Помоги проекту - поделись книгой:
- Костиков! Ставь собаку на след!
«Ничего, Тимур, ничего,- мысленно подбадривал солдата.- Высоту с земли набирают, с самой низкой точки».
Задачу ставил, как боевой приказ, голосом четким, отрывистым:
- Прямая и обратная проработка моего маршрута. Теперь вот еще что. Твой пес неопытный. Собьется со следа - не кричи и не паникуй. Бери Дика спокойствием, понял? Ну, пошел. Вперед!
Дик встрепенулся, длинно вытянул морду, потащил Костикова к лесу, притихшему перед близкими сумерками. Калугин и Шестериков остались вдвоем.
- Ничего, Николай, сообща мы его до кондиции доведем! Он парень толковый… Надо бы Ларионову сказать, пусть вечерами позанимается с Тимуром физподготовкой. Слаб еще парень в коленках…
Внезапно обернулся и громко крикнул вдогонку Тимуру:
- Главное - не паникуй. Работай спокойно!
По себе знал, что психовать на собаку - последнее дело.
4
Сам он однажды едва не сорвался. В тот день по сигналу с границы Шестериков выехал на участок в составе тревожной группы. Все шло гладко, и вдруг… Цепочка следов, поначалу ясно различимая на раскисшей после дождей земле, куда-то пропала. Но Джин работал прекрасно, и Шестериков полностью положился на чутье собаки. Он был спокоен. Сзади торопко поспешала тревожная группа, уставшие ребята, отмахавшие не один километр, глухо тукали где-то за спиной сапогами. Сержант выдвинулся и начал, наращивая темп, уходить вперед: подстегивала
мысль, что нарушитель вот-вот будет взят.
Показалась давно брошенная обитателями сторожка лесника, обросшая паутиной, пропахшая старыми гниющими досками. Что там, внутри? Быстро тщательно осмотрел голые стены. Пусто в сторожке, дух нежилой, застоялый. Побежали дальше. На полном ходу проскочили дорогу, промятую посередине множеством колес, с облитыми грязью кустами по обочинам, И тут Джин заюлил кругами, не отдаляясь от дороги.
«Ну, Джин, что же ты?» -мысленно подстегивал его Шестериков. Время уходило, но Джин вновь вел по кругу, как под гипнозом.
Подоспевшая тревожная группа ждала, пока пес отдохнет и справится с оплошностью. Три раза ставил его Шестериков на след. Трижды давал отдохнуть, поглаживая Джина по мускулистой шее, ласково теребя по груди. Джин взял потерянную ниточку следа, и уже не свернул с нее до тех пор, пока «нарушитель» не был задержан.
Вспоминая этот случай, сержант после говорил Костикову:
- Ты, Тимур, понапрасну собаку не дергай. Пусть работает самостоятельно, она знает свое дело твердо. Ты лишь помогай ей, вселяй в нее уверенность, что все идет хорошо, пусть даже на деле будет отвратительно, хуже некуда…
Тимур Костиков впитывал в себя слова инструктора, запоминал. Ларионов, не принимавший участия в разговоре, потом говорил, будто видел, как Тимур украдкой щупал на ладонях вспухшие от поводка и от перекладины толстые, как баянные кнопки, мозоли. Добавлял, что будто бы светилось на лице новичка выражение праздничного торжества.
5
- Ты зачем ударил собаку? Зачем ты ударил пса? Ведь он тебе, можно сказать, жизнь спас, а ты его за это - по морде? Говорил ведь тебе всегда: на службе собака - твой первый друг и помощник. Говорил или нет?
Шестериков едва сдерживался. Глубоко спрятанные глаза его сердито сверкали из-под насупленных бровей.
Костиков задыхался от жгучего стыда. Получалось, что он ударил не только пса, но чувствительно зацепил сердце этого отзывчивого, чуткого к нему сержанта. Нелепо было и оправдываться: Шестериков сразу же уловил бы фальшь. Тимур припоминал, как это произошло. В ночном наряде Дик неожиданно подал голос, и Костиков, ничего не уловивший в ночи, не доверившийся собаке, шлепнул ее по морде.
Наутро там, где стоял Костиков, обнаружили следы крупной рыси.
Дик не притрагивался к еде, забился в угол вольера и прикрывал темные глаза лапой - совсем как человек, которого незаслуженно обидели.
- Знаешь что? - с трудом охлаждая пыл, говорил Шестериков.- Нам попутчики не нужны. Подводить остальных мы тебе не позволим. Не выйдет, понял? Ты как-то говорил, что дед твой служил в коннице у Буденного, «Каховку» любил напевать. Так вот, внуку не дадим искать в жизни кривые тропочки. Понял? - голос сержанта был незнакомо тверд, позванивал на высоких нотах.- Ты будешь работать, Тимур, по-настоящему. Будешь! Мало я с тобой ходил на границу в парном наряде? Походим еще, каждый день учебы ста ручьями пота для тебя обернётся, учти! Я тебе доверяю, как самому себе, и я же с тебя спрошу в сто раз больше. Вот так-то, мил-человек Тимур Костиков, кандидат в пограничники!
6
Особенный этот день потребовал и особых условий. Шестериков надел парадную форму. Приятная тяжесть ощущалась там, где выстроились в ряд награды: знаки «Отличник погранвойск» I и II степени, «Отличник Советской Армии», сияющая белой эмалью цифра 2, обозначающая классность, знаки «Старший пограннаряда», «Военно-спортивный комплекс» первой степени…
Собравшиеся в Ленинской комнате свободные от службы пограничники ждали от него важных, каких-то необычных слов. Он вспомнил мимолетно, где искал эти «необычные»,-стоя у питомника! Думалось и дышалось здесь легко и свободно. И не потому, что близилась осень со светлыми далями, холодными туманами, таявшими под солнцем, поспевающими ягодами на порыжевших полянах и отчетливым стуком дятла в предрассветную пору,- всем тем, что рождает в человеке ощущение красоты и неповторимости жизни. Просто на миг для него приоткрылось, стало понятным чувство архитектора, который не может оторвать глаз от законченного строения - плода его фантазии, творческой мысли, напряжения ума, сил, наконец, здоровья… Ведь если взглянуть на их службу на границе не через призму положений, уставов,- то, в конечном-то счете, она - тоже здание. На долю предшественников - легендарных дедов и отцов - выпало самое трудное: закладывать его основу, фундамент.
«Но ведь здание,- продолжал Сергей развивать найденное сравнение,- оттого и прочно, неподвластно разрушению, что о нем постоянно заботятся, берегут». Кто скажет, что достается это легко, без усилий? Взять, к примеру, их отдаленную заставу. До прихода капитана Матвеева застава числилась отстающей. Что изменилось? Немногим более года назад завоевала она рубеж отличной. Теперь уже вторично за ними закрепилось звание передовой. Автоматически, само собой?..
Как бы не так! Это все равно что, не взрыхлив землю, не полив ее, не удобрив, ждать, когда из чахлого саженца вырастет взрослое красивое дерево. Труд - он в любом, даже самом крошечном сражении - главком, генерал и солдат. В таком, как воинский труд,- и подавно…
Облокотившись на сетку питомника, Шестериков размышлял: «Как могучая река получает силу от ручейков, так и успехи заставы складываются из отдельных побед». «Неподдающийся» поначалу Тимур Костиков буквально на глазах превращался в опытного специалиста, хотя ироничный Ларионов и замечал, что доводка - окончательная отделка изделия - немного подзатянулась. Но ведь человек - не какая-то болванка, не бездушный металл! В конечном итоге, стал же Костиков настоящим пограничником - факт! А если каждый, как Тимур, отдаст для отличного финиша все, на что способен,- успех не может не прийти.
Примерно такую же фразу высказал он недавно и ефрейтору Ларионову. А Саша - работящий, добросовестный парень, надежный товарищ,- вдруг огорошил :
- Ты, конечно, Сергей, извини, но к чему такой энтузиазм? Я понимаю: размах, космические масштабы - все это горячит кровь, возбуждает… Но нельзя же быть всеобщей нянькой, потому что болеть за всех - головы не хватит. У нас в отделении порядок - и хорошо.
Да, здесь все было в норме и полном порядке. Собаки накормлены, ухожены, не больны. Хорошие собачки! Вот его неразлучный Джин, осторожно наблюдает за Сергеем и голоса не подает, словно и впрямь понимает: сейчас хозяин размышляет о чем-то особенно важном, мешать ему и набиваться на ласку не следует… Вот Ларионовская Джери. Там - вольер призера отряда Мухтара. Самого Мухтара в вольере нет - он на службе. С ним Николай Калугин заработал и Привез из отряда дорогую награду - вымпел лучшего проводника служебной собаки… Дальше - свирепый, злой Урал, косит на Шестерикова умным взглядом. Какая сила таится в этой широкой мощной груди - под остистой, будто наэлектризованной, шерстью! И как он послушен рукам Андрея Лосева, как внимателен и чуток к его командам! Вот уж поистине живая стихия, покоренная человеком и в награду за это верно отдающая ему весь свой запас энергии, навыков!.. А вот Костиковский Дик. Хороший ты пес, Дик, не подкачай, не подведи нашего молодого!..
Сергей улыбнулся - вспомнил, чем закончился тогдашний их разговор с Ларионовым об энтузиазме и «няньках».
- Понимаешь, обидно,- откровенно высказался Александр.- Один ломит, себя не жалеет, а другой отсиживается в тенечке. Ну! Разве справедливо?
- Ты не горячись, Александр. Вот представь: вся застава ходит в середнячках, а наше отделение назвали не просто отличным, а сверхпередовым, образцово-показательным. Ну, произошел вдруг такой уникальный случай. И вот вручают нам не вымпел отличного отделения, а какой-нибудь бриллиантовый знак.
Пошел бы ты его получать? То-то, молчишь. А почему? Да потому, что и сам не подозреваешь, как глубоко в тебе сидит наш главный воинский принцип: один за всех, а все - за одного…
Именно здесь, у питомника, Сергей Шестериков вспомнил слова, которые сейчас лишь явятся его солдатам, его боевым товарищам, а до этого дня два года, свернувшись клубочком, дремали и росли, набирали силу у самого сердца. Нет, в них самих, в словах, не окажется ничего особенного, но вот в том, как он их скажет, будет скрыт весь секрет, истинный смысл.
- Товарищи! Боевые мои друзья! Я могу вам сказать: поработали мы хорошо. Наша застава отличная. Но сейчас одного этого уже недостаточно. Наращивать темпы - вот наша задача. Мы - пограничники, и хорошо знаем, что такое время; не оно, а мы должны диктовать ему свою волю, не оно нас, а мы его побеждаем. Верно я говорю?
- Ты на перевалах-то из машины не выходи. Холодно, простудишься…
- Ладно, ладно, не выйду. Спи!
С рассветом надо выехать на заставу младшего лейтенанта Трибиса. Путь не близкий, а зимние дороги в горах тяжелы. Не ехать бы, переждать: метеослужба обещала заносы и снегопады. К тому же партконференция скоро, и ему, парторгу маневренной группы, надо бы приготовиться к выступлению - повестка дня деловая, не праздничная. Но… ничего не поделаешь, связан словом, надо ехать. Днем еще подстерег его юркий, деловитый начальник клуба, окликнул:
- Иваницкий! Майор Иваницкий!
Он остановился, на всякий случай поднял руку с часами к глазам.
- Говори быстрей, мне некогда.
- Алексей Стефанович! Ты ведь на фланг? К Трибису? Будь другом, захвати с собой фильм… Нет ни одной свободной машины, а моя на приколе.
- Что хоть за фильм?
- «Мертвый сезон».- Глаза начклуба блеснули.- Про чекистов… Так захватишь?
- Ладно. Грузи коробки в машину.
Потом зашел к начальнику политотдела, от него узнал, что скоро партконференция… Ну да теперь куда уж отступать - обнадежил человека, дал слово, надо ехать. Придется готовить свое выступление на ходу.
Алексей выключил свет. За окном еще гуще подступила темень, которую не в силах была развеять золотая запятая ущербной луны. На нее, эту запятую не толще ресницы, и выли собаки. Гудел ветер, не навевающий сна.
Фильм!.. Что-то Алексею напоминало это обыкновенное слово, какой-то неуловимо знакомый эпизод… Ну да, конечно же, напоминало: недавнюю дорогу в часть накануне отпуска. Правда, тогда стояло лето - душное, безветренное. Зелень была сухой. Вовсю палило солнце,
- А все-таки, товарищ майор, лучше в Одессу. В Гагре с ума от жары сойдешь. По пять маек на дню меняют,- поворачиваясь к Иваницкому, сказал молоденький шофер.
Иваницкий улыбнулся.
- Значит, говоришь, в Одессу? А сам-то ты из каких мест?
- Воронежский,- стараясь басить, ответил шофер.- Воронежский, товарищ майор,- вдруг весело рассмеялся он.
- А по Гагре, надо полагать, ты с комплектом маек под мышкой ходил? И по Одессе?
- Вот по Одессе не ходил. Да и по Гагре тоже. Другие, кто был, говорят.
- А, говорят… «Он сказал, что ты сказал, а я говорю, что ты врешь, а ты что скажешь?» - без труда, будто говоря самому себе, процитировал Иваницкий.
- Дюма? - авторитетно справился шофер, уловив цитату.
- «Великолепная семерка». Видел?
- Угу…- неуверенно подтвердил солдат.- Древний фильм.
Майор невесело усмехнулся: всего каких-то десять лет назад шел фильм на экранах. А для молоденького солдата десять лет не «всего», а половина прожитой жизни. Все правильно: молодость. Кому с базара, кому на базар…
- Вот и я… «видел», как ты. Когда другие рассказывали.
Иваницкий замолчал, глядя на дорогу, прокаленную немилосердным солнцем. Прыгали по ней какие-то диковинные хохлатые птицы - Иваницкий никак не мог запомнить названия этих суетливых пернатых, брызгами разлетающихся чуть ли не из-под колес. Дорога в точности повторяла извивы взбалмошной, чуть рыжеватой реки, тянулась трамплином в гору.
- Останови-ка вон за тем перевалом,- сказал Иваницкий шоферу.- Немного пройдусь.
Сухая, жесткая, как проволока, трава в двух шагах от дороги обвила сапоги, выбелила их пылью. Воздух, отдающий дымком костра и - странно - шашлыком, звенел от жары, которую не могли придавить к земле редкие наплывы прохлады, всплесками идущие от реки. Вода внизу бурлила меж камней, пенилась.
Иваницкий представил: река, не останавливаясь
- Верно, чего там! - откликнулись с места.
Шестериков улыбнулся: значит, не в пустоту падают его слова, не мимо ушей идут, если откликаются на них живо, с таким интересом. Продолжил, не в силах скрыть стеснительную улыбку:
- Я сегодня вот о чем подумал. Наша застава - как будто крошечное государство. Судите сами: есть у нас русские, белорусы, таджики, эстонцы,- словом, представители многих национальностей. А для нас это - одна семья, и выполняем мы одно большое дело - охраняем нашу Родину. Каждое новое утро Родины начинается на границе. Если на границе спокойно, то и вся жизнь нашей страны - трудовая, мирная. Значит, в наших с вами руках - огромное богатство: все, что создано советскими людьми за шестьдесят героических лет. А чтобы это богатство было защищено еще надежней,- об этом мы с вами сейчас и поговорим подробно…
Через день Шестериков уезжал в Москву на Всеармейский слет отличников.
Ему повезло: когда он еще только начинал службу в погранвойсках, его напутствовал знаменитый на всю границу прапорщик Алексей Смолин, на счету которого не десятки - сотни задержаний нарушителей. Спустя почти два года, уже в Москве, Шестерикову повезло вторично: он встретился с самим Варлаамом Кублашвили, грозой контрабандистов и кумиром всех мальчишек, мечтающих стать пограничниками.
Шестериков тоже когда-то мечтал о границе, зеленых погонах, о подвигах.
Он понял, что в жизни ничего не бывает случайным. И в этом увидел свой, понятный лишь ему, смысл.
СКАЖИ СЛОВО САМ
Ночью в ущелье выли собаки. Их полувой, полу-плач, умноженный эхом, шел как бы из-под земли, ненадолго прерывался, отзываясь в груди томящей грустью, непонятной тревогой… Отголоски некоторое время еще блуждали по спящему селенью, припорошенному снегом, но постепенно слабели и отдалялись. Потом и вовсе гасли, замирали в густых метлах вечнозеленых туй, росших за селением особняком от высеянных природой серокорых грабов, пихт и вцепившихся в камень узловатых, корявых елей.
Сразу за приграничным селом, за рукотворной полоской туй и двухъярусных высоченных грабов начинались отвесные скалы - грубые нагромождения стародавних обвалов, летом кишевшие змеями, а сейчас, зимой, засыпанные снегом. Само село лежало между глубоким ущельем и отвесными скалами длинной поперечной лентой, уступом, через который звуки переваливались, как через лестничную ступеньку.
Алексей прислушивался к тоскливым звукам, гадая, что за укор, неведомая жалоба таится в ночной песне собак?.. Не спалось, как и всегда перед дорогой. Лежал, переглядывался с темным окном, чуть подсвеченным сбоку ртутным светом от невидимых звезд. Царапалась в стекло по-зимнему сухая, мерзлая ветка граната. Рядом с нею дрожал тоненький хлыстик рябинки, невесть кем занесенной сюда за тысячи километров от родных мест. И ведь прижилось деревце, пошло в рост. Весной выпускает длинные зубчатые листья, похожие на крылья стрекоз, пенится белым цветом… Так и человек: оторвет его судьба от дома, забросит в незнакомые края, а он оглядится, приладится - и ничего, работает, служит. Живет.
Алексей включил свет. Четверть первого. Жена перевернулась от лампы на другой бок, сонно сказала: здесь, не пережидая, помчится вдаль к воспетой поэтом горе, на самом гребне которой, похожий на очень старый и оттого особенно ценный перстень черненого серебра, теряется в облаках полуразрушенный замок древних времен. Помчится хлопотливая, быстрая, как и жизнь, купая в бешеных струях щепки, неосторожно подвсплывшую рыбу, блещущую ослепительной чешуей…
«Он сказал, что ты сказал, а я говорю…» Иваницкий досадливо поморщился: далась ему эта фраза! Лейтенант Быстров, питавший страсть к афоризмам, загадочным выражениям, несколько раз смакуя, повторил ее. Надо же, как прилипла!.. Казалось, лейтенант успевал всюду: и за книгой посидеть, и на премьеру местного театра попасть.
А вот он, майор, прослуживший в погранвойсках, считай, всю жизнь, многое откладывал на «потом». Женился, когда сверстники, подтрунивая над холостяковавшим Алексеем, давно уже обзавелись семьями, детьми, обживали новые квартиры, густо - по сравнению с его единственным стулом и узкой койкой, застланной солдатским одеялом,- обставленные мебелью.
Нашел свою Любу в солнечной Молдавии, куда - не к родне в глубину России, не к знакомым - просто поехал в отпуск. Вернулся серьезным, с заботой: как же, семья!..
Но и тогда не очень-то разгуливали они по премьерам. Люба домовничала. Он, Алексей, пропадал на заставе, хотя, откровенно, особой надобности в этом не было. Но привычка - она осталась от самых первых напряженных дней на заставе, когда приходилось за счет личного времени, упорного труда наверстывать недостаток специального образования…
Когда же это было? Давненько, в пятьдесят первом.
Он к тому времени закончил срочную. Будто один день, промелькнуло обучение в школе сержантского состава, где он учился на радиста, а после распределения как лучший был оставлен при школе командиром отделения.
Алексей волен был после службы вернуться в родную деревню: душа отзывалась на хранимые памятью картины степных просторов с богатыми хлебами, руки истосковались по крестьянской работе. Но… он, все таки сугубо гражданский человек, рассудил по-иному: брат, всего-то двадцать третьего года рождения, погиб под Смоленском в сорок втором, и Алексей перед ним в вечном неоплатном долгу, как в долгу перед всеми, кого унесла война.
А граница, где ему выпало нести службу, в ту пору казалась грецким орехом в руках малыша: и близко заветное ядрышко, да не взять. Опыта не было. Тогда день и ночь для него не имели четких границ, вытягивались в нескончаемую нить. Вот перед глазами, как фотография, первый «экзамен», который «принимала» граница - суточный план охраны участка, расписанный самостоятельно. В кабинете начальника заставы не было никого - только он и… телефонная трубка. Неодолимо, как магнит, притягивающая взгляд и руку, такая доступная телефонная трубка. Сними - и все станет на свое место: опытный офицер подскажет, как и что лучше сделать… А сам? Всю жизнь только и будешь надеяться, что на чужие силы? Уступишь себе раз, другой, и перед глазами как бы вырастает незримая стенка, суживающая собственный кругозор, сковывающая инициативу. Появляется надежда, что в трудном случае на «опекуна» можно переложить собственный груз. Нет, добыть ядро из ореха познания он должен самостоятельно!
Алексей накрыл раздражающий его телефонный аппарат жесткой шинелью, для верности прижал на секунду руками, словно он мог вырваться оттуда… Расписывал суточный наряд на охрану границы старательно, с тем же благоговейным трепетом, как в детстве писал стихи. Поставил последнюю точку, смахнул со страницы несуществующие пылинки. Показал сержантам из старослужащих, тихо спросил:
- Так будет правильно?
Те, щадя чувства молодого начальника заставы, кивнули: правильно. Потом поняли, что их временная пощада - никому не нужная милость, уступка. Ничего хорошего из такой «помощи» не выйдет. Тактично, ничем не выделяя, не подчеркивая собственный богатый опыт в службе, подсказали, как надо лучше. Он понял их чуткость, в душе сказал им спасибо и… утонул в книгах, наставлениях, служебных инструкциях. Как медленно выстраивалась разрозненная информация в четкую систему!.. Но зато все меньше оставалось непознанного, прежде неведомого. Иваницкий ходил, как новичок-первогодок срочной службы, во все виды нарядов, чуть ли не на ощупь постигал сложную пограничную науку в деле…
Он отыскал свое место на границе, свою точку приложения сил, как изыскатель отыскивает таящуюся на глубине богатую жилу,- руками, чутьем, сердцем… Да, теперь смело можно сказать: он нашел это единственное свое - его застава - точка приложения его сил - четыре года была отличной.
На груди появились как вехи прожитого и сделанного медали: «За отличие в охране государственной границы СССР», «За безупречную службу», «За воинскую доблесть». Позже, в мае 1968-го, ему вручили высокую правительственную награду - орден Красной Звезды.
Поделиться книгой: