Сачлы

— Зачем?

— На телеграмму в центр.

— Какая же это телеграмма? — Мирза задумался. — Да у меня в этом месяце на почтово-телеграфные расходы не осталось уже ни копейки…

— Случилось ужасное преступление! — пылко воскликнул Кеса.

— Да где телеграмма-то?

— У Абища!

— Ну, пошли к нему.

Бухгалтер аккуратно собрал бумаги в портфель, закрыл кабинет. Работать, конечно, уже не удастся, но надо хоть от Кесы-то избавиться: прилип как смола…

Увидев бледного, со слипшимися от пота волосами, с трясущейся нижней губою Абиша, бухгалтер почему-то вздрогнул, хотя он открыто презирал трусливого секретаря.

— Что это с ним? — обратился Мирза к торжествующе усмехнувшемуся Кесе.

— Знает кошка, чье мясо съела! — загадочно сказал Кеса и, быстро нагнувшись, шепнул Абишу: — Угости стаканчиком чан ку! С твоим кардамоном и твоей гвоздикой! Пусть человек испепелится… У-у-у!

— Где телеграмма? — с тревогой спросил Мирза. — Да что с тобою? На тебе лица нет!.. Бьешься, как птичка в клетке, Может, позвать Баладжаева?

— Со мною… так… бывает, — сказал Абиш, стараясь не встречаться взглядом с Кесой. — Не надо Баладжаева…

— Верно, верно, с ним такое случается! — подхватил Кеса. — Припадки!.. У него это с детства, врожденное. Ему не хотелось посвящать в тайну бухгалтера.

— Да где ваша телеграмма?

— Ты гони деньги и не рассуждай!.. Вессалам! — прикрикнул Кеса. — Знать телеграмму тебе не положено. Не дорос еще до документов государственного значения!

Мирза усмехнулся.

— Запечатайте, а я сам отправлю. Это предложение Кесе понравилось.

— Немедленно запечатай, накапай горячего красного клея, — так он называл сургуч, — пришлепни сверху медной печатью!..

Абиш покорно выполнил его распоряжение.

Через минуту бухгалтер получил в руки запечатанный, украшенный пятью сургучными клеймами конверт.

Кеса упивался безудержными мечтами: «Прилетит самолет, и дело раскроется, и меня наградят, повысят в должность. Все станут на меня указывать пальцем: вот он, вот герой. Ашуги песни про меня споют!.. В газете статью про меня напечатают!»

Он проворно завертел головою, силясь рассмотреть в тучах самолет.

За этим странным занятием его и застали у водопроводной колонки телефонист Аскер и Худакерем Мещинов.

— Эй, приятель, шею не сверни! — крикнул Аскер. Спохватившись, Кеса приосанился, поманил телефониста себе.

— Исключительно между нами, — отводя его в сторону, к складу потребсоюза, сказал Кеса вполголоса. — Сейчас к нам прилетит эйриплан.

— Мен олюм! Какой аэроплан! Что ты говоришь? — воскликнул удивленный Тель-Аскер, получив от Кесы эту свеженькую новость.

— Да, эйриплан! — кивнул Кеса. — Но не вздумай взять телефоны в руки и растрезвонить об этом по всем линиям. Набери в рот водицы!.. Знаю я тебя готов на любом перекрестке вопить: «Сорока, а сорока, у меня есть орешек!..»

— Но для чего? По какому случаю? — допытывался Аскер. Кеса прикрыл рот ладонью.

— Тшшш! После, после… Иначе я пропаду вместе с отцом и всеми родичами!

Тель-Аскер обиделся. До сих пор между ним и Кесой никаких тайн не было и быть, казалось бы, не могло… Вместе они ошпаривали кипятком, ощипывали и жарили в масле кур и цыплят, щедро получаемых Кесой от благодарных просителей. И, лакомясь сочным мясом, оба взахлеб делились новостями: Кеса их ловко добывал в исполкоме, а Тель-Аскер в телефонной трубке.

Сколько раз Кеса благоразумно шлепал себя по губам и клялся: «Да буду собакой, если расскажу…» Однако достаточно было ему встретить Аскера, как все обещания забывались. Телефонист тоже не оставался перед ним в долгу.

Почему же ныне Кеса туго завязал мешок с тайнами?

— Мен олюм, да ты хоть намекни! — взмолился парень.

— Клянусь твоей жизнью, после, после!.. — И Кеса побежал, как ужаленный в летний зной оводом теленок.

Тотчас к Тель-Аскеру приблизился угнетенный любопытством Мешинов.

— Почему так затянулся твой разговор с безволосым? Мен олюм, о чем вы шептались?

— Да так… Пустяки! Кажется, Кеса вовсе выжил из ума!

— Ты сегодня положишь меня в могилу, — сказал, покраснев от гнева, Мешинов. — Ты же мужчина!.. Иначе я раз и навсегда отвернусь от тебя.

— Но только ни-ни, смотри не проговорись! — строгим тоном сказал Аскер и оглянулся: нет ли поблизости прохожих. — Кеса говорит, что сегодня к нам прилетит самолет.

У Мешинова широко раскрылись глаза.

— Как? Самолет? К нам самолет? Настоящий?

— Клянусь жизнью твоей, клянусь жизнью самого Худуша, злодей Кеса говорил именно так. Может, бредил?.. Мешинов долго чесал затылок.

— Кеса может знать достоверно.

— Вот я тоже думаю, что он может знать точно, — согласился Аскер.

Друзья запрокинули головы и впились глазами в вершины поднебесных гор, в стремительно летящие над ними косматые тучи.

Вернувшись от Субханвердизаде, Баладжаев глубоко задумался. Он уже раскаивался, что пустил вместе с председателем и своего коня на каменистую кручу… Н-да, Субханвердизаде был способен спустить Баладжаева вверх тормашками с той самой крутой лестницы, на какую сам же подталкивал. Как видно, надо лишь подобострастно поддакивать: «Слушаюсь… так точно… да, да», уподобиться верблюду, опустившемуся на колени с вытянутой шеей перед хозяином.

— И-ых, Баладжаеву, видно, суждено довольствоваться щедротами своей многопудовой супруги. Протянуть руку к молочному ягненку все равно не удастся.

И, упрекая себя, что взялся за гуж, который ему не дюж, Баладжаев вызвал в кабинет Рухсару и, пряча глаза, попросил ее ровно в десять часов вечера посетить председателя исполкома товарища Субханвердизаде и оказать ему на дому необходимую медицинскую помощь.

Ничего не подозревавшая девушка послушно собрала чемоданчик и пошла.

— Вернуться б тебе невредимой, ай, гызе — прошипела ей вслед, выглядывая из-за занавески своего окна, Гюлейша…

А Рухсара быстро шагала по пустым улицам. Она была взволнована, — ведь впервые ее направили к ответственному работнику района, к самому товарищу Субханвердизаде… Как бы не осрамиться, не оробеть! Нужно держаться солидно, но не заносчиво, оказать высокопоставленному пациенту уважение, но и самой не ударить лицом в грязь.

Городок притих, будто страшился непогоды, нависших тяже лых, как камни, туч. Исчезли во мгле снежные горы, дремучие леса. Только гул ниспадавших с высоких скал водопадов хле стал, словно бичом, темную ночь. Река, рассекавшая западную часть города, выла, клокотала, наполнившись после недавних ливней водами горных потоков.

Рухсара толкнула калитку и остановилась в нерешительности. Селевые грязевые потоки после грозы, сорвавшись с гор, подмыли фундамент электростанции, и городок как бы ослеп, погрузился в беспросветную темноту. На улицах не горели фонари, из окон домов не падали на тротуары, как обычно, широкие полосы золотистого света. Рухсара чувствовала как учащенно бьется ее сердце.

От грядок и клумб в саду поднимались сырые испарения. Рухсара почувствовала легкий озноб и застегнула на все пуговицы шевиотовый жакет. Ей показалось, что в саду, за деревья ми, стоит какой-то мужчина. Сторож? Девушка; боясь оглянуться, поднялась на балкон.

Волнение не покидало ее. Она не могла понять, почему именно ее в ночную пору доктор Баладжаев отправил в чужой дом. Но, конечно, возражать доктору, который все эти дни по-отечески заботился о ней, девушка не посмела…

А Субханвердизаде, услышав на крыльце стук каблучков, насторожился, подобрался всем телом, как барс, готовящийся к прыжку на грациозную горную козочку.

Как же начать облаву на нежную, наивную девицу? Малейшая оплошность может привести к непоправимой ошибке, и тогда порыв Гашема разобьется вдребезги, как стрела, ударившаяся о камень.

«А если у нее есть жених? Ах, ну и пускай! Ведь мы, ответственные деятели, — не истуканы, а тоже грешные люди, как прочие. Прав я или нет? Стоит ли волноваться столь опытному „охотнику“? Как говорится: „Минуло восемьдесят, девяносто, а там — сто лет… Глянь, а тебя и на свете нет“», — думал с блудливой улыбочкой Субханвердизаде.

Наступил срок исполнения данного обета. Рухсаре предстоит выпить уготованную ей рюмку коньяку. Услужливый доктор Баладжаев умело и хитро направил козочку к тому месту, где притаился в засаде охотник. Теперь только бы не осрамиться?.. Гашем постарался взять себя в руки, придвинул ближе стоявшую на столике у изголовья кровати лампу, прибавил в ней огонька, повернулся к двери и придал лицу своему кроткое выражение.

Рухсара трижды негромко постучала.

— Войдите, — простонал Субханвердизаде. Медленно открыв дверь, девушка застыла на пороге.

— Добро пожаловать, дочь моя Сачлы! — сказал председатель благостным тоном. — Добро пожаловать в наш дикий горный район! Добро пожаловать в наше скромное жилище!

Девушка покраснела. Ей было неприятно, что председатель исполкома назвал ее «Сачлы». Солидный человек!.. Ему-то не подобало бы повторять это прозвище. Ведь у нее настоящее имя есть — Рухсара. Но почему-то все — и телефонист Тель-Аскер, и зеленоглазая Гюлейша, и толстуха Ханум Баладжаева, и посетители больницы — упорно называют ее «Сачлы»… А теперь и сам председатель тоже!..

С трудом переводя дыхание, девушка шагнула в комнату, поискала глазами, куда бы положить чемоданчик.

— Поставьте сюда, Сачлы-ханум, если это вам удобно, — Субханвердизаде показал на стоявший у изголовья столик.

Перед кроватью был разостлан небольшой коврик, в углу комнаты стоял простой шкаф с одеждой. Над кроватью висел длинный узкий пестрый ковер, а на нем отливали синеватым блеском перекрещенные винтовка и маузер с деревянной кобурой-рукоятью. На случай же всякой неожиданности Субханвердизаде никогда не расставался с наганом: днем носил на поясе под гимнастеркой, на ночь прятал под подушку, предварительно проверив, осмотрев патроны, курок… Когда же председатель отправлялся в командировку в горы, то прицеплял наган к поясу поверх рубахи да еще перекидывал через плечо на ремешке маузер.

Заметив, что Рухсара сразу же обратила внимание на винтовку и маузер, он, облокотись на подушку, сказал благодушно:

— Видите?.. Какое грозное оружие? Если вам, медицинским работникам, для всяких операций требуются блестящие ланцеты, пинцеты, ножи, ножницы, иглы, то нам для кое-каких операций нужны пока что винтовки и револьверы! Обрадовавшись, что Рухсара заинтересованно его слушала, Субханверди-заде пылко продолжал: — С этой винтовкой я много раз поднимался на снеговые вершины и разил меткими пулями врагов! А из этого маузера я скосил столько негодяев, что и не пересчитать!.. Все это нужно было выполнить, чтобы вы, молодые, прекрасные, наслаждались спокойствием. Ха! Бандиты отрезали шелковистые косы таким, как ты, девушкам, которые отказались от чадры, носили коротенькие, до колен, юбки, учились в школах и техникумах! Но мы, солдаты революции, обезвредили этих двуногих шакалов. Да-а-а… Конечно, кое-кто из злодеев еще уцелел, скрывается в густых лесах, прячется в горах и долах. Но им тоже не убежать от нашей карающей руки.

Рухсара молчала.

— Не раз, не два мне говорили друзья: «Довольно тебе, Гашем, скитаться в горах и лесах, рискуя каждый миг жизнью! Перебирайся в Баку, ты не хуже, а лучше нас, стань во главе наркомата…» — заливался на все лады Суб. ханвердизаде. — А я непреклонно отвечал: «Нет, нет и нет! Большевик должен стремиться на самый трудный, самый опасный участок жизни, чтобы бороться, строить, созидать…» Ха! Когда я приехал сюда, Сачлы-ханум, то тут буквально ничего не было. Жалкий поселок. И весь этот город я воздвиг своими руками! Широким взмахом руки он показал за окно, на лежавший в ночи притихший город. Баню построил, провел и сюда и в аулы радио и телефон. В фундамент гостиницы, ну той, у базара, сам заложил первый камень. Дивные леса пропадали, гибли, — я сохранил их и сберег, да еще насадил на сотнях гектаров тысячи новых саженцев… И в этих тенистых рощах теперь ты можешь гулять, веселиться, водить хороводы с подругами, Сачлы-ханум! Я организую поиски в горах золота и серебра. Я нашел целебные источники и создам здесь курорт, даже не республиканского, а мирового значения. Я открыл в аулах школы, детские сады, ясли, библиотеки! — воскликнул Субханвердизаде. — Теперь очередь за развертыванием медицинских учреждений. Мы обязаны наладить в районе образцовую медицинскую помощь трудящимся кадрам. И вы, Сачлы-ханум, правильно поступили, что не убоялись трудностей и приехали в наш далекий район. Вам выпала завидная доля быть нашим медицинским кадром! — самозабвенно говорил председатель, он вообще любил слова «кадр», «кадры» и употреблял их к месту и не к месту.

Под его пристальным жарким взглядом Рухсара смущалась, влажное лицо ее блестело, как усыпанная росою свежая пунцовая роза…

— Так вот, я распорядился проложить в горах отличные дороги. Установится ясная погода, я посажу вас, Сачлы-ханум, и доктора Баладжаева в свою машину, и мы покатим в горы… Там вы залюбуетесь серебристыми реками, падающими с кручи громоподобными водопадами, синим сиянием ледников. Но винтовку я с собою возьму, дабы охранять вас от всяких бед!.. — рассмеялся Гашем. — А заметим в лесу козочку, вот такую же ловкую, упитанную, как вы, хе-хе, так и подстрелим ее мигом! Баллах, да вы стрелять-то умеете? Научу, я вас, ханум, всему научу!..

— Доктор сказал, что вам нужно поставить банки…

Увидев, что обольстить девушку красноречием не удалось, хитрец сразу же придал лицу своему жалобное выражение и закряхтел:

— Да, да, ханум, спина так и разламывается! Пожалуйста, не поленитесь, своими ручками поставьте-ка мне банки. Разлеживаться ведь мне нельзя — работа ждет, я, ханум, буквально горю на работе!..

И лег ничком, уткнувшись носом в подушку, не забыв при этом протяжно застонать.

Рухсара с трудом подавила в себе брезгливость, заставила себя поверить, что перед нею больной, который нуждается в ее помощи… Через минуту волосатая спина Субханвердизаде покрылась банками. Натянув на его плечи одеяло, Рухсара отошла от кровати.

Гашем услышал ее легкие шаги и сказал:

— Присядьте, Сачлы-ханум… Нравится ли вам наш город? Конечно, с Баку не сравнишь, но и в нем есть своя прелесть. А как с комнатой? Удобно устроились?.. Для медицинских кадров мы должны создать наилучшие бытовые условия. Чтобы вы чувствовали себя, как в родном доме! Смотрите, если доктор Баладжаев не заботится, то идите сразу же, днем или ночью, ко мне!

Девушка упорно молчала.

— А нравятся вам наши зеленошумные леса? Наши горы со снежными келагаями[21] на главе? — продолжал ласково, будто не замечая ее молчания, Субханвердизаде.

Перед Рухсарой возникли пленившие ее сердце высокие горы с уходящими в небо белопенными вершинами, и отвесные, полные мрака и прохлады ущелья, и парящие над бездной ширококрылые орлы.

— Наш Азербайджан так прекрасен! — вздохнула она.

Гашем оживился, воскликнул с жаром:

— Да, да, вы правы Сачлы-ханум, наша родина дивно красива! Едва я стану на ноги, окрепну, как мы поедем на охоту в горы. Но, конечно, в таком костюме, сестрица, ехать верхом на лихом скакуне неудобно… Мы справим вам синие шелковые шаровары, высокие красные сапожки. Мы нарядим и украсим вас, Дочь Азербайджана!.. И мы, сестрица, станем охотиться в теснинах на горных туров, на косуль, серн, джейранчиков… И разведем костер у хрустального родника. Шашлык зажарим. Да, да, нанижем сочные куски шашлыка на шампуры, накроем суфру и разольем по бокалам густое, алое, как кровь, семилетнее вино! Поднимем бокалы к солнцу, провозгласив тост в вашу честь, драгоценная Сачлы-ханум! Не так ли?.. А если пить вино еще не научились, то мы все равно заставим выпить, хе-хе, зажмем вам носик и насильно вольем в ваше соловьиное горлышко. Ну, так, как вы даете детям горькое противное лекарство!

Рухсару колотило от стыда, от унижения, но банки снимать было еще рано, значит, уйти нельзя.

— А вы знаете мое имя, Сачлы-ханум Алиева? — ворковал Субханвердизаде. Гашем! Голя…[22] Голя Субханвердизаде. Я никогда не бываю официальным, замкнутым. С молодыми кадрами я проще простого. Не так ли? И надеюсь, что вы, ханум, тоже станете относиться ко мне, к Голе, просто, без церемоний, по-родственному. Что?..

— Доктор Баладжаев велел мне поставить вам банки на спину и на грудь, сказала Рухсара ледяным тоном.

Субханвердизаде, едва она сняла банки, молниеносно повернулся, лег на спину поудобнее, — руками теперь можно действовать…

— Я искренне, всем сердцем уважаю освобожденных женщин Востока! — без передышки начал он очередное излияние, втихомолку играя шелковистыми, падающими на его плечи косами склонившейся, поглощенной делом Рухсары. — Когда я приезжаю в командировку в Баку, то обязательно иду в театр на «Севиль»… Да, я в восторге от этого замечательного спектакля, но все же, Сачлы-ханум, не могу согласиться с высмеиванием Балаша. Действительно, женщины Востока: — это женщины Востока, но ведь и мы, грешные, тоже — мужчины Востока! Хе-хе!.. Гашем остался довольным своим остроумием и раскатисто засмеялся. — Разве мы имеем право забывать, что мужчина — покровитель, глава и сень семейного гнезда? Разве коммунизм отрицает семью, дом? Нет, нет и еще раз нет!.. Значит, женщина обязана беречь своего покровителя, ухаживать за ним, лелеять и нежить.

Уловив, что Рухсара взглянула на часы и приготовилась снимать банки, Субханвердизаде вдруг вздрогнул всем жилистым телом и застонал.

— Снимите скорее вот эту, эту!.. Больно! Ай!.. Сжальтесь, прошу вас! — И, схватив девушку за обе руки, сильно, рывком притянул к себе, — Ханум! Ради бога…

Растерявшись, чувствуя, что сердце нырнуло куда-то в глубину, Рухсара вырвалась, быстро сняла все банки, сложила их в чемоданчик, туда же швырнула комок ваты, флакон со спиртом. Едва ли она сейчас сознавала, что делала, — все движения были привычно механическими, заученными еще в медицинской школе.

— Вы уходите, ханум? — воскликнул Субханвердизаде с неподдельной жалостью: добыча-то все-таки ускользнула…

— Да.

— Очень хорошо, очень хорошо!.. Вы превосходный медицинский кадр, ценный специалист. Я рад, что вы приехали в наш городок, что я познакомился с вами. Теперь мы избавились от услуг таких невежественных, грубых медицинских кадров, как знакомая вам Гюлейша… — И добавил: — Кстати, а какая у вас зарплата?

— По тарифу! — Рухсара пожала плечами.

— Понимаю отлично, что по тарифу, но я не этим интересуюсь, я хочу знать, сколько же приходится на руки?

— Триста.