Помоги проекту - поделись книгой:
Холкин лишь потом разгадал майорский секрет. Смеялся. Говорил:
- Майор - он мужик что надо. Тонкий, понимающий. У него не глаза, а рентгенаппарат.
А майора беспокойная должность вела на другие заставы - «победа катилась по рельсам». У старшего лейтенанта Новикова заметил: территория заставы не прибрана, клумбы напоминают гербарий.
- Заработались… Убили цветы - это надо же!
- Людей не хватает, рук маловато.
Вместе смотрели, изучали, во что такое непонятное уходят руки, которых «маловато». Колдовали над листком распределения работ, высчитывали по пальцам, как в первом классе на арифметике.
- Сколько тебе лично потребуется минут, чтобы вымыть в казарме полы? - спрашивал Иваницкий.
- Пятнадцать минут,- добросовестно отвечал старший лейтенант.
- Пятнадцать. Пошли дальше. Дрова поколоть, печь истопить, приготовить обед» Сколько?
- По пятнадцать на все и полчаса на обед.
- Час пятнадцать на все,- разогнул пальцы майор.- Одному. А ты отрядил четверых, да еще времени дал два часа. Вот тебе и рук «маловато». А про цветы не забудь. Без них и жизнь покажется пресной…
Поэт приравнял перо к штыку. «Штык» политработника - его слово. Наверно, Алексей обращался с ним осторожно и бережно. Иначе бы ему не писали такие задушевные, теплые письма бывшие его питомцы. Не встречали бы на улице словами «Здравия желаю, товарищ майор!» те, кто уже дважды пережил призывной возраст, кто сам давно занимает немаловажный гражданский пост…
Рассказывать об этом Трибису? Пожалуй, стоит.
Пусть не считает, будто авторитет приходит, как пенсионная книжка, к определенному сроку. Пускай думает, ищет, находит свое, единственное и неповторимое, как когда-то искал и он.
Стоит, чтобы не ждал от жизни подсказки,- сказал свое слово сам.
ЖИЗНЬ БЕЗ ПУСТОТЫ
В родной Москве еще догорала осень - легкая и сухая, обманчиво сулящая возвращение лета,- а на Ленинград уже навалились холодные ветры, пахнущие близкой зимой. Высохший покоробленный лист стряхивало порывом с ветки; скрежеща, он полз по асфальту, притыкался к какой-нибудь решетке или бордюрному камню и замирал. Потом выпадал дождь - неистощимый и тихий, превращал горбатый задержавшийся лист в слякоть, подмерзающую обычно ночью.
Облачка пара витали над потоками прохожих, текущими по Невскому. Разноцветные зонты покачивались над головами, как гигантская крыша в заплатках.
Но и зонты не спасали - мелкий невидимый бус проникал всюду. Отяжелевшая, вроде бы загустевающая вода в Малой Невке тоже как будто остановилась, темнела внизу длинным жестяным лоскутом в каменном русле берегов… Река впадала в спячку.
А в порту вовсю кипела работа. Гукали, завывали сиренами, рявкали, свистели и подсвистывали пароходы и пароходики. Легонький, как чайка, только-только севшая на воду, стремительно мчался по какой-то своей заботе катерок, подрезал воду острой грудью. Широкий, приземистый, маслянисто-черный буксир, увешанный по бортам старыми покрышками, осторожно прижимался к лайнеру, заводил его к причалу.
Навстречу лайнеру по причалу шли пограничники осмотровой группы. В своих комбинезонах, изящных беретках они отличались от портовых рабочих разве что оружием (необходимость, все-таки военные люди!), мощными аккумуляторными фонарями, без которых не обойтись при досмотре иностранного судна, прибывшего в порт. И работа их называлась службой.
В такой же группе отправился на соседний причал и Николай Брагин, пограничник Отдельного контрольно-пропускного пункта «Ленинград», рядовой первого года службы, до армии работавший на орловском заводе «Дормаш».
Знал я о нем поначалу немногое: комсомолец, отличник боевой и политической подготовки. Говорили: цепкий, настойчивый паренек. Вот, пожалуй, и все. Но уже копились в блокноте отрывочные записи:
В тот дождливый день я, конечно же, не подозревал, какая редкая журналистская удача выпала на мою долю. Через день-другой я убедился: с Николаем Брагиным и впрямь было удивительно легко, и никто иной, как он сам и подсказал мне эту гибкую, пластичную форму очерка-монолога. Монолога современного пограничника. И хотя порой в его высказываниях сквозили некоторая лихость и картинная удаль, я не стал обращать на нее внимания. Двадцатилетним тоже свойственна категоричность. Тем более, когда за нею стоит настоящее дело.
Николай Брагин - учителю истории:
- Николай Петрович! Вот вы историю знаете наизусть. Помните, на какой странице какая глава. Отчего бы такое? Оттого, что любите, или оттого, что преподаете?
По правде говоря, лично мне война Белой и Алой роз иногда кажется смешной. Кто-то кого-то подстерегает, рядится в отличительные одежды… Нелепо. Про Урарту я тоже кое-что помню, но смутно и самое случайное. Наконечник копья запомнил. Ржавый такой. Видел в музее. Тевтонский орден. О нем я читал, смотрел кино, представляю. А вот про «облитую грязью телегу Романовской династии, перевернувшуюся на полном скаку», я запомнил сразу. Для меня - верите? - история началась с семнадцатого, как дом начинается с крыльца…
В школе нас будто посадили на один временной автобус, провезли по всем десяти классам - ровно по году в каждом - и до свидания, работяги-вечерники, пора и другим место отдать. Кому-то за время «экскурсии» пришлось по душе тайное в физике; кто-то, в надежде на свой маршрут, малевал самодельную карту и конструировал чудо-компас; третий избрал историю.
Так вот, каждый из нас делает свой выбор. Я еще такой выбор не сделал. Нет, вы не думайте, не из-за лени. Просто я такой упрямый. Немка советовала мне идти в иняз. Географичка, видимо, думала, что я после школы пойду на географический факультет. Не пошел. Покорять вершины - удел очень сильных. У меня от высоты голова может закружиться.
Я год был помощником комбайнера и теперь навечно запомнил, как пахнет наша земля. Но и комбайнер из меня не вышел. Получиться бы он получился, а вот - не вышел. Так ведь бывает? Факт. Ну, приехал из области в Орел, поступил слесарем на «Дормаш». Поступил, а не устроился, потому что «устраиваются», по-моему, ловкачи или равнодушные. Я не прав? А у вас вот историю полюбил. Так что человек я еще не совсем потерянный. Есть у меня мечта: побывать всюду, где только можно.
Знакомому токарю завода «Дормаш» I
- Ты можешь оторваться хоть на минуту? Послушай, давай разберемся. Ты сказал, что лучше токарной никакой другой работы на свете не существует. Знаешь, я с тобой категорически не согласен. Взять хотя бы меня. Здесь, в голове, у меня скоплены прочные знания. Тут, в кармане комбинезона, справочник слесаря по ремонту промышленного оборудования. А этого вот не заменишь ни тем, ни другим. Инструмент. Смотри, любуйся, сколько хочешь. Он не расплавится. Тут отвертки, тут ключи, пассатижи, круглогубцы, шайбы, болты… У меня впереди целый день, четыреста восемьдесят удивительных минут, отданных производству, и - гарантированная сложная работа, с которой я справляюсь. Скажи, есть ли у тебя такое разнообразие?
Наблюдай дальше. Я складываю чемоданчик с инструментом, ощупываю в кармане справочник слесаря по ремонту промышленного оборудования и, гордо подняв голову, полную знаний, иду справляться с гарантированной сложной работой. Ну, как, красиво? Захватывает? Да плюс ко всему - всегда на людях, всегда в движении. А движение - это сила. Великого Бруно сожгли потому, что он провозглашал движение…
Ну, что, я тебя убедил, что слесарем быть тоже неплохо? Нет? Жаль. У нас в бригаде как раз не хватает одного человека. Ну тогда я тебя попрошу не говорить больше вслух, что лучше токарной на земле работы нет. Согласен? Вот и договорились.
Бригадиру Леонову:
- Гена, милый, обещаю и тебе, и твоим родным к каждому празднику посылать по лакированной открытке. Надо сверхурочно - останусь на сверхурочную. Только скажи, что делать с этими проклятыми золотниками? Ну, хорошо, не проклятыми, плохими. Тоже не то? Ну, непонятными, черт с ними! Снова мимо? Тогда пусть будет так: понятными, но неисправными. Что с ними нужно делать, с понятными, но неисправными, чтобы они работали? Хорошенько промыть соляркой и смазать? Только-то и всего? Спасибо, Геныч, с тобой хоть в огонь, хоть в трубу!
Золотники налево, солярка прямо. Держитесь, золотники!
Письмо брату на Мангышлак:
…Дорог чисто географического понятия на свете великое множество. Дорога от дома до завода - это путь, по которому я иду на работу, Сотни людей идут вместе со, мной на работу именно этой дорогой, но для них она - просто путь.
Мангышлак - это одна из дорог, которые мы выбираем. Ты строишь железную дорогу на Мангышлаке - для тебя это путь. То, что ты строишь свой путь на Мангышлаке, а не у нас, в Орле - для тебя это дорога, которую ты выбрал. Я не очень путано изъясняюсь? Но ведь ты, брат, должен понимать меня с полувздоха.
Я получил твое приглашение. Мне приехать? Экскурсантом или как ты? Тебе уже удалось исколесить полстраны; по сравнению с тобой я - робкий странник на перепутье. Но тебе будет лестно, если твой брат повторит твой путь, не обретя своей дороги?
Другу, поступившему в военное радиотехническое училище:
- Не вышло из меня военного радиоинженера, пойду переквалифицироваться в солдаты. Как говорится, я уйду, но не хлопну гордо дверью. Здесь, у этих училищных врат, кончился будущий, вернее, не прорезавшийся еще офицер и начался солдат. Попробую все сначала. Училище, как и горные вершины,- для сильных парней, а я, видимо, не такой.
Но зато я по-прежнему верю в красивую легенду о маршальском жезле в солдатском ранце и уж во всяком случае постараюсь нащупать его в своем вещмешке.
Письмо бригадиру Леонову из армии:
…Ты уверяешь, что золотники, притертые мной, стоят, словно новые, и еще будут работать до моего возвращения. Надежная работа, теперь я и сам в это поверил.
У меня остались позади карантин и учебное подразделение. Когда я спросил одного орловца, на что похож карантин, он ответил: «На невзорвавшуюся гранату. Все время ждешь взрыва и не знаешь точно, когда он произойдет…» Это, конечно, шутка, чтобы показать стремительность и накал наших будней.
Лично мне карантин только потому не будет сниться в виде громадного, громко стукающего будильника, что здесь я встретил удивительнейших людей. Когда у нас на «Дормаше» бывшие пограничники рассказывали о службе, мне она рисовалась приблизительно так: верный автомат, добрый конь, смышленый Мухтар и гарантированный нарушитель через два дня на третий. На деле оказалось, что можно быть пограничником, не зная, что это за штука, чересседельник и для чего вообще он нужен? Просто коней здесь нет, оттого и не знаем, хотя всякое незнание худо. И вот эти люди творят чудеса! У себя на службе, в порту,- это чародеи, всемогущие маги. Они словно видят всех насквозь и безошибочно могут сказать, кто нам друг, а кто враг. Мне такого достичь лет за сто, не раньше. Опыт - великая штука!..
Танку, идущему на окоп:
- Оценим обстановку, как нас учили. Танк - это много или мало? Не в количественном, а в качественном отношении. Спичка и столб, газета и утюг. Не тот ли здесь случай? Да, для одного, кажется, многовато… Стоп! Почему я сомневаюсь? Значит, во мне есть сила? Итак, подобьем сальдо-бульдо. Для одного на пустыре прущий на окоп танк - это дом, съехавший с фундамента, туча, надетая на голову вместо шляпы.
Здрасте, дом, съехавший с фундамента! Неужели я и впрямь подходящ для вашего основания? Ну, тогда вы совершаете элементарную ошибку, допускаете инженерный просчет. Под основание выбирают ровное, надежное место, а я для вас - тот пенек, за который вы непременно запнетесь. Мой окоп - вроде комнаты в общежитии. Обзор и слышимость - отличные. Малость не хватает уюта и крыши над головой… Значит, мне страшно? Страшнее, чем когда-то один на один с раненым кабаном?
Ерунда! Страхи придумали люди, и люди же их побеждают. Вы катите себе спокойненько, дом, съехавший с фундамента, я вас тут подожду. Ближе, еще… Сейчас я шарахну по вас гранатой, и тогда мы посмотрим, чьи расчеты верней!
Ага, помогло! Вы сели мне на голову вместо дырявой шляпы, но мой размер чуточку меньше. Милости прошу, полутанк, съезжайте. Вот так, я снова увидел небо. Теперь я ударю вам вслед, добью вторую вашу половину, и каждый из нас получит то, что хотел.
Послушайте, вы, дом, съехавший с фундамента! Вы не рассыпались на составные только лишь потому, что гранаты учебные; но мой расчет оказался верным. Отныне вы напоминаете мне спичечный коробок на кухонном столе у хозяйки. Мы ведь не донкихоты, и в руках у нас вовсе не допотопные копья…
Отстающему по политподготовке:
- Мне твоя фигура знакома, я ее видел еще сто лет назад. Ты сидишь за учебником, как за прялкой. Прялка - это максимум усилий и немножечко результата. Я вижу твою скорбно согнутую спину и думаю, что ты обречен на вечные муки. Но оттого, что ты сто раз повторишь из учебника фразу об империализме, он не явится к тебе в образе дядюшки Сэма с сигарой в зубах, чтобы ты мог рассмотреть его в натуральную величину. Когда ты увидишь на газетной фотографии вереницы людей в очереди на биржу труда - это империализм. Миллионные прибыли компании «Локхид» - это чистейший империализм. Чили - тоже империализм плюс фашизм. Я могу продолжать, но ты и без того уже понял. Спасибо. Трудные понятия целиком умещаются вот в этом тонком моем конспекте. Если я тебя убедил - сходи в библиотеку и уговори добрейшую Женю взять у тебя обратно учебник для политзанятий в обмен на школьную тетрадь в клетку. Она поверит, что ты всерьез решил заняться политподготовкой и что для этого тебе необходимо записать важнейшие даты истории.
Откуда их брать? Мил-человек, отовсюду, где только можно! В ближайшее увольнение в город побывай на «Авроре» - и вот тебе первая дата готова. Потрогай своими руками ствол, и, если он покажется тебе все еще теплым, считай, ты знаешь, как последний министр-капиталист покинул нашу страну. Далее. Если ты внимательно прислушаешься к голосу истории и стуку собственного сердца, ты запишешь в свою тетрадь, что первая мировая война и Октябрьская революция положили начало общему кризису капитализма, началу его неизбежного краха. Ну и так далее, по порядку, до наших дней. Прислушивайся к голосу живой истории и стуку собственного сердца. Они тебя не подведут.
Знакомой девушке:
…Мускульная сила дана человеку, чтобы он не чувствовал себя обойдённым природой. Обычно избыток физических данных характеризуется просто: «Шагает как слон». Недостаток - тоже: «Улита едет - когда-то будет?».
Бы смело можете верить, когда услышите, что некто, наделенный силой локомотива, вырвал с корнем взрослое дерево, скрутил мокрое полотенце и попутно переломил сдобную булочку пополам через колено. Такое в принципе возможно. Но никогда никому не верьте, будто существует человек-схема - тем более пограничник. Такой, к примеру: «полный решимости, не знающий страха взгляд, крутые, могучие плечи, энергия «перпетуум мобиле» и плюс ко всему - поэтичнейшая душа». Этакий робот, способный дарить васильки и от смущения наступать на собственные ноги. Уверяю вас: если и существует подобный симбиоз, то не на планете солнечной системы.
Был момент, когда я вдруг почувствовал себя особенно могучим и мудрым. Случилось это в районе полуострова. Стояло лето, жара, мы были завернуты в полное боевое, как младенцы во время зимней прогулки. Не солдаты, а Ильи Муромцы, слезшие с печи в Карачарове, чтобы насовершать уйму полезных героических дел. Неописуемое зрелище!.,
Потом наступил срок, и нам стало не до сравнений. Мы должны были десантироваться с катерков, и каждый из нас перед прыжком в воду пожелал другому твердого дна. А его под ногами не оказалось. Ии твердого, ни мягкого… Прилив потрудился как следует.
Перед самым прыжком я подумал, что не худо бы перевести оружие из положения «за спину» на локоть - на тот случай, если… Словом, бывают ситуации, когда невозможно предугадать, что с тобой произойдет в следующую минуту. Кажется, я угадал, что «следующая минута» настала. Конечно, в таком варианте мой ручной пулемет мало походил на рождественский подарок; он был тяжел. Но я выплыл. И был ужасно горд, что, случись подобное в настоящей боевой обстановке, я сделал бы то же самое. Я стоял и оглядывал залив, как завоеванное море. Оно казалось мне смирнее домашнего коврика…
И тут я увидел, как по воде поплыли фуражки. Наши, пограничные. Их владельцы еще гребли к берегу. Многие впервые так близко видели воду, но никто из них не остался на борту катера. А те, кто уже вышел на берег, снова шли в воду - помочь остальным, и при этом вовсе не думали, как они выглядят со стороны…
Я говорил обо всех. Что касается меня, то плавать я научился рано. Брат (он у меня строит дорогу на Мангышлаке) поступил со мной так: отнес на середину реки и бросил. Я заработал руками и выплыл.
Но тогда со мной не было пулемета. И до тридцати трех лет, когда И. Муромец слез с печи, тоже было далеко, как до бесконечности.
Поделиться книгой: