Помоги проекту - поделись книгой:
— Худо, говорю. Все туже кольцо затягивают… У них там один офицер появился — хуже сторожевого пса! Проходу никому не дает…
— А может, мне самому наведаться туда?.. Узнаю толком, что и как.
— И я всю дорогу об этом думал… Нужно знать все в точности. А то упустим час…
После разговора в кузне, хозяин прошел в дом, вернулся с узлом — аманатом, чтобы друг удостоверился: все в порядке. Аллахверди укоризненно покачал головой:
— Зачем ты мне показываешь?
— Чтоб ты убедился — в целости и сохранности. В моей дружбе подвоха не жди.
— Не зря мы в тебя верим!
Томаса слова друга тронули до слез, и он вытер узловатой, грубой пятерней глаза с опаленными — у горна — ресницами.
— По мне так: хоть голову сложи, а другу удружи… И они как бы клятвенно подтверждая эти слова, стиснули друг другу руки, оба рослые, плечистые.
— Вот когда мы пойдем долбить проход в каземате, — Томас, отступив, ударил себя по крепкой, как наковальня, груди, — я со своими калеными железками сгожусь больше многих прочих помощников…
— Хаджар передала, что нужно ждать ее знака и ничего самим не затевать.
— Да, тяжкую ношу взвалила она на себя! — Кузнец вздохнул, подумав о том, что так можно потерять время и упустить момент. — Зря она сама взялась за подкоп. Гордая — все сама да сама.
— Верно, своими руками свою волю хочет добыть.
— Что бы она там ни хотела, ни задумала, а дела трудные.
— Да еще какие…
Томас с самого начала сомневался, что Хаджар сама управится с подкопом. Подосадовал:
— Слышь, этот каземат — не халва тебе, чтобы взять да и проглотить. Это же крепость, куда ни глянь — штыки и дула. Попробуй сунуться — что днем, что ночью — мигом башку размозжат, мокрое место останется.
— Лучше бы уж нам, мужчинам, размозжили башку, — горько сетовал Аллахверди, — чем позволить, чтобы женский платок казачьими сапогами топтали!
Посидели друзья на подушечках, положенных на палас, поговорили, поразмыслили. Набив табаком трубки, чиркнули кресалом о кремень, закурили, жадно затягиваясь горьким дымом. Потом, постукав трубками об пол, высыпали пепел, снова набили табаком из кисетов, но закуривать не спешили.
— Одной ей не вырваться — подмога нужна, — продолжал Томас. — Что может сделать невольница, в четырех стенах, взаперти, в живом кольце охраны, в окружении штыков?!
— Знаю, кум… — вздохнул Аллахверди. — Но без ее согласия нарушать ее же наказ не след!
Томас поднялся, прошел в смежную комнату, велел жене — матери семерых детей, накрыть на стол.
Та встревожилась:
— Куда ты собрался?
— Надо в Гёрус.
— К добру ли?
— Проклятье лиху! — отделался Томас обычным присловием, не объясняя цель своего поспешного ухода, и вернулся к Аллахверди. Тот показал, как стоит охрана: смотри, мол, в оба, не плошай, — разузнай, что да как. Лучше бы, конечно, снестись с каким нибудь надзирателем-армянином, на которого можно положиться… А ежели не удастся — Лейсан из Хаджилы может помочь.
Да, без Хаджар Наби туго приходилось. Она окрыляла Наби и его удалых воинов, она воодушевляла их! Без нее Наби не был бы столь бесстрашен! Не мог бы водить преследователей за нос, выходить из боев целым-невредимым, приводя в бешенство власть имущих в Иране-Туране[19], восхищая народных ашыгов, сказителей, в чьих песнях их превозносили до небес…
И если первым героем в этом живом дастане был Гачаг Наби, то душой его была Гачаг Хаджар!
И подобно тому, как душа сказочных великанов — дивов таилась в сокровенном стеклянном сосуде, так и воинский дух повстанцев воплощался в Хаджар. И ее заточение в каземате было как бы моральным арестом для всех других.
И как плоть не может жить без духа, так и борьба не могла обойтись без Хаджар! Должны же они разорвать это злое кольцо! Либо жизнь в бесчестьи, либо славная смерть! Иного пути не было!
В окопе ли Хаджар, разит ли врага Хаджар — отпор и отважный удар! Нет Хаджар в строю — нет былого пыла в бою!.. И уже не так грозно звучит громовой клич Гачага Наби!..
Сын Ало, сын «Алова» — как многие называли его, — сын Огня, глядишь, не так уж и горяч, не вспыхнет, не заполыхает… И не взыграет кровь, не захлестнет сына Ало упоение отваги, музыка боя! Увы, и отряд сник, и не так бьется с вражьей силой, и, может, уже кое-кто готов на попятный пойти. Чувствуется, чего-то не хватает отряду, что-то надломилось в людях. Без Хаджар поубавилось пыла. Верно, никто из удальцов виду не показывал, не раскисал, не хотел мириться с тем, что Хаджар томилась в каземате. А все ж внутри, подспудно не могли не угадывать охлаждение и разлад… Это настроение улавливал и сам Наби, чувствовал больше и острее, чем когда бы то ни было.
— Скажите, ребята, без Хаджар мы, вроде, стали грустить, а? Вроде потухшего костра стали, точно…
— Или привыкли равняться на отвагу и удаль дочери Ханали?
— И на отвагу равнялись, и на имя молились!
— Да я и сам знаю — не будь дочери Ханали — не быть мне Гачагом Наби! Не мчать на коне, не бить из винтовки-айналы, не опоясаться кинжалом. — И продолжал дрогнувшим голосом:-Но что тут поделать, не хочет она, чтобы кровь из-за нее пролилась, и люди гибли под копытами казачьих коней! Но должна знать зангезурская голытьба, что никто не преподнесет нам и свободу, что возьмем то наше! — Наби поглядел вдаль, за гряду голубых гор. Разговор происходил на высокой скале.
— Хаджар — за решеткой. Как же нам быть?
— Разгромить каземат!
— Без ее ведома, без спросу, — недолго и дело провалить! — сказал Наби, и взвились наперебой сердитые голоса:
— А коли так — что ж прикажешь делать?
— Повременим еще, подождем, друзья! — спокойно промолвил вожак гачагов. Поглядим, какие вести принесет Аллахверди из каземата. И что нынче нам прикажет Хаджар. И снова нетерпеливый хор голосов:
— За нами дело не станет! Чего-чего, а трусов у нас сроду не бывало!
Гачаг Наби попытался урезонить рвавшихся в бой товарищей:
— Трусов не бывало — это ладно. Но ведь испокон веку, со времен Кёроглу нам наука боевая осталась: воевать с толком, где надо, увернуться, где надо ударить врага и голову уберечь! — Ровный, спокойный голос подействовал на удальцов отрезвляюще. — Так завещал нам славный Кёроглу. Ведь нет у нас несметных, вооруженных до зубов полков, чтоб, в случае гибели одного, другой взамен выставить. — В голосе у Гачага Наби сквозила горечь. — По сути, вся наша надежда и сила — в сноровке и смелости. Опять же, как говорил Кёроглу, «доблесть — десятка, из них девять — не покажись, а один — не попадись!»
Коренастый, позадиристее, посмелее выступил вперед гачаг, сказал запальчиво:
— Да, пусть и не Кёроглу, а сам аллах скажет, только какая-такая это доблесть, если Хаджар мы выручить из неволи не можем?
Гачаг Наби усмехнулся, давая понять, что горячиться, лезть на рожон сейчас не след.
— Кёроглу понимать надо так: девять раз ударь врага, да так, чтоб врасплох застать, а попадешь во вражье кольцо — обратись в огонь, молнией разруби и выскользни из его рук!
Удалец сорвал мохнатую папаху с головы, бросил оземь. Не унимался:
— Во времена Кёроглу огнестрельного-то не было ружья! Другой тоже сторонник рубки-сечи, рукопашной удали, подхватил:
— Кёроглу и сам говорил: ружье да свинец — отваге конец…
— Нет, не так! — Гачаг Наби не хотел, чтобы слова Кёроглу, которого он мысленно почитал советчиком и наставником своим, были истолкованы превратно. Сразись мы с врагом грудь в грудь, стенка на стенку — давно бы нас всех перебили! Нынче надо бить врага исподволь, внезапно, не открываясь, бить так, чтоб в страх его повергнуть, и тут Кёроглу для нас — пример и наука, и дух его, витающий в горах — с нами…
— Но что же с Хаджар будет, как порешим? — вступил в разговор Тундж Вели, до сих пор молча слушавший сбивчивый и горячий гомон. — Мы-то не можем стоять и хлопать глазами!
— Пусть вот Аллахверди с каземата вернется, толком сообщит, что разузнал о Хаджар, — сказал Наби, доставая из кармана архалука остатки лаваша и отправляя их в рот. Потом, зачерпнув из родника Кызыл-гая горсть воды, сделал глоток-другой и устремил взор на солнце, уцепившееся за гребень скалы Нене-бала. Чувствовал вожак как защемило сердце. — Посмотрим, с какими вестями явится Аллахверди из Гёруса…
Важно было гачагам знать в точности о силе, о намерениях властей, важнее важного было!
А то ведь не ахти какая доблесть — кинуться очертя голову, наобум, в пекло, навстречу верной гибели! Это и наказывал, внушая своим соратникам Гачаг Наби. Бей, да уцелей. Бей, как Кёроглу, чтоб вражьи потроха горой громоздились!
— Ясно, Наби, что тут лясы точить? Дельный совет — спасенье от бед! поддержал молодой гачаг, и в бою не расстававшийся с трубкой. — А если каждый станет делать, как ему заблагорассудится, все полетит к чертям. И скалы рухнут, если одна другую подпирать не будет — замахал он руками для наглядности. — Вот так, опоры лишатся — вверх тормашками, кувырком полетят! Честь для га-чага — ум да отвага! Ждать — так ждать…
Гачаг Наби, опершись об винтовку-айналы, окинул взглядом Бозата, которого держал под уздцы, потом засмотрелся на закатное солнце, залившее прощальным багрово-огненным сиянием увенчанные вечными снегами вершины… И почудилось ему, что его любимая Хаджар объята этим закатным пламенем, поглотившим снеговые выси…
Глава восемнадцатая
Уже смеркалось, когда Томас, покинувший кривыее, каменистые и ухабистые улочки селa Каравинч, попетляв по горной дороге, достиг города Гёрус. И кому было какое дело до замызганного, испачканного угольной пылью и копотью кузнеца в городской толпе?!
Да и в самом Гёрусе таких кузнецов — хоть отбавляй! Ведь никто без кузнеца не обходится — кому лемеха починить, кому коня подковать, кому топор сработать. Возьмет кузнец поковку, раскалит в пылающем горниле докрасна, добела, и мнет, словно тесто, на наковальне, молотом ловко орудует, глядишь, топор и секач сработал, серп, косу выковал, — так и кормило ремесло зангезурского мастерового, оно было и хлебом, и чаем с сахаром, и одеждой. Без кузнеца никак не обойтись зангезурцам, жизни нет без него. А еще и коня подковать, и круторогим волам-быкам во время молотьбы копыта шипами подбивать — этому же ремеслу цены нет!
Гачаг Наби чтил кузнецов за дельность, знал, что можно на них положиться! Кого-кого, а кузнеца ни одного на веку своем словом не обидел. Самый досточтимый человек, уважаемый аксакал в Зангезуре — это и был кузнец! О Наби — Хаджар чаще всего вели разговоры в кузнях, где сходились батраки и прочая беднота. Сходились со всех окрестных сел — кому что пожать, кому чего раздобыть для хозяйства. Молот стучит, наковальня звенит, и под этот гул и звон разговоры завязываются, разгораются. Сам Томас, слушая рассказы о Наби Хаджар, работал увлеченнее, руки новой силой наливались. Уважал Томас людей Гачага Наби. А теперь вот выпала ему задача — узнать о положении достославной Хаджар, проникнуть в каземат. Томас и не представлял себе, каково там сейчас. Думал, гробовая тишина стоит, стоит пикнуть кому против власти, возроптать язык отрежут. И не думал не гадал Томас, какое столпотворение в каземате царит, как люди взъярились из-за обиды, нанесенной врагом славной Хаджар, как кандалы поразорвали, как оковами загремели, о воле и доле, о Хаджар запели песни крамольные!
Подошел к стенам каземата Томас, замедлил шаги. И услышал звон цепей, напряг слух, и определил, что это, должно быть, не обычный лязг кандалов на ногах при ходьбе и движении, нет, это были размеренные, дружные, яростные удары железа — это был ропот!
Ему ли, кузнецу, не знать язык железа, не разбираться, что к чему?! Он-то знал, когда и как звучит железо.
И сказал себе тогда Томас: «Что-то произошло! Неспроста этот шум! Или узников — должно быть, многих, решили куда-то сослать, или… с Хаджар стряслась беда какая, и потому взъярились-взволновались узники-товарищи?»
Конечно же, не так здесь гремело, звенело железо, не так как в кузне и в звоне-громе его слышался клич: «Восстань! Круши!» И душа Томаса огнем занялась, и кровь взыграла, почище, чем у горна раскаленного…
С горной гряды Салварты, со стороны айлагов Уч-тепе дул зябкий горный ветер. И люди сновали вокруг в теплой одежде — кто в плотной чохе, кто в пальто, кто в тулупе…
И тут, как предания говорят, произошла удивительная встреча.
Чувствуя на себе взгляды бдительной охраны, — офицер из казаков, уже заметивший, как Томас замедлил шаг, подходил к нему, — кузнец остановился, перекрестился и простодушно выпалил: «Здрасте!» Офицер — это был, конечно, Кудейкин — смерил его подозрительным взглядом. Потом, на мгновение, взгляд его стал бесстрастно-спокойным. «Какой же, право, гачаг из этого пентюха… Устал я. Везде мерещится всякая чертовщина… Впрочем, надо смотреть в оба…» Офицер, все еще не сводя с него цепкого взгляда, ощупывая глазами папаху, архалук, чарыхи, ноги, обмотанные тряпьем, выждал время, последовал за кузнецом на расстоянии… Пройдя через весь город, он увидел, как простолюдин завернул в кузницу. Офицер прислушался: пришелец громко заговорил с хозяином о железе, угле и прочих обыденных делах.
Офицер полагал, что Томас не заметил за собой слежки. Но кузнец, в народе говорят, смекнул с первого же взгляда, что это, вероятно, тот самый есаул, о котором ему говорил Аллахверди, — тенью волочился за ним! Как бы то ни было, надо замести следы, от греха подальше. Оплошаешь чуть, и тебя, глядишь, этот лиходей попутает, чего доброго нагрянет в село, обыск устроит в доме, Аллахверди застанут врасплох. И аманат, не дай бог, обнаружат. Тогда — пиши пропало. На допрос поведут, на слове поймают, и — какой- никакой, а сообщник, дело пришьют, в Сибирь упекут, хватит, мол, у горна, теперь на морозе погрейся…
Кузнец-то знал, чем грозит малейшая связь с повстанцами, чем это пахнет. Тут никаких послаблений не жди. Подсобил Наби — стало быть, и ты против императора, против господ всяких и их воинства пошел, тогда — крышка тебе и семье твоей.
Томас, войдя в кузню и перекинувшись словом с гёрусским кузнецом, взялся помогать ему, ухватил молот и давай ковать.
Капитан хотел было войти в кузню и арестовать этого увальня в чохе, что ошивался возле каземата, — всыпать бы ему горячих, намять бы бока да и бросить в тюремную конюшню, в навоз, а там, глядишь, и разговорится. «А ну, выкладывай, чего возле каземата ошивался! Чего уши развесил?»
Худо бы пришлось тогда Томасу. И не только ему — дело бы провалилось, и вышло бы, что он медвежью услугу друзьям оказал. Томас чувствовал, что есаул затаился где-то неподалеку. Ему даже пришло на ум, что может статься, сыщик догадывается обо всей их затее, знает, что и вчерашний «гость» и он, Томас, одного поля ягоды…
Офицер — сквозь гром и стук — не мог, понятное дело, расслышать, о чем переговаривался Томас с гёрусским кузнецом, — не отставляя молота, он прошел за кузнечные меха, выскользнул на задворки, в сад. Офицер хватился поздно. Вломился в кузню.
— Куда он подевался?
— Кто?
— Будто не знаешь! Напарник твой!
— Ушел, ваше благородие.
— Куда?
— Не могу знать.
— Кто он таков?
— По правде, я и сам не понял.
— Да ведь только что с тобой был, молотом стучал!
— Так точно, ваше благородие. Стучал.
— Как же ты его не знаешь?
— Говорил, железа ему надо.
— А куда смылся? Кузнец пожал плечами.
— В чем вы его подозреваете, господин офицер?
— У каземата ошивался. Ногу волочил. — Да он же — хромой.
— Хромой — говоришь?
— Ну да.
— Что-то, не верится…
— Господин офицер в сумерках не разобрался. А я — у огня — заметил…
Тот кусая локти ушел ни с чем. Томас, притаившийся в саду, выждал и вернулся к кузнецу. От своего друга — его звали Оган — услышал о происшедшем в каземате. Огана же посвятил в эти новости надзиратель того же каземата Карапет, доводившийся каравинчскому гостю двоюродным братом — сыном дяди по отцу. Днем заглянул перекусить в кузню, выпил чарку, которой угостил его кузнец, и доверительно сообщил о неслыханном волнении среди арестантов. Кузнец, конечно, стал выпытывать подробности.
— Вот так да! Неужели из-за того, что офицер нашу Хаджар обозвал? Поклянись, что не врешь!
— Клянусь твоей жизнью, взбунтовались!
— Весь каземат, говоришь?!
— Провались Карапет на месте, если вру. Весь каземат! На дыбы поднялся! Огнем занялся, что твой горн, да во сто крат жарче!
Поделиться книгой: