Последние метры

Участникам конференции о Рихарде Зорге:

- Если бы каждый прожил свою жизнь, как Зорге, то человечество уже давно было бы счастливо. Можно родиться однажды, но жить нужно вечно. Жизнь пустоты не терпит.

Письмо брату старшему лейтенанту запаса:

«Ведь у тебя тоже наверняка бывало такое: ощущение новизны и неповторимости в привычном? Ты всю армейскую жизнь провел в авиации, много летал, но всегда ли для тебя небо было одного и того же цвета? Сомневаюсь. Очень сильно сомневаюсь…

В погранвойсках я уже скоро год. Я перебывал почти на всех иностранных судах, заходящих в наш гостеприимный порт, и знаю их «содержимое» лучше, чем собственных карманов. Конечно, я бывал на них не ради личного интереса и удовольствия, а единственно лишь по служебной необходимости. Для меня судно - не роскошные каюты первого класса, с кондиционером и холодильником, не улыбающийся стюард и удобный шезлонг на верхней палубе. Я знаю его с другой стороны - со стороны машинного отделения, под пайольного пространства, различных пустот, скрытых пазух, где тело пограничника-контролера может располагаться не иначе как в виде амплитудной кривой на осциллографе. Я знаю: в кондиционерах, за богатой обивкой кают первого класса, под пайолами, в мазутных пустотах может быть спрятана контрабанда. Я знаю, что сладкой улыбкой стюард пытается отвлечь меня от поиска «чужака», затесавшегося на корабль. Мне знакомы такие трюки, и уже хотя бы поэтому я должен был привыкнуть ко всяческим неожиданностям и каверзам.

Но я не могу привыкнуть к мысли, что кому-то там, за чертой нашего государства, до сих пор неймется. Для них словно не было более полувека, пройденного нашей страной без посторонней помощи и подсказки; для них мы будто только что начались. И они считают своим долгом «помочь» нам по части «культуры». Эта «помощь» - горы религиозной и порнографической литературы, а не «Дядя Степа», прекрасно изданный на иностранных языках, ролики фильмов с сексом, а не «Война и мир».

Эти господа не рассчитывают на то, что в девятнадцать лет можно постичь опыт истории; что сердце каждого из нас, пограничников, вмещает в себя чуточку больше, чем это возможно биологически; что у каждого из нас с детства хорошо развито святое чувство, чувство матери-Отчизны; что у нас есть Марсово поле, Мамаев курган. Они приезжают в нашу страну, и первое, что они видят - не Невский проспект, не национальную гордость - «Аврору», а нас, пограничников. Некоторым из них мы кажемся не больше, чем бои, открывающие дверцу кабины лифта; другие, наоборот, пытаются всячески нас задобрить. Наивные люди! Как будто можно целиком перекроить себя из-за предложенной рюмки шотландского виски или пакета жевательной резинки!

Но и те и другие, когда бывают уличены в незаконных действиях, становятся похожи на мальчиков не старше третьего класса: ничего-то они не видали, ничего на свете не знают, получилось такое случайно и, простите-поверьте, больше такое не повторится.

Я хочу верить, что исключительно все прибывают к нам с добрыми целями и намерениями. Но факты убеждают в другом. И тогда я снова беру себе в помощники формулу: «Точность - вежливость королей», которая вовсе не вежливость королей, а простая привилегия пограничников, и с нею иду на досмотр. Точность - это когда не оставишь непроверенным ни одного уголка, заглянешь во все мыслимые и немыслимые места, чтобы потом можно было спокойно сказать: «При досмотре недозволенных вложений не обнаружено». Это трудно? Очень. Только ничего не сообщай о трудностях матери и отцу. Они и так напуганы тем, что я служу в погранвойсках,- а служить в них совсем не легко,- хотя единственное, о чем я пишу им в письмах, так это убеждаю в обратном.

Руководителю ансамбля художественной самодеятельности:

- Вы, конечно, извините меня, только я с вами категорически не согласен. Вы призываете: «Побольше соли, перца в куплетах!» Но человек - не перечница, не солонка. Чувства, эмоции, душа - это другое дело. С этим я согласен… Да нет, вы меня не так поняли. Я не против куплетов, раз они нужны, но… без острых приправ. И вообще я считаю, что всякому, даже самому наивному самодеятельному искусству надо учить, как ботанике: от простейших клеток, образования хлорофилла, до взрослых берез. Сразу, наскоком, ничего не получится. Наскоком можно сбить с лошади всадника, взять незащищенную крепость. С искусством это не выйдет.

Другу Бухтиярову Васе:

- Мы уже не спим или еще не спим? Хочешь, я скажу тебе, почему? Если верно, что треть жизни человек проводит во сне, то мы - извините - в этом деле не добровольцы.

Кто-то точно заметил: пограничники, как ночные птицы, спят днем. Мы с тобой ночь провели на ногах, смертельно устали, так отчего мы не спим? Да оттого, что панически боимся обокрасть себя хотя бы на миг. Просто никому из нас не хочется, как сказал поэт, кричать в форточку играющей детворе: «Какое там тысячелетье на дворе?».

До нас с тобой на земле уже столько всего совершили, что мы не можем закрыть глаза, не рискуя пропустить миг, в который произойдет самое интересное.

Я недавно был в подразделении у шоферов. Там один спал, положив под голову вместо подушки учебник по русской литературе. Представляешь, он сэкономил сотни килограммов горючего, увеличил пробег автомашины без капиталки, он только что вернулся из рейса,- а у него перед глазами Дантес направляет свой пистолет, чтобы убить гения!

Существуют Гюго, Шиллер, Байрон, которые мне пока что незнакомы. Не переводные, а «из первых рук», в оригинале, Гюго, Шиллер, Байрон - они и я существуем раздельно, и это меня раздражает. А я пробую читать обычную немецкую газету, спотыкаюсь на каждом слове и кляну себя, что столько лет пролетело напрасно и что никогда, никогда они уже не вернутся. Трагедия в том, что мгновения не повторяются, а жажда познаний в любом из нас развита от рождения, как способность дышать. Неважно, что познавать, ракету или обыкновенный гвоздь, найденный на дороге; важен принцип.

Мой принцип таков: я читаю уставы, как читал бы восьмую главу из «Евгения Онегина», потому что в уставах скоплен тот самый армейский опыт, который я должен постичь. Должен, иначе зачем я здесь?

Мне не приходится призывать себя ко вниманию на занятиях по идентификации личности, потому что для меня каждый нелегально увезенный за границу советский рубль, любой контрабандный ввоз равносилен пистолету Дантеса. Как обыкновенный человек я могу испытывать по этому поводу массу эмоций. Как пограничник я не могу довольствоваться одними эмоциями. Мне нужны прочные знания, а они растут пропорционально затраченному на них времени и усилиям.

Теперь ты понимаешь, почему мы не можем за-крыть глаза и просто выспаться, как нормальные, уставшие на работе люди?

Младшему лейтенанту Григорьеву:

- Способ передвижения на четвереньках - не самый лучший. Но я избираю его как единственно возможный. Сначала я осматриваю то, что поддается осмотру в полный рост. Потом иду в носовую часть судна, к помещению для строп, и тут временно меняю нормальное человеческое положение ка первобытное - словом, становлюсь на четыре точки опоры.

Не могу уверять, что увеличение точек опоры делает меня более устойчивым, но я набираюсь терпения, мужества и поднимаю брезент с тем же трепетом, как поднимают крышку саркофага, ибо археологи никогда не знают, что может оказаться под крышкой. Под брезентом, как и положено, оказываются канаты. Я перещупываю канаты и не то на пятом, не то на десятом витке обнаруживаю чей-то сапог. Я чувствую, как у меня колотится сердце.

«Вставай, друг,- говорю я торчащему сапогу,- приехали». А «друг» оказывается на самом деле другом - наш же, орловский парень. Откуда мне знать, что нарушитель учебный! Но я ведь его нашел! Значит, если я следующий свой досмотр судна проведу не на четвереньках, а по-пластунски, то отыщу если не нарушителя, то мешок с контрабандой - наверняка. Логично? Логично.

Но лучше все-таки ходить в полный рост.

Полковнику Гладкову:

- Разрешите обратиться по личному вопросу? Что, если мы своими силами отремонтируем спортзал? Специалисты у нас любого профиля найдутся… Нет, товарищ полковник, я не ошибся: именно по личному. Вот когда мы построим спортзал, тогда это будет общественный вопрос. А пока что он личный…

Той же девушке, живущей в Москве:

…Не верите, что в каждом из нас живет прирожденный лирик? Это только со стороны, кажется, что

пограничники ничего, кроме службы, не замечают, а сердца их к постороннему глухи и непроницаемы, как для влаги базальт. На самом деле мы слышим, как растет трава (правда, сейчас не лето, но суть не во временах года). Все дело в том, что мы испытываем несколько иные чувства, чем просто лирики. Кого не умилит бутуз, агукающий в голубенькой удобной коляске под ласковым мамашиным взглядом? Встречные невольно подбирают эпитеты: милый, забавный, малышок-крепышок… Мы про себя повторим их все: и милый, и забавный, и малышок-крепышок… А остановимся на одном - беззащитный. Поэтому мы с виду такие серьезные и непроницаемые.

Продолжать убеждать? Хорошо, попробую. Над портом чайки летают лениво. Они как будто сыты на сто лет вперед… Вам никогда не доводилось видеть этих крикливых, прожорливых птиц ленивыми? Хотя откуда в Москве взяться чайкам? Они летают перед окнами нашего контрольно-пропускного пункта с поразительным равнодушием. А ведь здание это еще Петровских времен! Оно было отдано пограничникам почти шестьдесят лет назад. Тогда тут чалились замурзанные «угольщики» и нищий рыболовецкий флот - давно, до революции. Сегодня над портом реют флаги десятков стран. Великая вещь - история!

Вообще и сам Ленинград - не просто портовый город. История с географией - вот что он такое. Сюда едут со всех континентов, чтобы понять историю. Я сам, где бы ни находился, годика этак через два обязательно сюда возвращусь, чтобы познакомиться с городом обстоятельно, не спеша. В спешке много ли разглядишь?

…Кажется, на этот раз лирик из меня явно не получился.

Из дискуссии на армейскую тему:

- Механика нарушений проста, как грабли. Услыхав пение, Одиссей вовремя не находит, чем бы заткнуть уши, и становится невменяемым, словно тетерев на току. Соблазны существуют, чтобы проверять человека на прочность и моральную непогрешимость, и в единоборстве соблазна с человеком побеждает последний. Во всяком случае, в армии. Если случилось наоборот, то искать откуп в наших спартанских условиях - последнее дело. Армия - живой организм и требует к себе такого же отношения, как отдельная личность. По-моему, нужно иметь мужество временно обходиться без коммунальных удобств и тапочек.

Другу Бухтиярову Васе, уезжающему на учебу:

- Вася! Ты вернешься красивым и важным. Только не вставляй себя в золоченую раму и не делай вид, будто ты меня вовсе не знаешь. Меня зовут Николай. Ни-ко-лай! И я верю в красивую легенду о маршальском жезле в солдатском ранце.

В свою очередь я обязуюсь не выставлять напоказ то, что мы земляки и вместе не знали уроков, сидя за одной партой. Ну, такого же тебе сладкого хлеба, как наш. Счастливо!

Самому себе:

- Я худой, но худоба моя не от святости. Все святые были худыми. Но никто из них не был в армии. А я до армии не умел бегать. И худоба - не от теперешнего ли моего учения?

И еще я порой думаю: неужели Диоген действительно просидел всю жизнь в бочке? Что бы он делал в бочке сегодня? По-моему, непременно нашелся бы умник, который бы вытряхнул его оттуда. Жизнь пустоты не терпит. Ни в чем!

УРОК НЕ ПО УЧЕБНИКУ

Часовой на вышке давно заметил машину, бегущую в сторону заставы. Этот репортерский «рафик» с надписью наискосок - «киносъемочная» поначалу был просто точкой, которая по мере приближения начинала обретать очертания автомобиля.

Замполиту Тикунову уже доложили, что гости, едут, а он все еще не мог перестроиться на торжественный лад: склонившись над рабочим столом, как ни в чем не бывало шелестел своими бумагами.

Да и что, собственно, могло измениться? Службу не перекроишь, не остановишь и не повернешь вспять даже ради приезда ста репортеров любого ранга. Она, служба пограничная, и царица здесь, и дитя: все почести ей, все ласки.

Но с момента, когда приезжая киногруппа высадилась у ворот заставы и хозяйски огляделась, Тикунов внутренне подобрался. Было яснее ясного: лихая кинодружина за день работы легко опустошит его, уподобит лимону, из которого выжали сок для коктейля…

Такой рисовалась перспектива. О том же, что день лоскутно дробился на две, пять и более частей, не образующих целого, думалось зыбко или почти не думалось.

Прибывший «рафик», казалось, мог вместить батальон - так много их высыпало из машины - озабоченных, деловых, настырных. Операторы, едва обретя под ногами земную твердь, тут же принялись за работу: прищелкивали кассеты, отчего камеры становились ушастыми, похожими на Чебурашек, выцеливали длинными хоботами телевиков подходящий «типаж» среди свободных от службы пограничников, привлеченных столь необычным зрелищем на заставе - съемкой.

Тикунов все время был начеку: роль хозяина обязывала. А вместе с тем замполит словно раздвоился: первый - обстоятельный, неспешный - остался в канцелярии, второй - стремительный, целиком подчиненный моменту,- вышел к гостям. Буквально на глазах от кажущейся его неторопливости не осталось и следа,- он предупредителен, не суетлив, ловок.

Руководитель киногруппы, отчего-то больше похожий на прораба, чем на служителя муз, челноком мотался по дворику заставы - от замполита к своим подопечным и обратно.

- Где Машаров? Куда подевался начальник заставы Машаров? - мягко картавя, вопрошал он растерянно, глядя на Тикунова, как на вчерашний день - без великого интереса.- Мне сказали: старший лейтенант будет на месте.

Тикунов разводил руками: верно сказали, на месте Машаров, да только занят сейчас по службе, дел, сами понимаете, невпроворот…

Находчивый же Машаров вслед за звонком из политотдела, откуда предупреждали о выезде киногруппы, срочно махнул на фланг, будто бы там у него возникло сверхнеотложное дело. Замполиту своему напоследок вроде бы даже позавидовал: счастливчик, целый день в обществе асов экрана - мечта, такое и во сне не сразу приснится. Ну а что касается кино, так он его потом посмотрит, по телевизору. И укатил, пряча довольную улыбку.

Кстати, «кино» так никому и не удалось посмотреть: перед началом передачи заставу подняли по тревоге, даже телевизора включить не успели, а вернулись, по сути, уже на следующий день - после полуночи…

И вот теперь на правах хозяина Тикунов показывал вездесущим киношникам свою заставу в центре изумительной, сказочной Беловежи. Гости округляли глаза и все старались заглянуть куда-то в несуществующее «поглубже», в самые потаенные уголки. По гаражу ходили долго, выжидающе, словно надеялись разглядеть за полированными боками обычных заставских ГАЗ-69 контуры чего-то тщательно скрываемого, неких чудо-машин великолепного технического завтра… Почему-то не очень охотно верили, что граница охраняется без ЭВМ и прочих кибернетических штуковин - обыкновенными людьми, или, как пояснил им Тикунов, профессорами границы, но без громких титулов…

Пока длилась экскурсия, главный герой сюжета, инструктор службы собак Виктор Середа, испытывавший слабую надежду улизнуть из-под объективов, шепотом старался привлечь к себе внимание занятого гостями замполита:

- Товарищ лейтенант, ну его совсем, кино, у меня же собачка не кормлена,- и подергивал за короткий поводок, чтобы пес подтвердил довод хозяина хотя бы лаем. Тикунов обезоруживающе улыбался Середе: мол, терпи, из-за тебя все это кино…

Наконец экскурсия закончилась, руководитель дал знак своим подопечным, и пошло-поехало: наплыв, крупный план, дубль, ракурс, еще дубль, фон… Словом, китайская грамота, чуждая непосвященному слуху. Но красиво работали, черти, стремительно, с чувством, на каком-то адовом подъеме. Еще бы не работать: сюжет - горячее блина со сковородки - сам просился в руки.

Виктор Середа, затурканный до красноты этими бесконечными ракурсами и наплывами, уже хотел было махнуть рукой на всех и шмыгнуть в казарму. Тикунов - сработало реле опеки - оказался рядом:

- Виктор, ну еще чуть-чуть, понимаешь, надо. Там ведь было труднее…

Да, там было гораздо сложнее. Когда Середа с начальником заставы Машаровым оказался на горячем следе, когда после тридцатикилометровой погони в пересохшее горло, казалось, вставили грубую - щетку, когда на редкость выносливый нарушитель на бегу хлестнул по ним расчетливой очередью из автомата,- тогда Виктор, конечно, не думал ни о киношниках, ни о юпитерах и объективах. Просто все было. Неимоверно тяжело и просто. Конечно, взяли они нарушителя - со всей его подготовкой, звериным нутром, приспособленным под бандитскую руку укороченным автоматом без приклада… Огляделись, как оглядывается рабочий после смены,- надо же, утро настало! Сырым вдруг пахнуло: осенью, увядшим листом, грибом запоздалым… Капли с мокрых веток съезжают, как на фуникулере… И «бегун» этот ночной, снизу глазом косит, словно шилом прокалывает. Это сколько же времени пролетело? Семь утра! А начали-то погоню в ведьмино время, в полночь…

- Потерплю, товарищ лейтенант, ради вас потерплю…

Вот она где, зацепка! - «ради вас». Но проморгали фразу киношники, не услышали, ее громко не очень-то произнесешь: сокровенная… А ведь она-то - на слух зыбкая, почти эфирная,- и объясняла прочную обоюдную связь двух таких непохожих людей - Сероды и Тикунова. Да и только ли Середы? На заставе несут службу десятки людей. В особо доверительную минуту они произносят подобные этим слова, которых не предусматривает скупой на эмоции устав, но которые трепетно живут в глубине сердца каждого…

Между тем энергичная работа гостей подходила к концу. Тикунов уже украдкой поглядывал на часы: успеть бы до вечера наверстать то, что не завершил днем… С Алешкой, сыном, и то не удалось поиграть. А тот пришел, заинтригованный стрекотом аппаратов, удивился людям без гимнастерок и привычных зеленых фуражек, потянулся на всякий случай к отцу. Пришлось сказать: после, Алешка, после. Смекнул (на границе этому учатся быстро, особенно дети), утопал…

Вот кто-то извлек из скрипучей кожаной сумки магнитофон, подступился к зрителям с запоздалым вопросом:

- Ну, ребята, так расскажите, как вы тут службу несете? Как на своей земле стоите?

Из глубины зрителей (лица уже скрали сумерки, оставив лишь смутные пятна) отозвались без задержки :

- Железно стоим. Как Гераклы.

Про Гераклов понравилось, хотя сам «потомок Геракла» ни видом своим, ни тоненьким девичьим голоском впечатления богатырского не производил, и гости изо всех сил сдерживали улыбки, прятали лица, благо жиденький отраженный свет помогал. Тикунов тоже улыбался. Но вопрос так и остался висеть в воздухе - обнаженный, как на фоне темного неба луна.