Чувство Магдалины

– Маша так шутит, Вика. Шутит, понимаешь? Иносказательно выражается!

И, будто спохватившись, представил торопливо:

– Это моя жена Вика, познакомься. Как видишь, с юмором у нее плоховато. С иносказанием тоже.

– Да нормально у меня с юмором! И с этим… С иносказанием! – довольно зло ответила Вика, переведя взгляд с Машиного лица на лицо Платона. – Просто я некоторых дебильных шуток не понимаю, вот и все! Мне чем конкретнее, тем лучше!

– Ну ладно, ладно, не злись… – примирительно протянул Платон, слегка подмигнув Маше. – Мы же не ругаться сюда пришли, а день рождения отмечать. Веди себя хорошо, моя девочка, не надо бить землю копытцем и бодаться прямо с порога. Смотри, Машенька уже побаивается тебя, правда, Машенька?

– Нет, что вы! Я думаю, мы подружимся… Зачем нам бодаться? – вяло пролепетала Маша, испуганно улыбаясь и отыскивая глазами Лео, который стоял в стороне и говорил с кем-то по телефону.

Вика молча глядела на нее, так, будто пыталась донести молчанием нелепость этого «мы подружимся». Весь ее недоступный вид кричал об этой нелепости – с чего ты, невесть откуда взявшаяся Маша, решила вдруг, что можешь претендовать на мою дружбу? Да ты посмотри, посмотри на себя в зеркало. Где ты и где я?! Разве у тебя есть такое безупречное тело, в течение многих лет воспитанное на правильных тренировках, такое гладкое глянцевое лицо, пережившее массу дорогостоящих косметических процедур, такая стильная прическа, такой модный макияж, такое платье, в конце концов? Кто ты и кто я, девочка, опомнись?!

Платон, казалось, тоже проникся Викиным молчанием, то есть внутренне согласился с нелепостью Машиного «мы подружимся». По крайней мере, если судить по тому взгляду, который он бросил на Вику – так смотрят на обожаемых и боготворимых женщин. Слишком преданно. Почти подобострастно. И никакой внешней насмешливостью и снисходительностью этого подобострастия скрыть было невозможно.

Да, было в этой Вике что-то притягательное. Был вызов. Была власть. И Платон был в этой власти, да. Был рабом этого безупречного тела, рабом этого гладкого глянцевого лица, этой стильной прически, этого модного макияжа, этого платья, в конце концов… Кроме того, и выглядел рядом со своей роскошной женой весьма невыигрышно, не как владелец роскоши, а как ее преданный хранитель – был меньше ростом, полноват, рыхловат и лысоват. И даже стильные очки в золотой оправе и дорогие часы на запястье не придавали его облику нужной для равновесия харизмы.

Ольга, жена Антона, показалась Маше скорее равнодушной, чем злой. Улыбнулась дежурно при знакомстве и тут же ушла обратно в свое равнодушие. Была она худа, бледна, белокура от природы, но волосы убирала в абсолютно гладкую прическу, венцом которой красовалась довольно внушительная фига на затылке – тоже, по всей видимости, творение рук дорогого стилиста. Вообще, они казались очень похожими внешне – Антон и Ольга. И было очевидно, что существуют они рядом друг с другом в полном единении и согласии – даже выражение лиц у них было одинаковое. Не приставайте к нам со всякими глупостями, мы очень устали – вот что ненавязчиво, но настойчиво говорили их лица, – конечно, семейный праздник мы своим вниманием не обойдем, но ради бога, не приставайте…

Лео закончил свой телефонный разговор, шагнул к Маше, положил ей руки на плечи. Пробежав тревожным взглядом по лицам, заторопился с извинениями:

– Простите, так некстати заказчица позвонила, неудобно было прерывать разговор на полуслове…

– Да мы все понимаем, что ты, братец! Молоток, молоток! – слегка ударил его в плечо кулаком Платон. – Мы ж понимаем, что заказчица – это святое дело! Наслышаны, наслышаны про твои творческие победы, молоток!

– Да, Лео. Мы с Ольгой тоже очень рады, – искренне улыбнулся Антон, а Ольга едва кивнула с вялой улыбкой.

– Нет, а чего мы ждем? – капризно надула губы Вика. – Хвалим его, хвалим, а сами даже не видели, что он там сотворил! Слышь, Лео, показывай давай, не жмись! Где у тебя спрятаны твои шедевры? Мог и заранее их на обозрение выставить к нашему появлению!

– Да нечего показывать, Вика… – виновато развел руки в стороны Лео. – Все портреты уже забрали заказчицы, уж больно им не терпелось…

– Что, ни одной работы не осталось? – продолжала напирать Вика. – Ни одной, ни одной?

– Почему же, есть одна… – улыбнулся Лео. – Самая первая, с которой началась вся серия портретов.

– А что, она разве заказчице не понравилась? Почему она осталась у тебя?

– Потому что это Машин портрет, Вика.

– Ах, вон оно как… Портрет музы, значит. Которая, так сказать, снизошла и подвигла. Ну что ж, давай музу, если ничего больше нет! Давай-давай, не стесняйся!

– Что ж, – согласился Лео, – идем…

Он провел всю компанию к дальней стене мастерской, отодвинул тяжелую портьеру так, чтобы свет падал на портрет на стене. Отошел в сторону, скрестив на груди руки, и замер в молчании.

Все тоже молчали, рассматривая Машин портрет. Маша и сама увидела его, будто впервые, и снова с трудом узнала саму себя. Нет, черты лица были те же, и улыбка, и манера слегка щурить глаза, и та же темно-русая прядь выбивалась из-под косынки, но все же это была какая-то другая девушка. В чем она была другая – Маша не могла себе объяснить… Последние лучи уходящего солнца сошлись на ее смуглом загорелом лице и делали его живым и теплым, и кожа была нежной и бархатной, и глаза светили медовой искрой с переливом, и губы были чуть сжаты, так, будто она с трудом сдерживает рвущийся наружу смех. Да разве эта красавица – она, Маша? Откуда Лео разглядел в ней столько нежности, столько бархата, меда и заразительного веселья? Чудеса, да и только!

– Машенька, да ты просто прелесть! – тихо проговорил Платон, слегка к ней наклонившись. – Как это Лео все в тебе так удачно разглядел, все сложил воедино…

– Да я и сама не понимаю, как это… – тихо вздохнула Маша.

– И тем не менее – портрет удался. Если портреты других заказчиц получились такими же, я вполне понимаю их нетерпение. А Лео – молодец! Не ожидал, не ожидал… Все-таки нашел себя хоть в чем-то!

– Да не хоть в чем-то, а в чем-то! – сердито проговорил Антон, искоса взглянув на Платона. – Не преуменьшай значимость момента! Что у тебя за манера такая образовалась в последнее время, а? Издержки профессии, что ли?

– Не знаю, может быть, и так… – виновато улыбнулся Платон. – Критику принимаю, великодушно прошу прощения, буду исправляться, что ж…

– Ну, так-то вот! – удовлетворенно кивнул головой Антон и продолжил: – Если так дело и дальше пойдет, Лео может стать модным художником-портретистом, а это занятие по нынешним временам весьма прибыльное, да… Некоторые на этом себе и состояние сделали, и громкое имя. Надо будет маме позвонить, обрадовать.

Вика, до сей поры старательно прислушивающаяся к их диалогу, вдруг спросила громко и слегка с вызовом:

– Слушай, Лео, объясни, я не понимаю! А почему у нее тряпка в руке, а? И косынка эта дурацкая. Ты почему совсем не уважаешь свою женщину, а, Лео? Обязательно надо было тряпку в руку сунуть? Что ты хотел этим сказать? Знай свое место, женщина?

– Заткнись, Викуша… – чуть приподнявшись на цыпочки, ласково прошептал на ухо жене Платон. – Заткнись, а? Завидуй молча, ладно?

– Кто завидует? Я завидую? Да не смеши! – громко рассмеялась Вика. – Это ж надо, какой у нас Лео талантливый! Девушек с тряпками рисует! Что она этой тряпкой мыла? Окно, что ли?

– Да, Маша мыла тряпкой окно, – медленно и зло, четко разделяя слова, тихо проговорил Лео. – А что тебя в этом не устраивает, Вика?

– Да все меня устраивает, ради бога. Все нормально, Лео, продолжай в том же духе, ага. Маша мыла окно, очень романтическая история. Надо маслом на холсте запечатлеть, ага. Не в цветах же Машу рисовать, в самом деле, а только моющей окно. Тем более что Маше такая диспозиция явно нравится, с косынкой и тряпкой в руке.

– Далась тебе эта тряпка, честное слово! Что ты привязалась к девчонке? – с досадой произнес Антон, продолжая разглядывать портрет. – Мне, например, очень нравится.

– Ну да! Если б ты свою Ольгу увидел с тряпкой в руке, тебе бы это тоже понравилось?

– А почему нет? – пожал плечами Антон, коротко глянув на Ольгу. – Это всего лишь художественный образ, Викуша… Тут главное – не объект, а само исполнение. Это ж понимать надо.

– Ну, не знаю! Я бы ни за что с тряпкой позировать не стала! – не унималась Вика. И, обернувшись к Ольге, с вызовом спросила: – А ты бы стала? Только честно, Оль?

– Вик, успокойся, – примирительно произнесла Ольга, мельком глянув на Машу, которая стояла, низко опустив голову, будто разглядывала подол своего длинного платья. – Антон прав, это всего лишь художественный образ. И ты явно переборщила со своими замечаниями, потому что Маша вот-вот заплачет, по-моему…

– Нет, я вовсе не собираюсь плакать! – подняв голову, звонко произнесла Маша. Так звонко, что всем стало понятно, что слезы и впрямь близко.

Лео вдруг резко сдвинулся со своего места, подошел к Маше и встал так, будто загородил ее своей спиной от Вики. И произнес довольно грубо, чуть обернувшись к обидчице:

– Тебе может нравиться или не нравиться моя работа – это уже твое дело. Критикуй на здоровье, если не нравится. Но зачем ты человека обижаешь? Что Маша тебе сделала?

– Да никого я ничем не обидела! С чего ты взял? – удивилась Вика. – Что я такого сказала, не понимаю?

– Ну да, ты не обидела. Ты походя унизила человека своим небрежением, своими дурацкими вопросами! И я больше не позволю тебе, Вика. И даже более того – я попрошу тебя немедленно извиниться. Или я…

Маша не дала ему договорить, вскрикнула со слезной хрипотцой в голосе:

– Лео! Лео, не надо, слышишь? Остановись! Я не хочу. Не надо, Лео, пожалуйста…

С каждой фразой слезный фон в ее голосе все нарастал, и наконец она выдавила из себя последнее, что смогла:

– Вы извините, мне уйти надо. На кухню… У меня там мясо в духовке, извините… Вдруг пережарится.

Никакого мяса в духовке на кухне не было, стол давно был накрыт и ждал гостей. Лео двинулся следом за убегающей Машей, но Платон его резко остановил, проговорил ему на ухо твердо и спокойно:

– Не надо, я сам. Я поговорю с Машей, успокою ее, извинюсь за Вику. Это ты мою жену знаешь, Лео, а Машеньке еще придется привыкать к этим закидонам. И ты извини, брат, что так вышло. Я сам, сам поговорю с Машей, а ты займись лучше дамами, аперитив предложи. Вика от спиртного сразу добреет, через полчаса уже вполне покладистой и милой в общении станет. Давай, давай, хозяин, командуй…

Маша тихо плакала на кухне, стоя у окна. Платон подошел, встал рядом, вздохнул грустно. Потом так же грустно произнес:

– Представляешь, Машенька, так я и живу. И черт меня угораздил пять лет назад влюбиться в этого демона в юбке? Не жизнь, а сплошная полоса препятствий, которую я преодолеваю, преодолеваю… Никак преодолеть не могу, а только все больше застреваю в них, как в болоте. Любовь – это такая жестокая штука, Машенька… Это Лео повезло, что он влюбился в тебя, в ангела, а мне в этом смысле не повезло. Очень тяжело любить стерву. И выбраться из этого невозможно, как ни старайся. Поэтому я очень прошу тебя, Машенька, не обижайся на нее, пожалуйста. Ну, такая она, что ж поделаешь, правда?

– Хм… Странная у тебя логика, Платон… – икнув, шмыгнула носом Маша. – На стерву не следует обижаться просто потому, что она стерва, так, что ли?

– Ну да… Ее понять надо, она такая. Понять и простить авансом, чтобы голову лишними обидами не забивать. Ей сразу надо себя показать, понимаешь? Обозначить свою доминанту в последующих отношениях. Территорию пометить.

– Да не нужно мне такой доминанты, Платон! И территорию мою метить не надо!

– Ну ладно, ладно, не сердись… Это ж я так про доминанту и территорию сказал, условно. Да вы еще подружитесь, уверяю тебя! В общем и целом она личность интересная. Да, с ней сложно, но всякому человеку можно простить его маленькие слабости. Ты ведь умная девочка, я знаю. Умная и мудрая.

– Да ну…

– Правда, правда! Вон, что ты с нашим Лео сотворить сумела, это ж чудо настоящее! Ну, не плачь. Вон, слезинка по щеке побежала… Не плачь, ты молодец, Машенька. И спасибо тебе. Рядом с тобой наш Лео становится кем-то…

– Да он всегда был кем-то, просто вы этого не видели. Не хотели видеть. Для вас же как? Если у человека нет результата его деятельности, значит, он никто. А Лео… Он… Он очень талантливый, просто в него надо было поверить! Не словами, а сердцем поверить. Помочь…

– Любишь его, да?

– Очень люблю. И он меня любит. Я ему нужна.

– Хм… Как странно ты говоришь – я ему нужна…

– А что тут странного, не пойму? – Маша повернула к Платону заплаканное лицо.

– Ну как же… – задумчиво улыбнулся Платон, глядя в окно. – Ты будто воедино связываешь одно с другим. Он меня любит – я ему нужна. Слышишь, как это у тебя звучит единой нотой?

– Ну да… А разве бывает иначе? – удивленно моргнула Маша.

– Хм… Даже не знаю, что тебе и ответить. Ну, допустим… А если уже не будешь нужна? Стало быть, тогда тебя можно разлюбить? Или сама разлюбишь?

– Не знаю, Платон… – честно ответила Маша. – Я именно так понимаю суть любви, так чувствую. Мне самой необходимо сознавать свою нужность. Иначе я не могу.

– Ну, ты мне все больше и больше открываешься, милая Машенька. Прям святая Магдалина, честное слово…

– Да перестань! Никакая я не святая, я обыкновенная. Я просто люблю, и все. Я нужна Лео.

– Да понял я тебя, понял… И все равно ты – не совсем обыкновенная. И знаешь, я завидую Лео белой завистью. Если б меня так Вика любила… Э-эх…

Вика тем временем в мастерской продолжала терроризировать бедного Лео, с пристрастием разглядывая Машин портрет:

– Что, может, и меня сподобишься написать, а, талантливый ты наш? Я тоже хочу портрет! Назначай время первого сеанса!

– Извини, не могу, – не без удовольствия развел руки в стороны Лео, слегка поклонившись.

– А чего так?

– Заказов много, времени совсем нет.

– А если по блату? Если какую-нибудь второстепенную заказчицу отодвинуть?

– Ну, если только по блату… Если ты себя будешь прилично вести и ни на кого не бросаться. Но такое вряд или возможно, я правильно понимаю?

– Да ладно. Ни на кого я не стану бросаться, успокойся уже. Ишь, как за свою Машу обиделся.

– Да, я обиделся. Все верно говоришь.

– Ну, ладно, ладно, проехали… Слушай, а меня ты тоже будешь без косметики изображать, да? Учти, я не хочу без косметики!

– Послушай меня, Вика! – едва сдерживая себя, тихо проговорил Лео. – Может, мы все-таки решим, кто будет работать над портретом, а кто будет позировать? Если ты хочешь руководить процессом, то закажи себе фотосессию и успокойся. А ко мне не приставай больше, поняла? И все, и закроем вопрос, я думаю.

Вика сделала оскорбленное лицо и собралась ответить весьма гневливо, но что-то будто сработало в ней, переключился невидимый тумблер, и гнев иссяк. Наверное, то обстоятельство сработало, что в данный момент она находилась в гостях, на чуждой ей территории. Да еще и Ольга с Антоном явно ее не поддерживали. Но с другой стороны – не оставлять же последнее слово за Лео! Если гнев не уместен, значит, снова пора призвать на помощь насмешливое пренебрежение!

– Фу, Лео… – дернув плечиком, капризно произнесла она. – Где ты научился так по-хамски разговаривать? А впрочем, чему я удивляюсь. Когда эта мойщица окон рядом с тобой… Кстати, а как ты назвал ее портрет?

– Так и назвал – «Мойщица окон». Ты правильно угадала. По-моему, прекрасное название получилось.

– Фу… – снова поморщилась Вика, пристально вглядываясь в портрет Маши.

– А я бы назвал его по-другому… – вдруг задумчиво произнес Антон, вклинившись в их диалог, – а я бы назвал его – «Нежность Магдалины»… А еще лучше – «Чувство Магдалины»… Что-то есть такое во взгляде у Маши, ты не находишь? Такая прекрасная жертвенность. Такая наивная самоотдача. Да, я бы его назвал – «Чувство Магдалины».

– А почему Магдалины? – заинтересованно переспросила Вика. – Что, Маша еще и по этому делу промышляет, да?

– По какому делу? – одновременно повернули к ней головы Лео и Антон. – Что ты имеешь в виду?

– Ой, а вы будто не поняли, что я имею в виду! – с сарказмом пропела Вика.

– Нет, не поняли, – тихо и требовательно ответил Лео. – Объясни, пожалуйста.

Видимо, Вика услышала в голосе Лео что-то совсем уже нехорошее для себя. Грозное. Гневное. Почувствовала приближающуюся точку кипения. И потому проговорила слегка растерянно:

– Ну, так Магдалина же… Образ женщины легкого поведения, это общеизвестно…

– Бедная, бедная Магдалина! – тихо рассмеялся Антон, глядя на Вику с насмешливым умилением. – Пала жертвой клеветы неграмотных православных… Ведь ты православная, Вика? Не католичка?

– Конечно, я православная. Откуда мне быть католичкой? И я не понимаю, при чем тут…

– В том-то и дело, Вика, что не понимаешь. А когда нормальный человек что-то не понимает, он помалкивает себе в тряпочку и оттого не выглядит смешным и глупым.

– Это я выгляжу смешно и глупо?

– Ну да… – кивнул Антон. – А кто же еще?

Вика не нашлась что ответить. По лицу Антона было заметно, как ему нравится Викино смятение. И Ольга смотрела на Вику тоже с досадой – что ж ты, мол, оплошала так, милая родственница? Подаешь себя умной и образованной, а на самом деле… И лишь Лео не выдержал неловкой паузы, принялся объяснять тихо, глядя Вике в глаза: