни, а игрушки. Гришке он помогать не спешил, да что там — даже в город узнавать не поехал. Вёл себя так, словно Ольга всегда была где-то при нём и теперь просто воротилась из долгой разлуки. Золотые серёжки, четыре пары, Ольга больше не видела и начала догадываться, что по собственной же глупости угодила в плен.

— Цыганка сказала, сердце у тебя злое, хотя с таким белым личиком — быть же того не может... или как? — сказал он, сжимая её покрепче на заднем сидении машины.

— Не знаю. Может, и злое. Я никого не обижала специально.

— А не специально? Ты вот на меня глядишь, и вижу, что боишься, но я-то не от жизни сладкой стал таким.

— Да не выдумывай, не боюсь я тебя.

— Хм, может, ты правду говоришь. А почему?

— Сама не знаю. Злых приходилось видать — но никогда их не боялась.

— Как мотылёк на свет к ним летишь, да? — Грелка озорно мигнул глазами, и на секунду они будто прояснились.

— Отпусти меня, а? У меня там мама лежит, двинуться не может, мне ухаживать за ней надо.

— Я кого-нибудь отправлю к ней, присмотрят, да и за домом тоже поглядят, за хозяйством вашим. А ты покатайся пока со мной, жизнь посмотри.

Ольга повернулась к нему и приблизилась на расстояние одного вздоха до поцелуя. Но сколько она ни вглядывалась в его лицо, так и не могла увидеть того, что находила в Гришке или до него у папы в глазах. Впрочем, тому, что она искала, вроде как не было названия: силе, способной вызволить обоих из царящего всюду сумрака. Устав от молчания, Ольга отвернулась и спокойно смотрела на серое облачное небо за окном, пустые поля, облезлые деревья. Она улыбалась, жалея, что не может сейчас же расплакаться и закричать. Выбора не было, она продолжила свой путь с Грелкой.

Забавы ради, в каких-то пару недель, Грелка и Кот научили Ольгу водить. Хотя она с трудом доставала до педалей, им очень нравилось, как у неё выходит, и как-то запросто стали ей доверять, хохотали и напивались в её присутствии, а Ольга никогда не пила и ровно вела по битым дорогам огромный джип, кружась по пятиугольнику деревушек: Окрипино, Жабенки, Слоево, Щипец и Сорино,— где шайка собирала дань и попутно разыскивала бандиту Грелову жену. То был, как она увидела, особый ритуал.

Когда подходящую девушку находили, то гнали в город, за шумом ядовитого завода топили баню на Северной улице и затевали оргию. Новая Грелкина жена непременно должна была пройти через всю его шайку. А Ольга только наблюдала и иногда просила, чтобы поменьше курили: мол, картинка получается плохая. Она бегала с камерой вокруг голых задов и насквозь сверлила чёрными глазами лицо очередной жертвы, интуитивно догадываясь, что Грелка исподтишка наблюдает, по-детски восторженно улыбается и ждёт, когда же она даст слабину. А какая слабина, если всякий раз она видела и узнавала саму же себя — то давнее ослепительное мгновение любви и умирания?

По окончании гулянки «жену» обычно выбрасывали посреди трассы, чтобы та, шатаясь, добредала домой пешком или коченела в пути до смерти.

— Такими темпами, Грелочка, никогда ты себе никого не найдёшь,— ласково, по-сестрински, сетовала Ольга, гладя по голове, лежавшей на её коленях.— Так ещё и девушки красивые кончатся.

— У меня, Сахарок, есть ты. И ты пока со мной, никто мне не нужен.

Тянул лапы, пахнущие кровью, в её волосы, а она красила их в белый цвет и носила в них серебряные лилии с драгоценностями. Новые украшения он подарил ей на награбленные деньги, они были точно такими же красивыми, как те, что люди несли на восстановление храма. Очень сильно похолодело Ольгино сердце за те несколько недель, и страшные слухи бродили по деревне, когда она вернулась.

«Зачем?» — написала мать в блокноте, когда Ольга наконец очутилась дома.

— А ты думаешь, он меня для чего брал?.. Не всё-то ты знаешь. Кто чего тебе тут нашептал, а?

«Ничего. Зачем?»

— Ему наши драгоценности даром не нужны. У него знаешь сколько богатства? Ему здесь последнее отдают! — Ольга отвечала на вопросы, которые мать не задавала, и в душе её клокотала обида.— И чего все теперь морды от меня воротят-то, а? Старики вечно — сами насоветуют, а потом принимаются головой качать... ненавижу! Были бы сильные — сами бы могли! Не боялись бы — с ним бы ходили!

Она вдруг осеклась, осознав, что слышит собственный крик. Конечно, это совсем было не то, что она чуяла в себе. По-прежнему ни разу она не выпускала из груди вопль, который всё таился с того их дня, однако сейчас он подобрался близко как никогда и густел в комнате. Ольга схватилась за голову, перед глазами на полминуты всё поплыло. Серо-белая ранняя весна стояла за окном, а вокруг теснилась чёрная полупустая комната, где берегли свет, зазря не включали ламп. Вдалеке за рекой каркнула заводская труба. Мать смотрела выцветшими глазами, в них мерцала ответная злоба.

— Ты бы ударила меня теперь, да? Как всегда бы — била бы меня,— прошептала Ольга, сев перед постелью на колени.

Затем что-то стукнуло её в самое темя, и вместо горячки пришла удивительная белая ясность, так что она сама призадумалась, как раньше не видела на свой главный страх ответа. Она медленно стащила с тумбочки блокнот, затем расцепила костлявые пальцы, забрала карандаш. Думала сломать, но тот не поддался. Залившись смехом, Ольга выбросила его в угол комнаты. Выпрямившись, она молчала несколько минут, наблюдая, как по материным щекам побежали слёзы, и сказала:

— Ножки твои, мама... зачем ты их не берегла? Мороз стоял, но зачем было без валенок идти? Я же дома оставалась, а тебе-то нужно было тепло. Денег не было, да? И сейчас, три года прошло, денег ни у кого нет, даже у Ельцина-Черномырдина нет — всё пропили... Всё пропили да своровали... Берегла бы ты ножки, мама, берегла бы, как жалко мне твоих пальчиков было, твоих ступенек. Спину твою, помнишь, как я жалела?! Я не забуду никогда, как ты твердила: «Всё за тебя, всё за тебя волоку...» А что ты за меня волокла-то такого? А я, когда ты легла, и работала, и шила, и хозяйство вела... Ты же родила — так волоки. Я когда своих детей рожу — а я много рожу, я детей буду любить,— я их волочь буду, пока не издохну. И не пикну, и за них... да я... да я им,— Ольга вдруг горько заплакала и упала на колени.— А ты мне — пальцы свои показываешь изуродованные, что я должна была... а? Что я?.. Ты пошла по морозу, меня тут одну оставив, и спасла меня, ты же мама. Выволокла, это я помню, это я не позабуду. Но всё. На том — всё! — вскочив, топнула ногой.

Мать медленно подняла взгляд, рука её часто дрожала, но Ольга воскликнула:

— Да не перебивай ты меня хоть один-то раз! Как же хочется убежать, умчаться-то отсюда! Выволокла, мама, да-да! Твоя я навек прикованная крепостная, да! Сломала тебя метелька, да ноша тяжкая, да я — бесполезная, да! Ведь только и я раньше из этой могилы не выберусь!.. Только после тебя отсюда выйду!.. но золото или серебро, наше или его — мне самой теперь решать, самой, слышишь ли, решать!

Апрель наступил, по соринскому берегу загустели туманы, бабка Шпротовна со своим маслом вновь бродила по улочкам и наставляла глупую молодёжь, которой, впрочем, оставалось в деревне немного. Объясняла, что надобно по весне защищаться от «злых дымков» — этак она на свой лад называла вредные заводские выбросы. Впрочем, люди замечали, что завод работает всё реже, простаивая иной раз неделями, и значит, скоро должен закрыться, после чего полгорода выметет, а другая половина наверняка сопьётся.

Ольга приехала в райцентр на суд, сидела, замотавшись в платок, единственная в зале. Перед ней, как на сцене, разыгрывали дурную пьесу судья, секретарь, прокурор с адвокатом да её суженый, над которым сурово надзирал милиционерчик с автоматом. Гришка посматривал на неё: мол, как же так? Она смотрела больше в пол и тоже думала: как же это так?.. Дали ему два года, очень почему-то много, сколько не всегда дают за такую кражу и при рецидиве.

А до этого, ещё перед судом, на коротком свидании, он нашёлся спросить лишь одно, с огромным удивлением на неё поглядев:

— Это ж откуда у тебя такой мех?

— Иван подарил.

— Какой Иван?

— Помнишь, я тебе говорила, что не знаю человека страшнее тебя?

— Ну, помню.

— Ну так вот, теперь знаю. Много людей. Это их лапы на мне. Их серебро,— она показала драгоценные ниточки, вплетённые в волосы, расстегнула ворот и показала шею, опутанную густой сетью крошечных кристалликов, нанизанных на серебро.

Губы её слабо улыбнулись.

— Да что с тобой случилось-то?

— Ничего. Скоро выйдешь отсюда, поедем домой... Он обещал, что всё решит...

И вот теперь Гришку увозили далеко, в колонию, куда подольше дня добираться. Ольга глядела на собственное отражение и не понимала, что же пошло не так. В её комнату вошёл Грелкин водитель Кот, навис над ней; она улыбнулась.

— Чего это ты, Котик, без стука ходишь? — чуть слышно спросила она, всё ещё глядя в зеркало.

— Тебя Иван ждёт.

— Чего хочет?.. А, что это я?.. новую же привезли?

— Нет. Тебя ждёт... Свататься будет. Ему Королева нужна. Сказал мне по секрету, что тебя выбрал. Но ты же давно знала, да?

— Нашёлся тоже мне король, гнида подзаборная,— совершенно не изменившимся, ласковым голоском промурлыкала Ольга, а крик тем временем едва не вырвался.

Она с трудом удержала его и застонала от боли и удовольствия, которое он доставлял, разрывая её сердце на части.

Ослепляющий гнев ударил сверху, грянула бесшумная молния и превратила пейзаж за окном в огненный солёный дождь... Но, поворачиваясь к Коту, Ольга уже была почти спокойна и по-прежнему улыбалась. На улице действительно шёл тёплый ливень, истерично хлопали ставни опустевших домов вниз по улице, заливалась лаем умирающая собака, которую хозяева бросили, убегая из Сорино. На лицо Ольги падал луч свечи.

— Хочешь меня? — спросила она, вглядываясь в Кота и едва помня, что это живой человек.— Королевскую жену — хочешь?

Кот всё это время выковыривал ножом грязь из-под ногтей. От удивления ненадолго остановился, но, казалось, долго не думал и кивнул, примирившись и с таким предложением. Должно быть, и ему в ту секунду показалось, что он давно наперёд знал, как всё пойдёт.

— Тощенкий ты, Котик, хоть и амбал.

— Так накорми.

Ольга достала банку с маслом, защищавшим от ядовитых туманов и дождей, зачерпнула дрожащим пальчиком, смазала Коту лицо — от лба к переносице и ниже, до самого кончика, потом тем же пальцем показала, чтобы молчал, и вцепилась в его губы. Зажмурилась, жадно внюхалась в запах знакомого с детства оберега. Поцелуй пах воспоминанием о том вечере, когда она заставляла Гришу кричать на реку вместо себя и чувствовала, что всё вокруг пропадает — даже обида, изумление и страх; всё растворяется, если на секундочку заставить другого повиноваться и понести тяжесть за тебя... За окном разбушевался ураган, глаза двух предателей, не смеявшихся, даже не говоривших, сталкивались, колыхались и расходились в чёрно-красном костре страсти.

В мае в Сорино сыграли свадьбу Грелки и его новой королевы. По улицам клубилась коричневая пыль. Мать Ольги беззвучно умирала в своей комнате.

Ольга, раскрыв над головой перламутровый зонт, чтобы спастись от солнца, пришла к бабушке Шпротовне, приготовлявшей масло. Летом на него было мало покупателей. Да и когда их было много? Но старушка любила себя чем-то занять. Угрюмый Кот шёл за королевской женой телохранителем и поминутно озирался. Хотя был солнечный, жаркий полдень, в каждой тени ему мерещились хихикающие тараканы. «Плохое дело»,— твердил он накануне, но Ольга только улыбалась в ответ. Шпротовна, встретившая их у порога, принялась расхваливать наряд и изысканный летний зонтик.

— Вылитый ангелочек,— говорила она,— глазки-камушки, какие красивые, чёрные! А бровки-то, ох...

— Мне иногда говорят, что даже когда я улыбаюсь, глаза сурово смотрят,— Ольга усмехнулась.

— Пустяки рассказываешь, милая... твой-то муженёк, поди, холит красоту-то такую?

— Ты меня боишься, бабуль? — удивилась Ольга.

Бабка Шпротовна коротко глянула на Кота, сидевшего за столом и точившего армейский нож. По руке его блуждала судорога от недавнего ранения, высохшее лицо было злым. Он делал вид, что не слушает, и часто смотрел за окно.

— Я,— сказала Шпротовна,— старенькая больно, чтоб бояться. А и маслице у меня есть — защитное,— она смеялась беззубым ртом.

— Котик, милый,— Ольга положила ему кошачью лапку на плечо,— а можешь на улице подождать меня?

— Что я тебе, собака — на улице ждать, тем более в такую жарищу?

— Нет, Котик, ты сам знаешь, кто ты.

Когда они остались с бабушкой наедине, она сказала:

— Я, бабуля, замужем за большим человеком, но всё равно много работаю.

— У нас в деревне по-другому отродясь не было: коли баба при двух ногах да при двух руках — пахать будет, пока не издохнет али не пристрелят. Моя-то доча так чуть и не надорвалась, кабы я её в город не отослала...

— Вот-вот. И чем богаче муж, тем больше надо трудиться. Хотя народ в это не верит. Думают, я теперь бездельничаю.

— Не слушай, ты верное дело говоришь, красавица.

Ольга и бабка пили чай с сухарями. Потом Шпротовна предложила водки, гостья не отказалась, но к рюмке не притронулась. Смотрела на неё, призадумавшись.

— Тяжёлую работу даёт?

— Да, бабуль, с утра до ночи бегаю... и главное — грязная работа. Вот, видишь, платье белое надела, да оно же всё в крови теперь перепачкано. Курочек заставил в нём бить.

Ольга показала на длинный подол, по которому прыгали солнечные зайчики. Бабка на секунду перестала улыбаться, но когда их взгляды встретились — вновь засмеялась. Ольга же сидела темнее тучи, хоть и не хмурилась, бормотала вкрадчивым ангельским голоском, перебирала кошачьими лапками краешек скатерти. Думала она в этот момент о тумане, поцелуе, любви и Грише-растяпе, позволившем себя забрать от неё. Видела внутренним взором мамины окоченевшие пальчики, слушала пыхтящий завод — гаденькую свою жизнь видела, уносящуюся в тень, и вспоминала грехи, вспоминала, как папа учил исповедоваться, как говорил, что всякий грех можно замолить — хоть в этом ведь не может быть ошибки или неправды?.. Воспоминания понеслись было со скоростью света, да ни гроша всё это, впрочем, не стоило, и она заставила их остановиться.

— Не вижу кровушки, милая.

— А ты присмотрись, пожалуйста.

— Теперь вижу,— после паузы сказала Шпротовна.

— Я думала, что нужно средство, чтобы с белого кровь вывести. С другой стороны, можно же так сделать, чтобы кровь впредь вообще не текла по нему?

— Убей всех куриц — не будет крови,— пробормотала бабка.

— Курочек убить, мне кажется, грешно, а человека-то — подавно. Да и курицы — дуры. Надо бы петуху место показать, чтоб он успокоился. Тогда бы и куры зря не носились, а только яйца несли исправно.

— Как же быть?

— Мамочку мою помнишь?

— Как не помнить? Валечка Николаевна — помню, конечно. Всё боюсь зайти — как бы обузой не стать вам, а так-то помню...

— И знаешь, как она?

— Лежит? — с болью в голосе спросила Шпротовна.

— Лежит. И не встанет уже.

Воцарилась тишина.

— Вот было бы такое средство, что с белого грязь сводит, чтоб снова чистым становилось. Но такого нет. А против безобразничающих петухов есть средство…— Ольга мечтательно улыбнулась.— Ведь ты уже делала, когда я думала, что нельзя. И теперь вот к прежнему приходим... Старого не замоешь, но ведь можно, чтоб кровь больше не шла, да? Для этого, мне кажется, положить петуха лежать неподвижно, курицы и уймутся. Убивать — грех. Венчанный он, да и коронованный. Сбегутся курочки — будут хлопотать... А если он ляжет, но говорить сможет — через меня да через Котика, м? Я бы им всё-всё передала, ни словечка не утаила. И платье снова белое, и петух жив, и курицы успокоились бы, а самых ленивых, кто яиц не несёт,— куда уж деться? — под нож.

Несколько дней спустя Грелка впервые не смог встать с постели. Нацарапал в блокноте: «Приведи врача»,— и выразительно глянул на жену. Впервые Ольга увидела, что ничего детского в нём нет. Это был перепуганный, жалкий зверёк, и лишь в подобные минуты — страха или сильнейшего возбуждения — взгляд его очищался, проходил азарт, и она примечала, какая бесконечно глубокая тень лежит на его лице.

— Ты самый скверный человек из всех, кого я знаю,— разведя руками, сказала она и оставила его в одиночестве.

Когда она стояла у реки, подбежал Кот. Он запыхался и был порядком напуган.

— Оля, беда. Цыганка говорит, что травишь ты Ивана.