Помоги проекту - поделись книгой:
— Мусульмане-то?
— И армяне! И среди солдат русских недовольство.
— А чьих больше в каземате?
— Да чьих хочешь, битком набито.
— Что так?
— За «здорово живешь».
— Ты толком скажи…
— Если толком… — Карапет выпил еще чарку крепкой тутовки, и вскоре язык у него развязался. — Это как посмотреть — кого и за что… На бумаге пишут разное. А если в корень посмотреть — все одно: из-за Гачага Наби и Хаджар!
— Не пойму я что-то тебя, Карапет.
— Да что тут понимать, Оган-джан, — кто гачагу хлеба подаст, кто — патроны доставит, кто поможет уйти от преследований, а кто о гачагах песни распевает…
Кузнец встревожился:
— Если за это, то всех нас, выходит, пересажать надо!
— Почему же — нас?
— А потому, что я и сам песни пою о Наби-Хаджар, — тогда и работа спорится.
— Куда уж, поешь. Мурлычешь, наверное, под нос, поди разбери.
— Ну да, мурлычешь! Еще как пою — во всю глотку.
— То-то и оно… — без видимой связи продолжал Карапет. — Народ ее в обиду не даст…
Карапет не мог утаить своего сочувствия гачагам и их предводительнице. Тутовка развязала ему язык. Он выболтал и про то, как казачий офицер разделался с самим начальником каземата. Поговаривают, этот тип над всем уездом присматривать прислан.
— Откуда ж он взялся?
— Ясное дело, из Фитильборга[20].
— То-то и куражится.
— А как же… — подхватил Карапет, продолжая выкладывать все подробности тюремных событий. И в заключение, приложив руку к губам, понизил голос: Тс-с-с… Я не говорил — ты не слышал!
И, выйдя из кузни, пошатываясь, поплелся под гору, безотчетно и бессвязно напевая что-то под нос, должно быть, из песен о Наби-Хаджар…
Глава девятнадцатая
Пакет с пространным донесением Белобородова, написанный четким убористым почерком, уже был в пути, не одну лошадь загнал нарочный, мчась по каменистым и пыльным дорогам. По его приезде в Елизаветполь оказалось, что днем раньше генерал-губернатор отбыл в Тифлис по вызову его высокопревосходительства.
Начальник губернской канцелярии, рассмотрев пакет с печатями, решил спешно переправить его вдогонку за генерал-губернатором. Белобородовское послание продолжало путь и было вручено елизаветпольскому генерал-губернатору уже в канцелярии главноуправляющего. При виде «сургучных» печатей, грифа «совершенно секретно» недоброе предчувствие закралось генералу в душу: «Что у них там в Зангезуре еще стряслось?» Губернатор еще не распечатал пакет, а уж на сердце кошки скребут. И как на грех главноуправляющий спешно собрал губернаторов как раз для того, чтобы обсудить вопрос о положении на Кавказе.
«Как теперь быть?» — колебался губернатор. Распечатать и прочесть здесь же, немедля, или отложить напоследок? Он покосился на пакет с нескрываемой досадой: конечно же, добра не жди. Опять, должно, Сергей Александрович расписывает тамошние неурядицы.
Нет, надо немедля, сейчас же, прочесть, невтерпеж было ждать губернатору. Трясущимися руками содрал сургучные печати, рванул пакет с краю. Ишь, расписался, сколько листов! Пробежал глазами, перескакивая через строки. Потом, нацепив очки, углубился в чтение. Вот оно что, в каземате бунт… Достав черный карандаш, он жирно подчеркнул строки о «недопустимом поведении офицера казачьих войск, оскорбившего узницу». Генерал-губернатор решил было оставить письмо при себе, не оглашая перед начальством. Вернется, мол, в Елизаветполь и примет надлежащие меры. Вызовет уездного начальника и этого прыткого Быстроходова из Зангезура, устроит им, так сказать, очную ставку, выслушает, а потом вправит им мозги как следует и отправит восвояси. Нечего на весь Кавказ трезвонить о бунте в каземате, из мухи слона делать, выносить сор из губернской избы перед всем честным народом, наместником и сослуживцами. Но шила в мешке не утаишь… Этим «шилом» был Гачаг Наби, куда его упрячешь, как утаишь! О движении этом знали не только в уезде — по всему Кавказу эхо катилось! Да и во многих других краях империи.
Генерал-губернатор читал, опустив плешивую голову. Нет, решил он, умалчивать о случившемся бессмысленно и недостойно.
И вот, когда их вновь принял главнокомандующий в роскошном, искрящемся хрусталем и зеркалами, зале канцелярии, елизаветпольский генерал-губернатор поднялся с места и предложил вниманию его высокопревосходительства тайное послание. Тот тут же прочел письмо, под напряженными, любопытствующими взорами присутствующих, и со стороны казалось, что реденькие волосы на голове его высокопревосходительства встают дыбом. Взгляд его зацепился за подчеркнутые губернаторским карандашом строки.
Потом, подняв глаза, обвел помрачневшим тяжелым взглядом губернаторов в блистающих позументами мундирах, увешанных крестами, орденами и медалями.
— Господа! — начал он, и в голосе его угадывался сдерживаемый гнев. Господа! Каждому из вас доверена огромная область нашего отечества. — Он выпрямился в кресле. — Вам следует помнить о заповеди, выражающейся в древнем изречении, должно быть, известном вам: «Разделяй и властвуй!» Властвовать — не ворон считать! Не благодушествовать и рты разевать, до тех пор, пока у вас под самым носом, в каземате, бунт учинят, смуту посеют! И не действовать с тупой прямолинейностью, забыв о гибкости, пуская в ход брань и нагайку при каждом случае!
Главноуправляющий выдержал паузу, — часть присутствующих, оцепенев на месте, уставилась на него, другие недоуменно и растерянно косились на елизаветпольского генерал-губернатора. Наместник швырнул врученное ему послание на стол:
— Вот, ознакомьтесь все с этой реляцией… — и поднялся. Сунув руки в карманы брюк с генеральскими лампасами, он последовал в смежную комнату, бросив на ходу: — прочтите от точки до точки! Вы удостоены всевозможных почестей и наград не для того, чтобы созерцать и попустительствовать смуте, но для того, чтобы крепить и возвышать державу. Вы, достопочтенные господа генералы! — и главнокомандующий в сердцах хлопнул дверью.
Губернаторы, съежившись под градом обрушившейся на них брани и передавая листы из рук в руки, прочли длинное письмо, поглядывая на елизаветпольского начальника — кто сочувственно, кто снисходительно-иронически, а кто с нескрываемой досадой и раздражением. И все бы хотели дружно призвать незадачливого сослуживца к ответу: как же так, ваше превосходительство, как вы могли допустить такое, милостивый государь, да мы бы этих смутьянов в бараний рог, и тому подобное, — но мысль о том, где они находятся, сдерживала их и заставляла умерить свой пыл. Подумать только, бунт в каземате! Мало «красных петухов» гуляло по усадьбам, мало всяких крамольников и разбойников на больших дорогах, а тут еще и в каземате! Чего доброго и в другие губернии перекинется! Слыхано ли, кандалы разорвали, песни о «татарском» разбойнике Наби распевают!
Судили-рядили, каждый со своей колокольни, и все сходились на одном: оплошал елизаветпольский генерал-губернатор.
А тот сидел, потупясь, опустив голову.
О том думал, как распоясался казачий офицер, как мог уездный начальник позволить тому разворошить осиное гнездо?
Кто, в конце концов, кому подчиняется — губернатор офицерью, или войска официальной власти? А если губернатор — то их благородия пусть изволят считаться с его людьми, с уездным начальством, не зарываться и не лезть, куда не следует. Однако, зарываются и лезут, и, может быть, неспроста.
Особенно не по себе генералам стало, когда из письма зангезурского узнали они о дерзких набегах и расправах Наби — губернаторов дрожь охватила. И более, чем Наби, похоже, дразнила их любопытство и повергала в тревогу молва о кавказской горянке Хаджар, воодушевлявшей повстанцев даже в стенах каземата.
Конечно, кое-кто из них слыхал о песнях в честь Наби и Хаджар, переходивший из уст в уста, в печенках губернаторских сидели эти песни… А вдруг и в их губернии перекинется крамола? Очевидно, одними штыками тут не обойтись, нужна иная тактика, иной маневр и образ действий. Только нагайкой и кнутом, военными демаршами окраины империи не удержать в повиновении.
Губернаторы ломали голову, снедаемые противоречивыми мыслями, сомнениями и страхами, а массивная дверь из орехового дерева открылась, и вновь появился нахохлившийся, побагровевший главноуправляющий, и медленно выйдя на середину зала, остановился.
— Ну-с, господа, прочли?
— Так точно, ваше превосходительство!
— Я хотел' бы услышать ваше суждение о беспорядках в гёрусском каземате.
— Мы ждем распоряжений вашего высокопревосходительства, — подобострастно выпалил кто-то из губернаторов.
— Аркадий Филиппович, — главноуправляющий остановил иронический взгляд на елизаветпольском генерал-губернаторе, — может быть, вы изволите поделиться с нами?
— Смею заверить ваше высокопревосходительство, что знай я досконально, как развязать этот «гордиев узел», то и письма не стал бы показывать вам…
— Гордиев узел?! — голос главноуправляющего, холеной рукой, затянутой в перчатку, накрывшего исписанную стопу листов, взвился. — И это называется управлять губернией! Уездом?! Это — развал!
Елизаветпольский генерал-губернатор, вытянувшийся в струнку перед начальником, опустил голову.
— Вы вправе наказать меня, ваше высокопревосходительство.
— Успеется! Возмущен не только я… — царский наместник обвел колючим взглядом остолбеневших губернских начальников. — Государь выражал недовольство положением дел на Кавказе и нашим образом действий! — наместник воздел очи к портрету самодержавца в золоченой раме. — Изволите знать, почему? Потому, что уже столько лет мы не можем справиться с разбойником Наби!
И дальше стал отчитывать генералов, как мальчишек, ругать их последними словами — так народная молва говорит.
— Ваше высокопревосходительство… — выдавил из себя в воцарившейся тишине елизаветпольский страж империи, облизнув сухие губы. — Я совершенно виноват перед вами. — Губернатор втайне надеялся смягчить признанием разгневанного начальника и хоть как-то отвести угрозу, нависшую над его головой.
— Вы виноваты перед всей империей!
— Так точно, ваше превосходительство!
Наместник, морщась от раздражения и досады, отрезал:
— Я, главноуправляющий, жду от вас всех решительного четкого ответа! — губернаторы продолжали стоять у кресел. — Вы вот извольте мне ответить, на руку ли нам было оскорблять кавказскую женщину, почитаемую среди местного населения?
Губернаторы продолжали хранить молчание, опасаясь сказать что-то невпопад.
— По-моему, такое по меньшей мере неумно, господа!
И только теперь, воодушевленные тоном и позицией его высокопревосходительства, губернаторы встрепенулись, ожили и в дружном подобострастии заговорили, косясь на елизаветпольского коллегу, стоявшего с убитым видом.
Каждый из них на свой лад сказал примерно так:
— Конечно же, вы правы, ваше высокопревосходительство!
Глава двадцатая
Излив свое раздражение и досаду, наместник немного отошел; достав носовой платок, отер пот со взопревшего лица, затем грузно опустился в кресло.
— Не грех поучиться у бакинского генерал-губернатора, — продолжал он. — Не все, конечно, у него достойно подражания, но кое-чему стоит поучиться.
Дородный бакинский генерал-губернатор заерзал в кресле, польщенный начальственной похвалой. Взгляд его скользнул по съежившемуся елизаветпольскому гостю, благоговейно устремился к августейшему образу в золоченой раме, минуя фигуру главнокомандующего. Тот не без некоторого неудовольствия заметил губернаторский взгляд, столь бесстрастно обошедший его персону.
— Может, изволит высказаться наш бакинский генерал-губернатор? А, господин Пудовкин?
— Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство, — польщенно отозвался Пудовкин. — Но, право, мне нечего добавить к тому, что вы сказали. Мясистые губернаторские щеки налились краской.
— Ну, скажем, начнем с этих самых… белорубашечников… — Наместник сопроводил слова непринужденно приглашающим жестом. — Как у мусульман шиитского толка вершится обряд самоистязания? Посвятите нас в бакинские подробности.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство. Господам известно, что раз в году, в день «ашура», мужчины-шииты, в белых длинных рубахах в поминовение убиенных имамов устраивают ритуальное шествие, надсекают себе головы мечами, кинжалами, заливаясь кровью…
Наместник удовлетворенно заколыхался в кресле, обведя взглядом губернаторские головы, лысины, плеши, мундиры, кресты, медали, удостоверяясь, что эти властные, именитые> родовитые люди сейчас являли дружное подобострастное внимание.
— Худо или нет, что наши иноверцы занимаются подобным «кровопусканием»?
Губернаторы — каждый себе на уме, — уловили по тону, куда клонит его высокопревосходительство и ответили вперебой:
— Не худо…
— Хорошо бы им всем принять шиитство…
— То-то потешатся…
Бакинский губернатор, видя поощрительное отношение к жестокому обряду, напыжился. Пудовкин умел напускать на себя сочувственный вид, строить горестную мину, скрестив руки на груди, когда подданные — шииты вершили обряд поминовения убиенных имамов, оплакивая их в безутешном горе и исступленно истязая себя. Губернатор настолько преуспел в своем лицемерном сочувствии, что простодушная толпа могла бы, кажется, предположить его обращение в шиитскую веру…
— Господа, я всячески поощряю обряд, — сказал он. — Более того, из своих средств я вношу вспомоществование в пользу «белорубашечников», велю обносить их, по обычаю, сладким напитком — шербетом!
— Слышите, — шербетом угощает шиитов! — В тоне наместника уже сквозила ирония. Он не хотел слишком выделять бакинского подопечного перед остальными, пусть даже в пику елизаветпольскому генерал-губернатору. — Да-с, господа, шербетом! Ну, и когда шииты ваши, вооруженные этими опасными штуками, пускаются шествовать по улицам — как тогда, князь?
— По моему распоряжению, для сохранения порядка и пущей торжественности, выставляются конные пикеты.
— Ну и как шииты относятся к усердию нашего губернатора?
— Все шииты, смею заверить вас, изъявляют искреннюю признательность! Это предмет их религиозной гордости!
Наместник неспроста завел разговор об этой сложной материи, преследуя цель — довести до сознания присутствующих мысль о том, какую неожиданную службу может сослужить рознь между суннитами и шиитами на Кавказе. Он хотел внушить губернаторам не только мысль о расколе и разжигании межнациональной розни, но и о целесообразности использовать сектантские распри.
— Почему же они гордятся вашим участием? Сделайте милость, растолкуйте…
Пудовкин приосанился:
— Они рассуждают так: дескать, глядите, сколь почитаема наша шиитская вера в отличие от суннитской, что сам генерал-губернатор выказывает к нам расположение, и казачье воинство выставляет для охранения, и шербет с нами пьет, и печаль нашу разделяет!
Наместник не мог удержаться от смеха. Остальные неуверенно хихикнули.
— Как же так, губернатор — и вдруг слезу пускать по убиенным имамам?
— Так точно, ваше высокопревосходительство. Если интересы дела требуют…Тут уж все дружно прыснули, расхохотались, заколыхались в креслах.
Один лишь елизаветпольский генерал-губернатор, сидевший, как на иголках, оставался серьезен. Главноуправляющий заметно оживился и добавил со смехом:
— Господа, Пудовкин готов, похоже, заодно с басурманами и за кинжал взяться, кромсать себя почем зря! Грохнул смех.
— Если понадобится… в интересах отечества, — стараясь перекрыть зычные голоса, проговорил Пудовкин, запоздало сообразив, что выказываемое им усердие склоняется в комическую крайность. Наместник неожиданно изменил тон, встал и сказал сурово и властно:
— Отечество не станет требовать от своих генералов опускаться до уровня диких туземцев!
Все губернаторы поднялись с мест, вслед за главнокомандующим. Тот продолжал тем же металлическим голосом:
— Надо смотреть на подданных с высоты вверенной власти! А не якшаться с ними! Истинное усердие в чувстве меры! — Главнокомандующий повернул беседу к весьма серьезной и щекотливой теме. — Что шииты истязают себя, бьют себя цепями…
— До синяков, — вставил Пудовкин.
— До синяков, до крови — так пусть и хлещут! Пусть кромсают свои обритые черепа! — главнокомандующий покачал воздетым указательным пальцем в воздухе. Это-то, господа, предпочтительнее, нежели бунт в каземате, как о том нам доносят из Зангезура! — потирая руки, наместник стал прохаживаться по залу, и губернаторские головы поворачивались за ним.
— Лучше им бить себя цепями, нежели рвать оковы и горланить крамольные песни!
— Так точно, ваше превосходительство! — поддакнул Пудовкин. Он с прежним самодовольством смерил взглядом елизаветпольского губернатора. Выказывая верноподданический пыл, он даже ухитрился сделать шаг к главнокомандующему и коснуться его локтя со словами — «Разделяй и властвуй». — Я так понимаю суть дела, ваше высокопревосходительство. Так наставляет нас его императорское величество.
Поделиться книгой: