Сачлы

Через несколько минут появился самоотверженный оруженосец, робко моргая, уставился на председателя.

— Почему не отвечают Демиров и Алеша?

— Уехали.

— Как так уехали?

— А вот так и уехали, — с издевательским спокойствием ответил Кеса. — Сели в машину, заклубилась пыль столбом. Я на проводах был — удостоился рукопожатия…

— Убирайтесь! — махнул рукою Субханвердизаде на Абиша и курьера.

Те незамедлительно скрылись.

«Даже не попрощались, — горько улыбнулся Гашем, закуривая. — Что за люди!.. Ну, пригласили бы выпить, поговорить. Не иначе, „КК“ на меня клевещет, яму роет… Посмотрим, посмотрим, кто кого в пыль вдавит: амбал — ношу или ноша — амбала!»

Собрав со стола деньги, он бережно завернул их в газету, сунул пакет в карман шинели.

«Пошлю-ка им эти деньжата в Баку по телеграфу, — решил Субханвердизаде и сам подивился своей изобретательности. — Там-то они не откажутся… И у меня останется в руках докумен-тик — квитанции».

… Уже давно Кеса отбил в колокол положенные удары и этим дал знать служащим районных учреждений, что рабочий день закончился, уже пролегли поперек улиц лилово-синие вечерние тени; уже потянуло с гор холодком, а Субханзердизаде все сидел в кабинете, подперев кулаками подбородок.

На душе у него было скверно. Будто двуострый клинок занесли над его грудью Демиров и Алеша, — во всяком случае, так расценил их крепнувшую день ото дня дружбу Субханвердизаде, Его беспросветные размышления прервал Кеса: вытянув вдоль туловища длинные, до колен, руки, глядя куда-то в сторону, он буркнул:

— Колхозники-то не расходятся. Ждут! Справедливо сказано в народе: «Записался в кази, так не жалуйся, что голова болит»[18].

— А сколько времени?

— Восьмой час.

— Значит, занятия окончились?

— Если я подал сигнала, то, пожалуй, занятия в учреждениях окончились, согласился Кеса. — Я выполняю свои обязанности точно, по совести.

— Так чего тебе от меня надо? — рассердился Субханвердизаде. Скажи этим нахалам, этим попрошайкам, что сегодня у меня не было ни единой свободной минутки. Завтра приму, если, конечно, не заболею… Озноб так и трясет! — И Гашем нервно передернул лопатками. — Доведут меня до смерти эти бессовестные жалобщики!

Кеса не поверил ни одному его слову. Идти с пустыми руками к просителям ему не хотелось: ведь они давно его умаслили — то щедрыми обещаниями, то подарками.

— Поздно, разве теперь поймут? С утра томятся, ни крошки во рту не было, попытался он заступиться за собравшихся.

— Значит, мне придется найти нового курьера, умеющего объясняться с народом, — сказал, не поднимая на него глаз, Субханвердизаде.

Кеса поплелся вниз, в приемную, с таким видом, словно шел на плаху.

Тотчас его окружили со всех сторон, зажали, затолкали отчаявшиеся жалобщики.

— Целую неделю хожу, пороги обиваю!

— В Москву надо писать, товарищи, пусть присылают комиссию!

— Да мыслимо ли, чтобы при советской власти творились такие дела?

У дверей началась толкотня, но отважный Кеса, страшась расстаться с тепленьким местом, брыкался, словно испуганный мул, и вопил во все горло:

— Кулаки нападают на советское учреждение! Спасите-е-е!..

Тем временем Субханвердизаде выскользнул из кабинета, бросив на ходу Абишу: «Кажется, захворал, ухожу, присмотри тут за порядком!», и мигом скатился вниз по крутой лестнице, выскочил во двор, шмыгнул в калитку.

— Это ты, безволосый шайтан, во всем виноват!

— Уйди от двери, гнилой скопец!

Оскорбления хлестали неподкупного стража по лицу, словно пощечины.

Вот-вот началась бы потасовка, но появился бледный, с трясущимися тубами Абиш и громко, внятно сказал:

— Товарищ Субханвердизаде…

Просители притихли.

— …покинул вверенное ему учреждение!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ханум Баладжаева места себе не находила от рвущих душу мук ревности.

Обычно доктор в самую жаркую летнюю пору отправлял свою супругу и детей, недельки на две, на три, на прохладные эйлаги. Но в этом году еще пекло-то не наступило, еще студеными были ночи, а доктор Баладжаев настойчиво, изо дня в день, заводил разговоры о том, что пора семье бы отдохнуть в горном приволье. Ханум сперва не обращала внимания на эти советы, затем прикрикнула на мужа: «Сама знаю!», но призадумалась, а однажды бросила рассеянный взгляд на проходившую по больничному двору Сачлы и ахнула: так вот где кроется тайна-то… Разумеется, нахальная городская девица стала строить глазки доктору, обольщать и очаровывать, а тот, влюбчивый, как все пожилые мужчины, раскис, потерял голову и теперь спешит избавиться от богоданной супруги.

Но эти подозрения надо было проверить, и Ханум пригласила к себе в гости всезнающую Гюлейшу.

Было раннее утро, детвора еще наслаждалась сладким медовым сном, а Ханум, раскрасневшись, тяжело дыша, суетилась, потчевала Гюлейшу пирожками, вареньем, душистым чаем и свистящим шепотком допрашивала:

— Ай, девушка, Гюлейша-джан, заклинаю самим Хазрат Аббасом, разберись-ка в этой путанице!.. Ты дальновидней меня, все слышишь, все видишь. Я ж прикована к кухне, к детям, — шагу ступить некогда. С чего это мой на старости ерепенится, иноходью скачет? А?.. В кралечку, поди, втрескался, если норовит каждого лягнуть, как шалый жеребец?!

И, подсев к столу, облокотившись, поведала, что доктор изо дня в день твердит, что если незамедлительно не отвезти детей на дачу, то зимою их настигнут всевозможные болезни, с коими современная медицина справиться бессильна.

— А я ему, конечно, не перечу: уедем, хоть завтра уедем!.. Увезу сиротинок в самую глухую деревню и на лето, а захочешь — и на зиму, лишь бы тебе было здесь привольно!

Гюлейша поджала плоские губы.

— Что же все это значит, душенька? Раскинь умом!.. — прилипла к гостье Ханум.

Появление Сачлы пришлось Гюлейше явно не по сердцу. Грациозная голубоглазая девушка тотчас затмила в глазах всех юношей городка неуклюжую, похожую на квашню Гюлейшу. Кудрявый Аскер теперь сторонился ее, завидев Гюлейшу, переходил на другую сторону улицы. А ведь когда-то… Даже внимания не обращал на то, что Гюлейша старше его годами. И сам доктор Баладжаев почему-то не улыбался ей при встрече, как раньше.

— Разузнаю, все обязательно разузнаю, ай, Ханум-баджи! — запела польщенная откровенностью хозяйки Гюлейша. — Ох, эти мужчины!.. Мой бросил меня с двумя ребятишками на произвол судьбы, отправился гулять в свое удовольствие, резвиться, словно жеребенок весной. Да-а-а, стоит женщине чуть-чуть постареть, увянуть, как у мужчины леденеет сердце! Это уж завсегда так, не иначе.

— Верно, верно, душенька, справедливы твои слова, — подхватила Ханум Баладжаева, распалившись, будто Гюлейша масла в огонь плеснула. — Пока мой прозябал на незначительных должностях, так пятки мне лизал, а едва возвысился, отрастил себе брюшко — и сразу зазнался! После полуночи проснулся, петухом заливается! Юнец!.. Найти бы мудреца, который урезонил бы бесстыдника: «Ай, Беюк-киши[19], к лицу ли тебе увиваться за кралями? Ты отец семейства, у тебя дети…»

— Правду, правду молвишь, Ханум-баджи, — страстно воскликнула Гюлейша. Это я, несчастная, была круглой дурой, выпустила из рук поводья!.. А ухватила бы покрепче уздечку, так не вырвался бы, не ушел, и я бы нынче не возилась с его сопливыми щенками! Правильно ты решила сразу загнать беса в камыш прибрать мужа к рукам. Тут самое главное — не опоздать!..

Всласть почесав языки, насытившись беседой и обильными яствами, Ханум и Гюлейша порешили заключить тайный союз., сообща все выведывать и вынюхивать, глаз не спускать с доктора и ненавистной Сачлы. У Гюлейши были на это свои причины: ведь с помощью доктора Баладжаева она собиралась усвоить хотя бы азы медицинской науки, облачиться в белоснежный халат, павой разгуливать по больнице, и если не лечить больных, то уж во всяком случае запустить руки в кладовку. Но теперь корабль ее мечты затонул в морской пучине… Тут было с чего проникнуться лютой злобой к незваной горожанке!

И, обещав докторше свои бескорыстные услуги, направленные, как легко заметить, на укрепление семейного очага, Гюлейша удалилась.

Примчалась она к Ханум Баладжаевой уже на следующее утро, прислонилась к стене, будто ноги не держали раскормленную тушу, засунула руки в карманы халата и сообщила прерывающимся от волнения голосом:

— Кое-что разузнала. Ай, Ханум-баджи!.. Сердце-то тебе подсказало истину, одну святую истину.

— Чего ж ты узнала, ай, Гюлейша?

— Послушай, да твой блудливый муженек превратился в ее покорного раба! — И Гюлейша а ужасе сжала ладонями свои мясистые щеки. — Настоящий раб, валлах!

У Ханум задрожал пухлый подбородок.

— Сама видела?

— Что я — вся больница видит!.. Скажет ему Сачлы: «Умри!» — доктор тотчас помрет. Скажет: «Живи!» — и он воскреснет… Будто амбал, тащит в ее комнату из сарая и стол и кровать. Видела, своими очами видела; как собственноручно выискал ей отличный тюфяк, теплое, мягкое одеяло.

Хлебнув огневой вести, Ханум рухнула в кресло.

— Значит, готовит пуховое ложе? — простонала она.

— Значит, готовит! — кивнула Гюлейша. — Уже принес в комнату умывальник, картины по стенам развесил. Да он, миленькая моя, пеплом рассыпался у ее ног!.. «Что вам еще угодно, Рухсара-ханум? Присядьте, Рухсара-ханум!» Вот так и щебечет весь день.

Из широко раскрытого рта докторши вырвался протяжный вопль. Но тотчас она спохватилась, что дети в соседней комнате услышат, пошла, прикрыла плотно двери.

— А еще чего видела?

Гюлейша покровительственно усмехнулась.

— Дело-то не на глазах у всех людей делается, ай, наивная ты, Ханум!.. Но погоди, может, я тебя как-нибудь подтащу к замочной скважине — любуйся!

— Вот для чего он меня на дачу гонит спозаранку! — взвизгнула докторша. Да покарает аллах искусительницу!

— Аллах-то зачем тебе понадобился? Сама сражайся! — раздувала чадный костер Гюлейша.

— Зубами растерзаю, своими руками разорву на мелкие кусочки! — выкрикнула в бешенстве Ханум.: — Остригу наголо эту блудницу, посажу, на осла лицом к запакощенному хвосту!

— Послушай, миленькая, я то чем провинилась? — отступила к входным дверям Гюлейша, не на шутку перепугавшись разъяренной тигрицы.

— Вознагражу! Подарками засыплю! — умоляла Ханум, сползая с кресла. Поймай их на месте преступления, Гюлейша-джан! — Она сорвала с шеи ожерелье, швырнула в руки гостье. — Все, что накопилось в этом проклятом доме, тебе, только тебе отдам!.. Пусть воют с голоду его мерзопакостные детишки! Да я еще замуж выйду за лихого молодчика, ему, Беюк-киши, отомщу! — Докторша, как видно начала заговариваться.

— Ах, нет, нет, мне ничего не нужно, — отнекивалась Гюлейша, припрятывая тем временем поглубже в карман халата ожерелье. — Жалею твоих ни в чем не повинных детишек!.. Чтоб городская шлюха разрушила семью? Осиротила детей? Твое место нахально заняла? Ни-ко-гда!.. Но, миленькая, если разобраться, он с умыслом отсылает тебя так рано в эйлаги. Чтобы простор себе обеспечить, развязать руки!

— Хазрат Аббасом клянусь: гнездо разрушу, детей швырну в подворотню, подберу в горсть полу платья и помчусь прямо в Москву с жалобой! — Клятва была такой пространной, что Ханум замолчала на миг, отдышалась. — Посмотрим, как этот фельдшер тогда завертится! — собравшись с силами, продолжала она визжать. — Я его выведу на чистую воду! Ну, сделался солидным человеком, так блюди себя, не выкидывай фокусы, не возись с кралями, которые годятся тебе в дочери! Ах, ах, ах!.. Где ж сейчас этот дохтур, где?

— Где ему быть? — Гюлейша с хладнокровным видом пожала плечами. — Конечно, у Сачлы!

Гюлейшу Гюльмалиеву в прошлом году единогласным решением месткома выдвинули из чайханы на постоянную работу в больницу.

Доктор Баладжаев на всех собраниях и заседаниях слезно жаловался, что в районной больнице не хватает медицинского персонала. Вероятно, под влиянием его речей и появилось на белый свет это странное решение месткома:

«Ввиду того, что товарищ Гюлейша Гюльмалиева является местным кадром и проявляет пылкий интерес к медицинской науке, рекомендовать ее к выдвижению в больницу».

Доктор Баладжаев, прочитав решение месткома, решил, что Гюлейша станет работать в больнице сиделкой, нянечкой: ведь только что закончила, да и то с грехом пополам, курсы ликвидации безграмотности, а в голове- ветерок.

И, обнадежив членов месткома, что выдвиженке будет оказана посильная помощь, доктор удалился в служебный кабинет, где и занялся «изучением» иностранных медицинских книг.

Он постоянно жаловался знакомым, что медицинская литература на азербайджанском языке еще бедна, скудна, что труды русских ученых прибывают в горные районы со значительным опозданием. И посему волей-неволей приходится штудировать зарубежные издания, дабы быть в курсе новейших чудодейственных научных открытий.

Весь широкий письменный стол в его больничном кабинете был завален толстыми фолиантами, книгами. Стоило к ним прикоснуться, как пыль взвивалась столбом…

Если кто-то из посетителей стучался в дверь, то доктор говорил вялым, скучающим тоном:

— Войдите!

И еще плотнее припадал к раскрытой книге, показывая, что он всецело поглощен чтением.

Посетитель робко замирал на пороге.

— Садитесь, садитесь, — бурчал Баладжаев, снимал очки, протирал платком утомленные глаза.

Вошедший усаживался на кончике стула, с благоговейным видом взирал на книги, на доктора.

— Что это за учебники, ай, доктор? Как взглянешь, аж в глазах рябит!

— Медицина, — сухо отвечал Баладжаев, выбивая каблуком дробь по половице, чем и нагонял на пришельца еще пущий страх. — Медицинская наука! Если желаете ознакомиться — прошу.

— Да разве я пойму? Тут бездонное море-океан, а я плаваю-то мелко, у бережка! — смущенно хихикал посетитель. — На каком же языке написана сия мудрая книга?

— На американском, — не краснея заявлял Баладжаев.

— А эта? — И вошедший тыкал пальцем в рыхлый, покрытый пылью том.

— Эта на французском.

— Вон та?

— На немецком! — Доктор становился все важнее, все солиднее.

— А эта, в кожаном переплете?

— На латинском!

— О! О!.. — восклицал потрясенный посетитель. — И вы эти книги читаете в один присест?

На лице Баладжаева расцветала застенчивая улыбка.

— Что поделаешь, друг, — вздыхал он, — у меня нет иного выхода! Ты прав, медицина — это бездонный океан, и я, подобно водолазу, ныряю в пучину за крупицами, за кораллами знаний.