Последние метры

Виктор Лукьянович Пшеничников

Последние метры

ОБ АВТОРЕ И ЕГО КНИГЕ

Вновь перечитывая очерки и рассказы Виктора Пшеничникова, собранные в этой книге, я невольно вспомнил, как мне довелось, в силу моих должностных обязанностей, подписывать ему первое редакционное задание для поездки на пограничную заставу.

Многое ли можно увидеть за двухнедельную командировку, тем более, если она первая, и каждый шаг на заставе таит в себе новизну открытия? Наверное, не очень.

Но Виктор Пшеничников сумел увидеть. Уже самый первый его очерк, который он написал, вернувшись с границы, заметно отличался от привычных стандартов, которые, к сожалению, нередко можно встретить среди материалов о пограничниках. Не игнорируя внешние приметы границы, Виктор Пшеничников увидел на пограничной заставе прежде всего человека - молодого человека нашего времени, выполняющего почетную обязанность гражданина Страны Советов, столь прекрасно запечатленную в нашем Основном Законе - Конституции СССР.

В очерках и рассказах Виктора Пшеничникова живут, мыслят, действуют, спорят, выверяют свой путь в жизни пограничники семидесятых годов - юноши с горячими сердцами патриотов, с ярким и неповторимым интеллектом, способные разобраться и в поэзии, и в электронике, и в вопросах большой политики. Как далеко ушли они в своем развитии, скажем, от пограничников тридцатых годов, которых столь вдохновенно и самобытно показал Сергей Диковский! Но главное в облике советского пограничника всегда остается неизменным - высокое чувство долга, готовность, если того потребуют обстоятельства, грудью прикрыть рубежи родной Отчизны, беспредельная верность коммунизму.

Очерки Виктора Пшеничникова - не простая фотография эпизодов и фактов, свидетелем которых он был на границе. Автор как бы «анатомирует» их, стремится показать глубинные явления жизни, мысли и чувства воинов, их стремления, мечты и надежды. Эта направленность, на мой взгляд, особенно ценная черта в творчестве Виктора Пшеничникова.

То, что автор хорошо знает и понимает внутренний мир вой» на, далеко не случайно. Виктор Пшеничников прошел армейскую школу в Забайкалье, там же начал писать свои первые рассказы. Учеба в Литературном институте имени А. М. Горького СП СССР, участие в семинарах молодых писателей дали ему новые творческие импульсы. Одной из заметных и ярких в его творческой биографии книг стала повесть «Там, где живут мужчины», изданная в библиотечке журнала «Пограничник».

Отрадно, что от произведения к произведению крепнет и мужает писательский талант Виктора Пшеничникова. Он, как я убежден, навсегда прикипел сердцем к границе, к столь важной для военно-патриотического воспитания пограничной теме.

Пожелаем ему на этом благородном и в высшей степени ответственном поприще новых высот литературного мастерства!

Анатолий Марченко

ВЫСОТА

1

- Шестериков, Сергей! Подожди! - окликнули его издалека.

Сержант узнал голос ефрейтора Ларионова, выжидающе остановился: не часто так бегают, когда нет ни тревоги, ни других спешных дел.

- Ты занят? - переводя дух, спросил Ларионов.

Сергей оглянулся на питомник.

- Хотел с Джином позаниматься… А что случилось?

- Ничего не случилось. Просто эпизод один любопытный наблюдал.- Ларионов многозначительно улыбнулся командиру отделения.- Хотел и тебе показать…

Шестериков пожал плечами, но уточнять и переспрашивать не стал: раз зовут, значит, не ради забавы, значит, надо. Пошел, широко отмахивая шаги, только растопыренные сосновые шишки с хрустом раскатывались из-под ног, словно испуганные воробьи, да поводок для Джина раскачивался в руке.

Весь он был виден в этом стремительном шаге, сержант-пограничник: деловитый, чуточку напряженный и, ощущалось, напористый,- из тех, кому поддается решительно все, за что бы они ни взялись. И лишь веснушки, сбежавшиеся к переносью, открывали в его лице нечто неожиданное, никак «не монтирующееся» со строгостью военной формы - какую-то трогательно-юношескую доверчивость. Те, кто прослужили с ним не один день, знали: именно доверчивость, доброта располагали к нему людей с первого знакомства. Они же заставляли, не таясь, открывать ему душу, делиться самым сокровенным…

Но сейчас, шагая с Александром Ларионовым к заставе, Шестериков был собран и строг: Ларионов - тот зря не позовет.

- Вот, товарищ сержант, полюбуйтесь,- сказал

Ларионов, указывая на четкие квадраты спортивного городка.- Чем не эпизод? Как говорится, предел физических возможностей человеческого тела, пограничный вариант гимнастического чуда.

Шестериков и без пояснений видел: на блестящей от солнца тоненькой ниточке перекладины шла отчаянная борьба за «пограничный», как сказал Ларионов, «вариант гимнастического чуда». Остриженный наголо солдат из молодого пополнения, раздетый до пояса, силился подтянуть себя к перекладине. Острый его подбородок тянулся кверху и не доставал, сколь он ни пытался, до рук, крепко обхвативших отполированную трубу перекладины.

- Так, та-ак.- Улыбаясь лукаво, Сергей как бы подбадривал новичка.

- Наш, Костиков,- утвердил и без того очевидное Ларионов.- Каков, а?

Сергей указательным пальцем потер нос, прищурил и без того глубокие, цепкие свои глаза,

- Занятная картинка…

Они разговаривали негромко, но Костиков их заметил. Отнял руки от перекладины, вразвалочку, как после хорошей работы, подошел к ним, на ходу надевая гимнастерку.

- Вот,- удрученно сказал он, развел широкими ладонями.- Не поддается.

Лицо его выражало искреннее огорчение.

- Дотянешься,- с теплым приливом участия обнадежил солдата Шестериков.- Еще малость, и одолеешь. Высота - она дается не сразу.- Сержант показал свернутым в жгут поводком на перекладину.- Не только здесь, но и в жизни тоже. Главное - самому захотеть…

Костиков вздохнул: если бы все зависело только от его желания!.. Шестериков другой реакции и не ожидал.

- «Каховку» знаешь? - спросил он неожиданно у солдата.

- Знаменитая песня… Ее дед мой очень любил, кавалеристом был у Буденного…

- Михаил Светлов говорил, что написал ее за сорок минут и всю жизнь.- Взгляд у Шестерикова стал задумчивым.- Иному, чтобы сложить свою песню, и жизни не хватает… Ну ладно, об этом мы с тобой поз-же поговорим. А сейчас запомни: здесь, на границе, бывает, счет идет на секунды. Так что смотри, чтобы твой «хронометр»,- Сергей с улыбкой приложил руку к сердцу,- с первого дня тебя не подводил. Это на будущее дружеский совет. Да! И руками на перекладине не перебирай - так легче. На себе испытал…

Тимур Костиков пристально взглянул на сержанта: или подбадривает - новичок ведь! - или же знает что-то такое, о чем Костиков даже не догадывается?..

От командира отделения не укрылось сомнение, какая-то настороженность во взгляде молодого солдата. О чем Костиков думал в этот момент? Может, о том, что стоит на пороге какой-то новой, прежде невиданной школы, где не водят, как в голубом детстве, из класса в класс за ручку? Или о том, что начавшаяся служба очень похожа на извилистую, горбатую дорогу и нипочем не угадать, что там, за очередным поворотом?.. Может быть. Шестериков по себе знал: такое бывает. Два года службы на границе… Есть о чем спросить себя в самом начале пути.

- А знаешь, он чем-то нравится мне,- неожиданно произнес Сергей, когда озадаченный словами сержанта Костиков вразвалочку направился к казарме.

Александр Ларионов согласно кивнул: еще бы не нравиться! Костиков-то из их отделения и, видать по всему, тот еще «подарочек»… Тут хочешь не хочешь - работать надо. И чего это Сергей любит таких «сырых»?

- Нет, правда.- Шестериков словно не замечал иронии друга.- Хорошо, что он сам, без нашей подсказки подошел к снаряду. Ну а неудача… Знаешь, кто не падает с коня? Кто на него не садится. А у Костикова дед кавалерист… Главное, он не стыдится собственной слабости, и поэтому я готов ему доверять, как себе.

- Тебя послушать, так мы приобрели не солдата, а по крайней мере пирамиду Хеопса. Клад! Характер!..

- Да, Костиков - именно такой парень, с характером…- подытожил Сергей.- Придет время, и будет он ходить, Саша, нашими заветными тропками! Может, и свои пробьет. Просто парню нужна доводка… Знаешь, словцо такое в ходу у слесарей? Это когда деталь вроде готова, а не живет она, и все. Не хватает самую малость, чуть-чуть - доводки… Чего это я о доводке вспомнил, говоришь? Так ведь до армии я у себя под Саратовом, на Безводнинском метизном заводе, слесарем-инструментальщиком был! Я доводку вот этими самыми,- показал на крупные жилистые руки,- постигал. Так что, Сашок, предстоит нам хорошая, благородная работа - сообща помогать Костикову стать настоящим пограничником!..

Ларионов только взглянул сочувственно на загоревшегося сержанта: оптимист, неисправимый оптимист!.. Будто всю жизнь только тем и занимался, что «доводил», превращал «сырых» новобранцев в специалистов границы - таких, как сам, как ефрейтор Калугин, другие солдаты их отделения…

Вслух, конечно, ничего не сказал: бесполезно, разве переубедишь? Да и потом, кто знает, что для границы лучше - просто добросовестный учитель или такой вот беспокойный оптимист, как Сергей? Недаром капитан Матвеев говорил на совете старших пограннарядов: «Знания, труд - половина успехов.

Нужна еще искра. У Шестерикова, например, она есть». А мнением начальника заставы Ларионов привык дорожить…

2

Начальник заставы капитан Леонид Николаевич Матвеев не спешил задавать вопросы только что прибывшему из части инструктору службы собак Шестерикову. Не проявляя заметного интереса, он в то же время пристально изучал сидевшего перед ним выпускника школы служебного собаководства, будто с первого их знакомства хотел определить: подружатся они или нет?

Шестериков, смущенный таким приемом и встречей, томился. В обычное его спокойствие закрадывалось сомнение - все ли он сделал так, как полагается? Вроде все: на заставу прибыл вовремя, без опозданий, без происшествий в пути, капитану доложил четко, по форме. Так отчего же тогда молчит капитан, будто решает неимоверно сложную проблему - брать или не брать к себе вновь прибывшего?

А капитан и впрямь пытливо оглядывал Шестерикова - так, словно принимал его в свою собственную семью. Наконец осторожно, не выделяя вопроса интонацией, поинтересовался:

- Собак любите, товарищ Шестериков?

У Сергея отлегло от души: так-то лучше, ближе к делу… Любит ли он собак!.. Еще в учебном подразделении Сергей решил: на границу - только с четвероногим другом. Иначе для чего он ехал сюда, в край воспетых в песнях голубых озер, аж от самой Волги! Потребовалось бы - пошел бы к самому высокому начальству, но своего добился, доказал бы, что без собаки ему - никуда. К счастью, идти не пришлось: в части хорошо понимали, умели ценить искренние порывы. Любит ли он собак!..

- Равнодушному доверить собаку нельзя,- твердо поставил Шестериков точку.

Ответ понравился. Капитан даже зажмурился от удовольствия, сладкий холодок ответного доброго чувства заполнил его сердце - капитан тоже любил собак… Но и после этого капитан Матвеев внешне не потеплел к Шестерикову. Все так же он держал его в прицеле своих изучающих глаз и медленно, словно драгоценную влагу по капле, впитывал в себя четыре слова, сказанные Шестериковым: «Равнодушному доверить собаку нельзя».

Лишь много дней спустя Шестериков понял, чем был вызван к нему этот пристальный интерес Матвеева. Словно капитану предстояло тотчас принять бой, и он еще раз хотел убедиться, что рядом с ним - настоящий друг, который в самый тяжелый момент не дрогнет, не подведет.

Матвеев был одним из тех офицеров, кто беззаветно, до фанатизма предан границе… Поэтически настроенный заезжий корреспондент как-то написал о нем в окружной газете: «Матвеев… каждым сосудом, каждым капилляром своего сердца слышит, чувствует дыхание границы, словно она, живая и осязаемая, постоянно нуждается в его заботе и неизменно получает ее из его работящих рук».

Сергей, помнится, удивлялся: и как это удалось корреспонденту докопаться до «капилляров» Матвеева? Трудно поверить, чтобы капитан, внешне сухой и деловитый, дал повод для такой «развесистой корреспондентской клюквы».

Одно было бесспорно: капитан хорошо знал порученный ему под охрану участок границы, изучил все его особенности, сложный рельеф местности.

«Бывало,- читал Сергей все в той же статье,- капитан не спал ночами, мок под проливным дождем, увязал в неимоверно обильных здешних снегах, до изнеможения, на пределе сил, случалось, гнался и неизбежно настигал нарушителя границы… Им, немолодым, в общем-то, человеком в такие моменты владел почти юношеский азарт, откуда-то брались дополнительные силы, чтобы преодолеть гигантское напряжение, характерное для его нелегкой службы… Он, видимо, остро чувствует то, что метко выразил поэт: «Есть только миг между прошлым и будущим - именно он называется жизнь». Колоссальное уплотнение времени - «миг-жизнь» - не дает ему покоя, он словно ловит этот миг и сгорает в нем без остатка, сообщая огонь своей души товарищам по оружию… Поэтому он готов,- продолжал читать Сергей,- отдать границе все, чем обладает, ничего не прося взамен. Он может, живя с границей одним дыханием, одной заботой, состариться здесь,- как старится труженик, отбивший у диких камней и взлелеявший клочок благодатной обильной пашни,- за работой. Но он не может совершить одного - изменить ей, причиняющей ему массу хлопот, отнимающей у него огромное количество сил, предпочесть ей, от природы тревожной и настороженной, устроенность и уют. Но если бы в самый трудный день его спросили, что бы он хотел повторить из прошлого, Матвеев, нимало не колеблясь, ответил бы гордо: «Жизнь на границе!»

Вот с кем свела Шестерикова судьба…

Но все это Шестериков узнал позже… А тогда, немногим более года назад, он сидел в канцелярии перед капитаном и пытался понять, что за странный человек Матвеев, почему так дотошно расспрашивает его?

Внезапно что-то изменилось в лице капитана, Сергей чутко уловил этот момент.

- Вот что,- наконец глухо сказал Матвеев, положив руки на стол.- Предупреждаю сразу: на заставе «попутчиков», что шагают налегке, когда другие несут поклажу, нет. Мне мало, чтобы солдат только «от» и «до» исполнял положенное ему по Уставу. Вот какой ненасытный я человек - мне этого мало! Надо, чтобы каждый из нас исполнял свой долг на совесть, каждый!

О, какой протестующий огонь вспыхнул при этих словах в глазах Сергея!.. Зачем, думал Сергей, капитан без надобности упоминает это большое слово - совесть? Какие есть причины не доверять ему, предупреждать заранее? Разве не с отличием он окончил школу служебного собаководства?! Ведь Сергей и ехал-то сюда, на заставу Матвеева, горя лишь одним желанием - быстрее начать работать! Ему всегда казалось: он обязан отдать границе свой гражданский долг, вернуть ей те знания, что он получил в школе служебного собаководства… Правда, настоящую границу он еще ни разу не видел, но она неизменно занимала его мысли, будоражила воображение…

Сергей тогда еще не подозревал, как много перейдет к нему от капитана; не знал он, что вскоре и сам, как Матвеев, погрузится с головой в эту самую работу, ощутит к ней особый, ненасытный вкус - тот самый, когда человеку «всегда по-хорошему мало…» Ничего этого Шестериков пока не знал. И потому обида на преждевременные, как ему казалось, предупреждения капитана вмиг овладела его сердцем, остро и горячо забилась в висках.

- Подождите, Сергей, горячиться,- вдруг услышал Шестериков доверительные, сразу поставившие все на свои места слова Матвеева.- Горячность - плохой помощник. Я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. До вас инструктором службы собак был недобросовестный, черствый человек. Дела у него шли плохо. Может быть, я преувеличиваю…- Капитан пожал плечами.- Но успехами ваш предшественник действительно не блистал. Годовую проверку сдал кое-как, питомник и хозяйство содержал неопрятно… Словом, что может дать человек без души? Сами понимаете - он может только лишь породить бездушие. А бездушие для человека - все равно что ржавчина для металла…

Шестериков молча ждал пояснений капитана. Тень неведомого предшественника падала и на него, хотя Сергей не понимал, какова его-то, Шестерикова, вина?

- Видите ли, в чем дело,- продолжил капитан.- Мы к тому времени всей заставой добились звания отличной, почет и на его долю перепадал. Вот я и спрашиваю: справедливо ли?..

Капитан испытующе глянул на Шестерикова, как бы ожидая, что он скажет в ответ.

- Я, товарищ капитан, в чужой славе купаться не буду,- твердо произнес Шестериков. Помолчал и резко добавил: - Не с руки мне жить за чужой счет…

- Ну вот и договорились. Рад, что вы поняли меня, от души рад. У меня на вас большая надежда. Не подкачайте…

Сергей пожал протянутую ему руку, машинально отметил: рука у капитана такая же горячая, как и у него, словно их сердца работали в одном ритме.

«Хороший знак»,- улыбнулся он, покидая канцелярию.

3

Извилистый, замысловатый след вел туда, где нежились в малиновом закатном соку золоченые сосны. Было жарко, пряная застойная духота хвои наполняла легкие, и Шестериков неожиданно, не к месту вспомнил : зимой тут все опушено инеем - таким толстым, будто на каждую ветку надели по длинному пуховому платку. Чуть правее тропки, по которой он бежал, жидким оловом разлеглось озеро с плавучим островком.

Шестериков с трудом отвязался от прилипчивой мысли о воде, приказал себе не думать о ней. Наддал ходу, изредка поощряя собаку:

- Хорошо, Джин, хорошо. След!

Он вышел точно на взлобок, где инструктора уже поджидали ефрейтор Калугин и Костиков. Калугин протягивал навстречу командиру отделения блестящий диск секундомера, затем, когда сержант остановил Джина в двух шагах от солдат, резко нажал на кнопку. Норматив был перекрыт почти вдвое.

- Вот это работа! - присвистнул Тимур Костиков.- Здорово! Просто здорово!

- Так это у него здорово,- вмешался Николай Калугин.- Потому что старается. А ты чего же?

- У меня пес…

- Опять двадцать пять! Ты вчера где был?

- С собакой.

- Знаю, что не с лошадью. Какой, говорю, след обрабатывал?

- Свежий.

- А позавчера?

Костиков не ответил: ясно без слов, что свежий, почти горячий.

- Ну вот, видишь? - Калугин развел руками, укоризненно взглянул на молодого солдата.- А если завтра тебе придется бежать за нарушителем по следу трехчасовой давности, а Дик твой привык к горячему,- что тогда? Паяльной лампой будешь разогревать следы? В общем, на пса не вали понапрасну. А о вожатом судят по собаке - учти. Твой Дик ничуть не хуже моего Мухтара. Ведь признал он тебя вначале? Признал. Да и ты, вспомни, перестал его бояться,- добавил Калугин и прикусил язык: не надо было про это напоминать!

Костиков потупился. Шестериков незаметно показал Николаю кулак: думай, прежде чем сказать. Горячку пороть совсем ни к чему. Хотя… в тот день Шестериков - был грех - сам погорячился. Но тогда и нельзя было поступить по-другому! Ведь любил же Костиков собак - факт. А отчего-то боялся приблизиться к ним! Все наблюдал сквозь решетку за кипевшей в вольерах жизнью и потихоньку вздыхал. Переживал, значит. Вот и надо было помочь ему преодолеть робость. Однажды Шестериков чуть не силой затолкнул Костикова к Дику. Дик поднялся с подстилки, обнюхал своего нового хозяина, но не тронул его, не рассердился. Сергей на всякий случай стоял рядом: мало ли что… С тех пор боязнь у Костикова исчезла, а всякое напоминание о ней заставляло солдата краснеть.

Сейчас он понуро смотрел в землю. Шестериков упрямо гнул свое: