Зверь выходит на берег

Константин КУПРИЯНОВ

Зверь выходит на берег

Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами — кто смоет с нас эту кровь?

         Ф. Ницше

В Гражданскую войну красный командир Семён Петрович Сорин с маленьким отрядом конницы и шестью матросами занял деревню Боголюбово на правом берегу излучины речки Боголюбовки и пять дней и ночей удерживал белых у переправы, покуда обоз с ранеными, вязнущий в октябрьской грязи, отступал к Верхним Столбцам, где имелся госпиталь. В честь отважного красноармейца, кончившего жизнь в илистой речной воде, деревня и получила имя годы спустя. В пятьдесят четвёртом сделалась селом, к концу восьмидесятых сильно усохла. В начале же перестроечных времён из соседней области приехал средних лет священник с женой и дочерью, отец Валерий.

Жена Валентина была властной, суровой, некрасивой. Обращали внимание на огромные карие глаза и волнистые волосы, чуть рыжие, словно закатом опалённые. Во всём её образе, а была она среднего роста и сутула, в походке, в низком, будто всегда простуженном голосе, виднелся затаённый лютый пламень. Жёг изнутри, отчего она дурно спала, и даже после работы в поле могла полночи бродить от крыльца к калитке, словно вынашивала мысль, и поднимала изредка взгляд на луну, и ждали пьяные, наблюдавшие с крыльца клуба, что вот-вот завоет или обратится летучей мышью и нырнёт в чащу, где таким самое место. Держалась с людьми надменно, боялась шума, яркого света, боялась, если чужие близко подносили лицо, и из страха часто давала волю ненависти, которая была подобна огню. Что ей было не по нраву — говорила напрямки, чего хотела — требовала до исступления, чего не имела — ненавидела до зубовного скрежета.

Отец Валерий, кроткий, почти облысевший к своим тридцати, жене не перечил, но и не жил с ней. Говорили, что общая у них — только изба, а спят по разным постелям, и что кто-то где-то слышал мужнину приговорку: «Жена — крест мой, и я несу»,— и говорили, смеясь, что всюду-то он несчастен, кроме молитвы, а сходятся только на дочери. Девочка стояла между бесноватым материнским огнём и ледяной отцовской стойкостью.

Она — водила всюду за руку, учила работать в поле, приучала помогать по хозяйству, не велела отдыхать («Отдохнёшь, когда внуки повзрослеют, пока же паши»), поливала холодной водой: отучала от простуд и инфекций. На все болезни у неё были ответы: труд и горячо топленная баня.

Он — монотонно, вводящим в транс голосом читал из Писания, читал подряд, не выбирая, не опуская, повторяясь, если забывал, где заканчивал, и заставлял стоять на коленях, покуда длится обучение. Это тянулось с ранних лет.

Страшный Бог отовсюду смотрел на девочку — за каждым поворотом, днём и ночью, мог притаиться гневливый взгляд, обращающий в песок, требующий чужого сына в жертву, беспрерывно соблазняющий, но при всём при том, как учил отец,— умеющий прощать.

Говорили, кто бывал у отца Валерия на исповеди, что добрее его человека нет, что в храме он преображался и чуть не белые крылья проступали в косых золотых лучах, чуть не цветочная тропинка вырастала за ним, когда брёл он сугробами из избы к храму и обратно.

А только делами всеми, подаяниями, храмовыми нуждами, строительством воскресной школы и прочим — ведала жена. Как ножом отсекла отца Валерия от мирских забот, но была, о чём знали немногие, благословлена. Деревенские роптали на строгую, ничего не прощающую женщину, кричать не умевшую, шипевшую страшнее змеи. Долго потом забывалось (но забылось и развеялось, как всякое зло), как оттаскала она за волосы девушку, вздумавшую побираться возле церкви, и как отхлестала по лицу мужичка, своровавшего досок, сваленных в кучу на ремонт. Подаяния состояли не из денег — их было мало. Несли сбережённое с прабабкиных времён золото да серебро, янтарь и жемчуг, иконы, помогали поднимать из руин старый храм, кое-где в подвале ещё находили старые, Гражданской войны, гильзы и перехоранивали косточки с подлеска за церковью. А в одну из зим священническая жена научилась давать денег в долг, под маленький процент. Мало кому в деревне нужны были бумажки, но некоторые приходили. Это хранилось в тайне от отца Валерия, и вроде бы все, кроме него, знали, а он оставался глух и слеп.

На середине Ветхого Завета дочкино образование было остановлено, потому что отец Валерий тяжко заболел. Злые тогда тянулись годы, из окрестных городов кое-кто перебирался в столицу, а кто-то, наоборот, опасаясь, что наступит голод, стремился в деревню. Из городка Гашкина Левобережного района в Сорино переехал доктор Михеев с семьёй, осмотрел священника и объявил приговор. У доктора была жена, на десять лет старше, и шестнадцатилетний сын Гришка, коренастый, драчливый, с открытым красивым лицом, со слабыми нервами. Пару раз ловили его за воровством, однажды — за поджогом брошенных совхозных построек, да никому ни до чего не было дела. Говаривали, что сын доктору не родной, и часто за это Гриша лез драться. За всё по совокупности его и невзлюбили.

Как-то раз, избитого, в стогу прошлогоднего сена, его заметила дочка священника. Было это на краю деревни. Ахнула, сбегала к ручью за водой. На вопрос, за что избили, он сказал:

— За правду. Блядские людишки рассказывают обо мне, чего не знают, о папке судачат.

— Здесь всегда болтают,— девушка развела руками.— Мама говорит не слушать. Ты не слушай никого.

— Милая ты. Чего здесь ходишь?

— Молоко в Окрипино носила на продажу.

— Деньгами заплатили?

Она отрицательно покачала головой, отвернулась от него, из-под платьишка достала кулёк, размотала. Смеркалось, мелкий дождик пропитал платок холодной водой, ветер трепал выбившиеся локоны. Гришка и девочка уставились на крошечный камушек янтаря на золотой цепочке.

— За молоко? — наконец сказал парень изумлённо.

— Мать сказала, что это батюшке на храм, и за старые должки, и за всё, в общем. Дедуля какой-то отдал, который уже давно лежачий.

— Отдай мне! — вдруг крикнул парень.

Девочка в ужасе отшатнулась, ей почудилось, что за спиной Гришки щёлкнула костяшками беззвучная белая молния. На самом деле ничего не случилось, чуть усилился дождь, а ветер поменял направление, стал бить ей в лицо. Девушка запоздало рванулась с места, но он прыгнул на неё, повалил, впился грязными ногтями в белую ладонь.

— У здешних ребяток пластилин есть,— зашипел ей в самое ухо,— я куплю, тебе тоже дам. Хороший, говорят, пластилин, покурим вместе, отдай!

Она извивалась в мокрой жёлтой траве, пыталась вырваться из скользких объятий, а Гришу объяла уже не только алчность, но и похоть. Чёрным пятном повалилась на его сознание, кинулась вниз, к бёдрам, передалась стоном страдания ей, омерзительным, сдавленным. Боль, унижение и счастье пропитали её, а дождь ненадолго стал огненным и солёным, потоки воды накрыли их одной огромной немой волной. Тела чувствовали холод, души — жар: «ненавижу — люблю». Потом она скинула его, опустошённого, сделала три шага в сторону дома, попробовала бежать, но не могла, кровь стелилась следом. Беззвучными щелчками рассекала сумерки стороной идущая осенняя гроза.

Мать не приметила, потому что тем вечером отец Валерий скоропостижно умер. Перед смертью покинуло его смирение, и отошёл он, не простив.

— Холодно, всегда холодно от тебя,— сказал он Валентине и отвернулся к стене.

Женщины, обнявшись, заплакали, каждая от ненависти к своему мужчине.

Ольга, дочь священника, с возрастом стала ещё молчаливее, выросла в мать неулыбчивой, и никто никогда не слышал, чтобы она кричала или хотя бы говорила громко. Мужчин сторонилась, только одно имя жило в глубине её. Думала, что любит его, странной любовью, не похожей на ту, что показывают в телевизоре или о которой иногда рассуждал отец. Любовь расцвела в ней, да и на том же месте выцвела — в один час, под ливнем, близ старого стога, единственный раз коснувшись её. Что-то ужасное заменило её.

За годы, последовавшие после того дня, они встречались только раз. Когда умерла Гришина мать, Ольгу потянуло зайти в их дом на отпевание. Священник приехал из Жабенок, потому как на место отца Валерия никого присылать не стали, восстановление храма забросили. Ольга остановилась в сенях, слушала монотонное бормотание за отворённой дверью. Вспомнился отец, вспомнилась оставшаяся после него неизлечимая пустота.

Комнату и сени заволакивал кадильный дым, стоял густой запах благовония, большая толпа собралась у покойницы, слышался чей-то всхлип. Ольга секунду решалась, затем вспомнила вечер, в который повстречала впервые любовь и смерть, испугалась и бросилась бежать. А во дворе столкнулась с ним.

Под прямыми солнечными лучами на Гришкиных щеках ярко блестели слёзы, в руках у него был стакан с водой. Он растерянно вгляделся в неё, словно не сразу признал. Чёрные Ольгины глаза остекленели, по жилам вместо крови потекла пульсирующая ненависть. Ей казалось, что она вот-вот закричит, что уже начинает раскачиваться, приближаясь к нему и отдаляясь, но на самом деле сделалась статуей, и руки были тяжелы, будто что-то к ним подвесили. Пробежало несколько минут. Грише было страшно, хотелось бормотать, как он бормотал все последние дни в отчаянии и безо всякого смысла: «Мама, ну мама...» — но под немигающим взглядом все слова пропали.

Вдруг Ольга подняла руку и вцепилась в стакан. Гриша отшатнулся от неё, попытался оторвать от себя, она вонзила ногти в его ладонь. Поднялся ветер, высушил слёзы на его щеках, он отрицательно мотал головой и пытался пятиться, но Ольга настойчивее тянула его к себе и смотрела прямо в глаза, а всё вокруг померкло... вместо солнечных лучей на волосы и плечи её лил ледяной октябрьский дождь, сверкали немые молнии, пахло травой, сырым сеном, горячим женским желанием. Свинцовые сумерки расползлись из её души, заволокли небо, и Грише показалось, что он понял. По исцарапанной руке, в которую она намертво вцепилась, потекла кровь, он выронил стакан и вдруг повиновался, прижался к ней. Ольга очнулась.

— Я никогда в жизни не кричала, по-настоящему не кричала. Я и не знаю, как мой крик звучит. Слышу его в ушах, а дать волю не могу,— часто дыша, прошептала она.— Что же это со мной?..

Опустив взгляд, Ольга увидела, что её платье испачкано несколькими свежими пятнами крови. Гриша, открыл рот, чтобы ответить, но Ольга отвернулась и пошла прочь.

Вечером, сделав перерыв в домашних делах, она дошла до берега реки и взглянула на мост. Уже несколько лет как по нему запретили ездить, одна из опор едва держалась. Сорино лежало в низине, весной, осенью и в пасмурные дни лета ту часть деревни, которая была ближе к реке, заволакивали густые туманы. В засушливую погоду на крышах домов оседала тяжёлая пыль, почитавшаяся многими за ядовитую, чуть не радиоактивную: сносило её с химзавода, из города в десяти километрах выше по реке. Имелось и народное средство против вредных выбросов: улыбчивая бабушка Шпротовна продавала специальное масло, защищавшее-де от испарений, пыли, если вовремя мазать лицо и руки.

Ольга посмотрела на запад, где под пурпурным облаком виднелись острые трубы, из которых валил дым. Очень хотелось кричать — воде, закату, далёкому городу: «Да заберите же вы меня, здесь ничего нет!» — но ведь это уже неправда... была эта боль — двухлетней давности и сегодняшняя — ослепляющая, оглушающая, оставляющая следы крови на платье, оставляющая чувство, что ни до этого дня, ни после ничего не существовало, а тогда-то жизнь побыла... Ольга, не проронив ни слова, хотя многое могла порассказать реке, пошла домой.

Через месяц, когда о туманах позабыли, дороги замела пыль, к Ольгиному дому пришёл Гриша. Надел поношенный отцовский костюм, раздобыл где-то букет и начал теребить цепь, смыкавшую калитку с забором. Несколько минут она неподвижно стояла у окна, опять их глаза встретились, но за толстым стеклом, отдалённый просторным двором, её взгляд не имел того гипнотического действия. Гриша лишь минуту смотрел на неё, а затем яростно затряс цепью и крикнул:

— Пусти!

Она прижала ладонь к стеклу, прошептала:

— Да погоди же,— и бросилась в соседнюю комнату.

— Мама, мама! — заторопилась она.— Посмотри на меня, ну пожалуйста,— ей казалось, что удары её сердца сотрясают пыльный рыжий закат.

Мать упрямо глядела на солнце.

— Ты же так ослепнешь! — она задёрнула шторы.— Посмотри, ну! Там Гриша пришёл. Помнишь Гришу? Зовёт меня.

Ольга закрыла плечи бежевым платком с серебристым узором и, худенькая, белолицая, сделалась похожей на призрака. Мать нехотя перевела на неё слезящиеся больные глаза. Тонкие губы были крепко сжаты, рука мелко дрожала. Ольга опустилась перед ней на колени:

— Хочешь сказать, да?

На журнальном столике рядом с постелью, где мать неподвижно лежала уже второй год, всегда были готовы карандаш и блокнот. За это время она исписала лишь три его четверти.

«Гриша, дóкторов?» — спросила мать.

— Да,— живо закивала Ольга.

«Влюбилась, что ли?» — при этих словах нажим материнской руки чуть усилился, и злая усмешка полыхнула в неподвижных зрачках.

— Не знаю,— растерялась Ольга.— Больно с ним. Но думаю и понимаю: без него ничего и нет...

«Тогда шкатулка»,— мать перевела взгляд на ту часть ковра, которую пересекал осколок солнечного луча.

Ольга с трепетом извлекла из-под половицы-секрета маленькую коробочку с драгоценностями. Это всё, что осталось от сбережённых на храм подаяний: за последние пару лет тайник изрядно опустел.

«Серебро»,— вывела материнская рука.

Нажим был до того слабым, что, не будь карандаш остро заточен, не удалось бы разобрать ни буквы. Для Ольги материнский голос, чем бы сдавлен он ни был — болезнью ли, шумом ветра, смертью,— всегда оставался громовым раскатом.

Она вышла на улицу в белом платье, с серебряной нитью на шее, в серебряных серьгах с жемчугом, с полосками серебра на указательных пальцах и замерла в нерешительности.

— Ну, вот ты и пришёл,— сказала, открывая калитку,— так светло ещё.

Гриша вошёл в дом. Они пили чай, только с наступлением сумерек вышли погулять. Разговор не клеился; стоило взглядам встретиться, как оба словно немели. Ольга подумала, что вот он — её крик, который так долго она носила в себе, сама того не зная. Её охватил восторг, но к нему примешивалась и едва сносимая тоска.

— Я знаю, что с тобой поступил очень плохо,— пробормотал Гриша, когда они остановились, а вокруг сделалось совсем темно.— Если скажешь, я тебя больше никогда не трону, но ты прости меня. Мне так плохо, как после твоего взгляда в тот день, никогда не было.

— Плохо?! — выдохнула Ольга.

— Да...

— Ну хорошо, говорю я тебе: никогда не трогай меня, никогда не подходи! Что теперь?!

Гриша молча попятился к воде.

— Нет уж, стой. А зачем ты мне, думаешь, такой нужен, покорный?

— Не покорный. Главное, не обидеть тебя больше, никогда.

— Злой ты, Гриня.

— Я злой, поэтому я один.

— Все — одни,— отрезала она.— А ты умеешь кричать? — вдруг пришло ей в голову.

— Ну да.

— Помнишь, что я тебе тогда сказала? Помнишь, да? Вот закричи. Повернись к воде и закричи, так сильно, как только можешь, со всей болью, со всем «плохо», которое испытывал. Попробуй, ну?

Гриша в нерешительности повернулся к реке и закричал. Сначала слабо, но она посмотрела на него с недоумением, и он, глядя на воду, завопил по-настоящему, вложив в это всего себя. Ольга удовлетворённо улыбнулась и спросила:

— А если скажу утопиться — пойдёшь?

Он изумлённо уставился на неё, потом медленно, протяжно пожал плечами и покачал головой.

— Только девочек портить сила есть, да? — злобно пробормотала она.— А потом, спустя два года,— «плохо ему»... цветов нарвал да пришёл, чтоб шаркать рядом да молчать.

От негодования Ольгу била дрожь, а потом всё померкло: Гриша схватил её за плечи, притянул к себе, опустил на песок, с едва слышным стоном впился в губы.

— Самый ты скверный человек из всех, кого я знаю, самый страшный. Поэтому ли я тебя люблю? — вслух думала она, когда густой ночью возвратились к её калитке.

Во тьме не было видно, как он удивлённо улыбнулся.

Во всякую свободную минутку, а их было немного, Ольга приходила к реке и смотрела за её черту. Воображала себе там свободу: от пересудов соседей, не любивших ни её, ни Гришку, воображала новую, с чистого лица писанную, собственную семью, где не будет ни бубнящего бога-отца, ни парализованной матери, велящей поочерёдно брать то золото, то серебро и идти в них по нищим улочкам.

Мать лежала в комнате неподвижно и заливалась немым кашлем. Молодые терпеливо ждали её смерти, туманы сменялись пыльными ветрами, завод пыхтел через реку, жизнь обещала течь неглубокой илистой речкой, пока не иссохнет от усталости. Но зимой незадачливый Гришка попал в неприятности: в городке его арестовали за мелкую кражу. Стали ждать суда.

— Как же нам быть? — спросила Ольга, сидя подле матери.

Та молчала.

— Придётся денег много достать. Я всё продам,— задумчиво говорила дочь, разглядывая маленькое колечко на пальце.— С кем же мне сговориться, кого б попросить?..

Деревенские нашептали, что дешевле ей попробовать договориться не с милицией или судом, а с тутошними, районными бандитами, которые покрепче любой власти держали и город, и завод, и окрестные деревеньки заодно. В Сорино их предводитель, Ваня Грелов по кличке Грелка, прежде никогда не приезжал. Ольга отыскала его в Окрипино, под мартовским снегопадом терпеливо ожидала аудиенции, ближе к темноте пригласили, зашла в хату, где бандитский король восседал в кругу приятелей после бани. Это был совсем молодой паренёк, со страшным шрамом поперёк горла, с водянистыми смеющими глазами, детской наивной улыбкой.

— Сахарная девушка к нам пришла,— заговорщицки сказал он присутствовавшим; из углов раздались смешки, света было до того мало, что могло почудиться, будто из темноты хихикают тараканы.

Ольга, не обращая ни на кого внимания, впившись в насмешливые рыбьи глаза, рассказала, кто она, в чём дело и о чём просит. Грелка внимательно слушал, продолжал весело улыбаться и часто почёсывал шею.

— Так и кто ж этот Гриша тебе? — спросил он под конец.

— Жених,— твёрдо ответила Ольга.

— Сахарная девочка, такая молодая, а замуж уже собралась?

— А чего ждать?

— А действительно,— он хохотнул.

Ольга в сомнении теребила колечко на пальце и думала, положено ли в таких разговорах первой начинать о деньгах. На самом деле денег у неё почти не было, в деревенском магазине давно продукты давали под запись и честное слово, бумажек не видали по полгода. Но драгоценности, сбережённые когда-то матерью для богоугодного дела, могли выкупить беспутному Гришке свободу, поэтому она опасливо подошла к столу, за которым восседал Грелка, и нерешительно протянула руку с небольшой горстью золотых серёжек.