Вина мнимая и настоящая. Как научиться жить в мире с собой

Прекрасной иллюстрацией этому служит наркомания. Временный искусственный внутренний покой дается в обмен на нарастающую тревожность впоследствии. Это верно для алкоголя, никотина и любых других наркотиков. Сегодня хорошо известно, что люди, пытающиеся перестать пить снотворное, часто страдают бессонницей, которая подавляется медикаментами в процессе их приема, но при отказе от лекарств вновь возвращается. Это может привести к таким кошмарам, что сон превратится в ужас, и единственным спасением будет только возобновление приема лекарств. Именно это является причиной, по которой людям советуют прекращать прием лекарств постепенно и предупреждают о необходимости обзавестись поддержкой на то время, когда трудно будет сладить с тревогой и раздражительностью. В этом смысле жизнь абсолютно безжалостна: она будет преследовать тех, кто пытается играть по своим правилам, до тех пор, пока они не подчинятся и не смирятся со своей судьбой»[30].

Вспомните какой-нибудь конфликт с более авторитетным человеком, начальником, руководителем, от которого зависит ваша самооценка, положение в обществе, достаток. Вы открыто высказывали свои претензии или старались замять ситуацию, согласившись быть «козлом отпущения», лишь бы защитить себя и свою семью? Если вы пошли по второму пути, оправдывали ли вы своего начальника? «На нем столько забот…  он так много делает для нас… в прошлом месяце он повысил нам зарплату… вообще он же хороший человек, просто перенервничал…» В конце концов, мы можем начать убеждать самих себя в том, что виновны именно мы, чтобы не осознавать своего лицемерия, пусть и оправданного.

Другой пример: мать чувствует вину за сына, который, например, без особых причин нагрубил своему отцу, ее мужу. При этом сына она оправдывает всеми силами, уверяя, что он «устал, плохо себя чувствовал» или «характер такой, ничего не попишешь».

Если я на глубинном уровне отождествляю себя с другим человеком, в особенности если ощущаю ту или иную степень «авторства» над ним (как в отношениях родитель и ребенок, учитель и ученик, генерал и офицер-выдвиженец), мне нужно защитить его позитивный образ или даже смысл моей жизни. Это приводит к решению взять вину на себя.  Ведь если я воспитала плохого сына, я не состоялась как мать. Если мой ученик провалился на вступительных экзаменах, я плохой учитель. Если я поставил нерешительного офицера на конкретный участок фронта, я дрянной военачальник.

Конечно, причину этих проблем стоит снова искать в наших тревогах, которые зачастую работают «с перехлестом». Разве сын, который грубит отцу, непременно плохо воспитан? А если даже и плохо, то всегда ли в этом виновата мать? И, в конце концов, если я действительно была неидеальной матерью, ставит ли это крест на всей жизни и моей, и моего сына?

Разбирая все эти вопросы, мы можем столкнуться с большим количеством серьезных заблуждений о себе и окружающих, которые делают нас несчастливыми.

Есть и еще одна причина, заставляющая нас брать на себя не свою ответственность. Если вина лежит на человеке, которого я пытаюсь уберечь, не веря в его самостоятельность, я попытаюсь защитить его от трудностей, а себя – от тревоги за него.

«Например, сын Натальи не поступил в университет, потому что в течение последнего года в школе почти не учился. За несколько месяцев до вступительных экзаменов мать начала контролировать его, пытаясь заставить готовиться, и это частично подействовало, но, в конце концов, в последний месяц перед экзаменом ей пришлось уехать в командировку, и сын лишился ее давления.

После того как он закономерно провалил поступление, Наталья испытала глубокую вину. Она корила себя за то, что не отказалась от командировки, и взрослый сын остался «без присмотра».

Я пыталась убедить Наталью в том, что ответственность лежит не только и даже не столько на ней, что почти совершеннолетний сын виновен не меньше, а больше, но все доводы разбивались о ее отчаяние и даже вызывали агрессию. Она не могла признать виноватым сына. Для нее он был еще маленьким и не способным к тому, чтобы отвечать за себя. Она защищала его от ответственности, потому что пыталась уберечь от жизни.

ответственность с другим человеком, но нельзя полностью ее отбирать. Больше того, мы должны верить, что другой человек распорядится своей ответственностью лучше, чем кто-либо из окружающих его людей.

Для многих вера в человека невозможна без доверия к Богу, к Его воле. Об этом мы поговорим в следующих двух главках.

В поисках опоры

Потребность взять на себя «лишнюю» ответственность за происходящее появляется еще в детстве. Если родители ребенка несчастны или неблагополучны (например, из-за развода, алкоголизма, депрессии), он тревожится за них и защищается от этой тревоги с помощью чувства вины. Для ребенка, чей жизненный опыт ограничен, а представления о реальном круге ответственности пока не сложились, это нормально. Он еще не способен прочувствовать всю сложность жизни, не до конца понимает свою роль в страданиях другого человека. С другой стороны, детям необходимо верить в справедливость, устойчивость и безопасность мира. Если в их жизни происходит что-то грустное, страшное, им нужно найти причину случившегося, чтобы эта вера не разрушилась.

Если родители несчастны, ребенок, чаще всего, не может признать виновниками этого состояния их самих, и главным образом потому, что он пока не понимает, что родители – не боги. Если бы он знал, что они не всегда способны контролировать свою жизнь, надломилась бы самая важная детская опора, потонули бы киты, на которых держится мир, и ребенок потерял бы чувство защищенности. Но раз причина не в родителях – значит, в ком-то другом. Так ребенок, особенно если он единственный, особенно если это девочка (поскольку, как правило, девочки все же более чувствительны, чем мальчики), приходит к убеждению, что во всем виноват именно он.

Дети вырастают, и родители, оставаясь близкими людьми, перестают быть главной опорой в жизни. Но в нас всех остается что-то детское, и большинство людей ищет другие возможности поддержать себя. Кто-то находит их в личности Бога.

Когда мы сталкиваемся с тяжелыми жизненными ситуациями, наша вера в Бога или в справедливое мироустройство может быть серьезно подорвана. Если в какой-то чудовищной ситуации виноват Бог, то почему Он допустил это? Например, если Бог, будучи всемогущим, не уберегает детей от рака, какой это тогда Бог? Могу ли я любить Его такого, могу ли я доверять Ему? Или Он не всемогущ? Нет, это невозможно: Бог или всемогущ, или Его просто нет… Бог не может быть мне опорой, если я не принимаю того, что происходит со мной и другими. Человек ощущает себя незащищенным и оказывается перед пропастью тревоги, от которой нет спасения.

Он не может допустить, что нечто случилось по вине Бога, потому что в таком случае он лишается последней надежды оказаться в безопасности. Риск разочароваться в Боге тоже толкает нас на то, чтобы брать лишнюю ответственность за происходящее вокруг нас на себя.

Но даже те, кто не верит в Бога, как правило, все равно во что-то верят, пусть не всегда это осознают, – как минимум в справедливость и осмысленность миропорядка. В то, что, если соблюдать определенные правила, все будет хорошо. Эта вера спасает от тревоги перед неконтролируемостью и абсурдностью мира. Однако в глубине души живет тревога, готовая вырваться наружу в том случае, если что-то пойдет не так.

Когда, спасая мир в собственных глазах, человек берет на себя ответственность за произошедшее, все становится как будто проще – теперь я знаю, что в мире произошло что-то плохое потому, что кто-то неразумный, в данном случае я, допустил ошибку. Причинность случившегося не увязает в игре случая, она приобретает четкого адресата. И это «решение» дарит надежду на то, что все останется справедливым и логичным.

Наличие виновного делает абсурдный мир, в котором правит случайность, гармоничным: если в его ткани есть прореха, пусть и большая, это дело поправимое, ее можно заделать. Мы поступаем точь-в-точь как дети, которые спасаются от тревоги с помощью вины.

История, которую рассказывал известный психолог Ирвин Ялом в одной из своих книг, хорошо иллюстрирует это явление. Ялом работал с женщиной по имени Ирен, которая потеряла многих близких людей, в том числе любимого мужа.

«Ирен же была неистощима в своем внимании к Джеку: она ухаживала за ним с поразительной преданностью и отказывалась от любых моих уговоров сделать перерыв, дать себе отдых, поместив его в больницу или воспользовавшись услугами медсестры. Вместо этого она взяла для него из больницы кровать, поставила ее рядом со своей и спала так до того момента, когда он умер. Но до сих пор она думала, что могла бы сделать для него больше:

– Мне не следовало вообще отходить от его кровати. Я должна была относиться к нему нежнее, внимательнее, быть ближе.

– Наверное, вина – это средство отрицания смерти, – убеждал я. – Возможно, подтекст твоего «Я должна была сделать больше» такой: если бы все пошло по-другому, ты бы смогла предотвратить его смерть. Возможно также, что отрицание смерти было подтекстом многих ее заблуждений: она – единственная причина смертей тех, кто любил ее; она несет несчастье, от нее исходит черная, ядовитая, смертельная аура; она зло; ее любовь убивает; ее постоянно что-то или кто-то наказывает за непростительные ошибки. Наверное, все эти заблуждения должны были скрыть жестокие факты жизни. Если она на самом деле проклята или несет ответ за все эти смерти, это должно значить, что смерть не неизбежна; что у нее есть причины, которых можно избежать; что жизнь не каприз; что человек не является заброшенным в этот мир одиночкой; что есть какой-то закон, хотя и непостижимый, космический паттерн; и что Вселенная наблюдает за нами и судит нас»[31].

Ирен долго не могла встретиться со своей мучительной тревогой перед абсурдностью и бессмысленностью жизни. Но чувство вины усугубило ее и без того глубокую депрессию. Такова была ее цена «спасения» мира.

Как же преодолеть такую вину? В поисках ответа мы вновь возвращаемся к вопросу о доверии. В данном случае – доверии Богу, жизни, судьбе. Но даже верующему человеку этот шаг дается очень трудно. Очень непросто иногда сказать простые слова «Да будет воля Твоя», согласиться с тем, что «все к лучшему», что Божий Промысел всегда имеет смысл, что Господь лучше нас знает, как должно быть, и устроит все так, как нужно. Это, пожалуй, одно из самых трудных умений в жизни. Его невозможно освоить раз и навсегда, но можно постигать заново на каждом этапе жизни, и оно лучше, чем что-либо, облегчит тревогу, делая ненужными все способы защиты, а значит, избавляя человека от мук невротической вины.

Часть ответственности – Богу!

Умение доверять Богу, делегировать Ему часть ответственности в особенности требуется людям, которые посвящают свою жизнь спасению, помощи, восстановлению. Они закрывают дыры, образованные другими – например, матерями, которые бросают детей, или алчными родственниками тех, кто стал немощным, или браконьерами, убивающими редких животных. К тем, кто поступает дурно, иногда невозможно применить никакие санкции, но при этом последствия их безответственности необходимо исправлять из соображений гуманности и милосердия. Нередко люди, склонные помогать другим, превращают это занятие в профессию. Вокруг нас немало таких героев: кто-то спасает вымирающих животных, кто-то работает в детдомах, кто-то основывает благотворительные фонды.

Далеко не всегда эта работа связана с бегством от собственной тревоги, то есть в ее основе редко лежит невроз. Но верно также и то, что она может провоцировать неврозы.

Людей, которые долго работали в социальной сфере, очень часто мучает серьезная вина за то, что не получается помочь всем. Если человек не может смириться с этим ограничением, если он постоянно страдает, думая о том, что способен на большее, он, как правило, быстро выгорает, уходит в депрессию, заболевает. Эта ситуация – еще один пример двойственной вины, имеющей здоровые корни, но перерождающейся в невроз из-за тревоги.

Конечно, она принципиально отличается от той невротической вины, о которой мы говорили в предыдущих двух главках. Но и в том, и в другом случае нужно работать в первую очередь с доверием.

Сотрудница Первого московского хосписа, рефлексотерапевт Фредерика де Грааф однажды рассказала, что, когда у нее заканчиваются силы, она молится: «Господи, я уже сделала все, что могла, больше не могу. Теперь давай Ты!» она вспоминала слова митрополита Антония Сурожского, который принимал людей по пятнадцать часов в день: «Может, тебе покажется поверхностным то, что я скажу, но я большую часть передаю Христу».

Конечно, это непростая задача. Многие люди, работающие волонтерами в благотворительных фондах, говорят о том, что невозможно перестать тревожиться, невозможно снять с себя ответственность за тех, кому ты не успел или физически не смог помочь.

Важно не убегать от этой тревоги, а принимать ее на себя и отвечать на нее решимостью жить с доверием и смирением. Мы не можем «прыгнуть выше головы» и выйти за существующие границы. Богу же все возможно.

Порванные чулки на пороге Майданека: шестой тип невротической вины

Последний тип невротической вины связан с необходимостью справиться с непосильным переживанием путем подмены ситуации, которая по-настоящему ужасает, каким-то более переносимым, иногда и вовсе незначительным обстоятельством. Однако это «небольшое» обстоятельство все равно причиняет сильные страдания, в том числе связанные с виной.

Непосильное переживание может быть вызвано какой-то тяжелой подлинной виной. Или виной, которая предполагает слишком трудные изменения. Или неподвластными нам обстоятельствами жизни. Во всех случаях человек защищается, смещая тревоги на более незначительные, посильные вещи.

«Шестидесятилетняя Анна, хозяйка кота, с которым она прожила больше пятнадцати лет и к которому питала самые нежные чувства, переживая глубокое горе после его смерти от рака, чувствует вину перед ним. Она не может простить себе, что не дала ему сырого мяса, которое он просил за неделю до смерти, когда еще хотел есть, хотя она сделала это из самых лучших побуждений, боясь, что оно навредит ему.

36-летний Виктор подавляет вину перед собой за то, что не смог реализовать свой потенциал, но переживает ее как вину перед своим пожилым учителем, который вкладывал в него свои силы.

Еще более сложный пример, правда в меньшей степени связанный с виной, описывает психолог Джеймс Холлис[32] в своей книге «Душевные омуты. Возвращение к жизни после тяжелых потрясений»:

«Когда Илси позвонила мне с просьбой ее принять, она поставила передо мной два условия. Первое: я проведу с ней лишь одну двухчасовую сессию; второе: сперва для предварительного ознакомления она пошлет мне фотографию. Я согласился. Через три дня я получил фото.

Фотография оказалась старой и потрескавшейся, но довольно четкой. На ней была женщина, державшая за руки двух детей. По-видимому, это фото взяли из какого-то архива, так как внизу была подпись, напечатанная на машинке с периодически западавшими или сломанными буквами (такие машинки остались в нашей памяти с детства): «Неизвестная из Люблина ведет двух детей в крематорий Майданека. (Вероятно, март 1944 г.)».

Изображенной на фотографии женщине было около тридцати лет; она была одета в темный полотняный плащ, шерстяные чулки и черные туфли; повернувшись налево, правой рукой она обнимала ребенка лет шести, а левой тащила за руку ребенка лет четырех, шедшего немного позади. От этой фотографии я не мог оторвать взгляд. По выражению лица было видно, насколько женщина была напряжена и обеспокоена, скорее даже потрясена, но ее застывший взгляд был устремлен вперед. Создавалось впечатление, что старшая девочка, которую она обняла правой рукой, полностью с ней соединилась, словно составляя единое целое. Младшая девочка казалась страшно испуганной. Ее глаза были широко раскрыты, а тело отклонено назад. Возможно, она испугалась шумной толпы или чего-то еще, находящегося слева от нее и не заметного на фотографии.

Этот момент времени застыл навсегда. По ужасной иронии судьбы я знал то, что люди, изображенные на фотографии, знать еще не могли, – что это были последние минуты в их жизни, что очень скоро их толпой загонят в душ и они будут цепляться друг за друга и за внезапно исчезнувшее небо, чтобы получить глоток воздуха. Могли ли они знать, могла ли знать эта женщина о том, чего не понимали дети? Выселение всей семьи, перевозка в товарных вагонах, суматоха, отец, который потерялся где-то в пути, повисший в воздухе ужасный, удушливый туман, который, попадая в дыхательные пути, иссушал у человека все тело, – этого никогда не забыть тем, кому удалось уцелеть. Я пришел в ужас от того, как много они знали. Если бы только они этого не знали в тот момент, когда их фотографировали, если бы только тогда у них могла сохраниться надежда – с яркими и хрупкими крыльями!

В день назначенной встречи я проснулся рано утром и понял, что мне приснилось то место, где сходились все маршруты таких товарных вагонов и где Европа навсегда перестала говорить о развитии морали. Один фрагмент на фотографии в особенности не давал мне покоя. У младшей девочки, которую тянула женщина, на левой ноге, оказавшейся на переднем плане, была видна дырка на шерстяном чулке. Наверное, девочка упала и порвала чулок. Я размышлял о том, что она могла разбить колено до крови, что колено болело и что мама, наверное, ее успокаивала. Я совершенно не осознавал, почему я беспокоился о ее колене, если эти страшные двери уже разинули перед ней свою пасть. Возможно, это была некая форма морального подлога. Когда человек не может принять что-то целиком, он начинает концентрироваться на малом, особенном, постижимом. Мне захотелось взять эту девочку на руки, дотронуться до ее колена и сказать ей, что это дурной сон, который скоро кончится, и все будет хорошо. Но я не мог, никак не мог до нее дотянуться, и ее страх постоянно побуждает нас недобрым словом поминать этот ужасный век с его торчащими ребрами, пустыми глазами и навсегда омертвевшими нервами»[33].

А вот еще один пример.

«Семилетняя девочка испытывала сильнейшую тревогу, когда мать или отец задерживались на работе. Каждый раз она по-настоящему боялась, что с ними что-то случилось. Если они задерживались больше чем на полчаса, она была уверена, что родные уже мертвы. Девочке казалось, что именно за ее грехи Бог лишает жизни ее родителей, и постоянно молилась, чтобы Он забрал ее, такую плохую и грешную, а не ее родителей.

По утрам мама оставляла для дочери завтрак, но есть ей хотелось не всегда. Приходилось выливать суп из тарелки обратно в кастрюлю. При этом девочка горько плакала от чувства вины перед мамой, от того, что, как ей казалось, она не принимала ее заботу и обманывала. Эти утренние, как будто незначительные, эпизоды на самом деле имели под собой очень серьезные основания.

И та и другая вина помогали девочке по-своему, по-детски справляться с неукротимой тревогой за родителей. Первая вина – это попытка взять на себя «лишнюю» ответственность, вторая – подмена более трудного менее трудным. Эти переживания защищали девочку от столкновения с серьезными, неконтролируемыми обстоятельствами жизни.

Невротическая вина: постскриптум

Часто говорят, что чувство вины – это удобный способ манипулировать человеком. с этим утверждением не поспоришь, если речь идет о невротической вине. У многих людей невроз спровоцировать легко. Бывает, что близкий нам человек очень обидчив и винит нас даже тогда, когда мы ни при чем. Или, возможно, мы виноваты «на рубль», а нам выставляют счет «на миллион». Мы можем поддаться внушению и принять навязанную виновность, но обмануть себя сложно: что-то в нас будет сопротивляться. Наше несогласие выразится в усталости, раздражении, ответной обиде, злости, желании отгородиться от другого.

В этот момент стоит сделать паузу и поразмышлять над тем, что происходит.  Возможно, близкий человек прав в своих обвинениях, но мы пока не можем или не хотим это прочувствовать – и мы имеем на это право. Или он прав только частично. Или же он совсем не прав, и его обида – следствие психологических проблем.

В особенности в последнем случае мы должны сохранять трезвость и помнить о своих границах. Неоправданная обида – это попытка замазать трещину в корабле, зашить то, что порвалось не по вине того, на кого обиделись. Но даже если мы принесем себя в жертву и примем вину, материя снова разорвется, потому что проблема останется нерешенной. Мы можем помогать другому справляться с его трудностями, но никогда не должны поддаваться навязываемой нам вине.

3

Подлинная вина

Отличить подлинную вину от невротической бывает не так просто по множеству причин.

• Прежде всего, они переживаются очень похоже.

В случае невроза психика защищается, вытесняя, «забывая» то, с чем трудно встретиться сознанию. И тогда эмоции начинают как бы «обманывать» человека, чтобы не травмировать его. Невротическая вина словно «подделывается» под подлинную, чтобы увести нас от других очень непростых переживаний: страха, тревоги, боли, унижения, стыда.

*Очень часто невротическая и подлинная вина сочетаются в одной ситуации. Например, все знают, что во время ссоры с близким человеком нужно «победить гордыню» и попросить прощения. Но перед тем, как это делать, стоит сперва разобраться, отделить подлинное «зерно» вины от невротических «плевел». Если я понимаю, что действительно виноват, то «победить гордыню» означает выбрать из двух вин именно подлинную вину, рискуя оказаться незащищенным. Рискуя ради того, кто мне дорог. Если же в наших переживаниях вовсе нет подлинной вины, то просить прощения зачастую даже вредно.

• К сожалению, в школах и университетах нас не учат разбираться в своих чувствах и даже быть к ним хоть сколько-нибудь внимательными. У многих из нас отсутствует элементарная грамотность в этом отношении. Кому-то это покажется странным, но даже выпускники факультета психологии не всегда являются специалистами по чувствам и эмоциям. Они могут перечислить их названия, но не всегда способны правильно определить, что переживают сами.

Люди, которые приходят ко мне на консультации, часто не могут понять и правильно выразить свои чувства. Например, женщине кажется, что она ненавидит мужа, а на самом деле она обижена на него. Или молодому человеку представляется, что он любит равнодушную к нему девушку, тогда как его мучает только уязвленное самолюбие. Мы зачастую трактуем происходящее в своей душе довольно поверхностно. Кстати, именно поэтому нам нелегко понимать и чувства другого человека. Хорошая новость заключается в том, что всему этому можно научиться.

• Однако есть одно но. Как правило, мы не очень хотим разобраться в себе. И дело тут не столько в лени и недостатке информации, сколько в той серьезной тревоге, которую принесет нам подобное исследование. Мы боимся увидеть в себе нечто такое, что заставит нас усомниться, например, в собственной ценности, или в устойчивости нашей психики, или в чем-то еще.

Одна уже немолодая женщина как-то сказала мне, что самоанализ привел ее к непониманию того, кто она и чего ей ждать от этой незнакомки. Это открытие очень ее напугало. Ведь раньше она была уверена, что хорошо представляет, с кем имеет дело, и эта уверенность была ее опорой. Но, в конце концов, после работы с психологом ответы на основные вопросы о себе были найдены, и ее жизнь стала намного более ясной и счастливой.

Итак, в этой части книги мы будем говорить о том, что такое подлинная вина.

Ответственность и вина: что их связывает?

Психолог Ирвин Ялом остроумно сравнивает ответственность с авторством художественного произведения. Осознавать ответственность – значит осознавать причастность к происходящему, к тому, что мы создаем что-то или кого-то своими руками. Нести ответственность – это уже следующий шаг, обозначающий готовность чем-то жертвовать, платить за это «авторство жизни».

Ответственность за ребенка, за судьбу проекта, за проведение мероприятия переживается как внутренняя необходимость участвовать в их судьбе. Ответственность за негативное событие – потребность «расплатиться» за его последствия, в том числе поучаствовав в их ликвидации.

Ответственность неразрывно связана со свободой. Делая свободный выбор, мы автоматически становимся причастными к тому, что благодаря нам произошло или не произошло.

Но из многочисленных возможностей можно выбрать только одну, лишаясь всех других. Например, мы можем жить только в одной стране и только в одном городе. Я знаю людей, которые неимоверно страдают, желая находиться сразу в двух местах. Например, в одном городе живут их друзья и близкие, в другом находится перспективная работа. У некоторых из них получается жить «на два дома», но всегда с издержками для обеих сторон.

Мы не можем устроиться сразу на две работы на полный рабочий день. Нам нужно выбирать из двух: одна, например, больше отвечает нашему призванию, а другая приносит больше дохода. И тот и другой варианты имеют свои достоинства и недостатки, но мы должны, соизмерив их, сделать только один выбор.

Каждый день в каждый момент времени мы принимаем решение делать что-то одно, лишая себя возможности делать что-то другое. Например, этим летом я писала книгу, и, хотя это занятие доставляло мне немалую радость, я огорчалась из-за того, что не могу поехать на природу, сходить в горы. Иногда я даже вовсе отказывалась от прогулок. Когда лето закончилось, я немного жалела о том, что не воспользовалась его возможностями. Но в этом и заключен смысл: я знаю, что этот выбор сделала сама, по важным для меня причинам, и я готова со смирением принять все последствия моего решения.

Нельзя прожить земную жизнь два раза, она дана нам в единственном экземпляре, и ее необходимо на что-то потратить. Жизнь – это не черновик, который можно переписать.

Мы ответственны, поскольку свободны. В главе «Бегство от свободы» мы уже говорили о том, что она нередко мучает людей именно потому, что предполагает ответственность, а быть ответственным – значит платить издержки. Что, если выбор был сделан неправильно? Что, если я допустил ошибку? Что, если выбирать нужно из двух зол? Мучительнее материальных бывают издержки психологические, среди которых могут быть досада, разочарование, вина, но за ними стоит тревога.

Как мы уже говорили, у нас есть собственная внутренняя ответственность, а есть чужая, иногда навязанная нам кем-то, а иногда и взятая нами как будто бы по доброй воле. Их непросто отличить, но в большинстве случаев сделать это можно с помощью нехитрой практики.

Внутренняя ответственность обычно проявляется в глубоком переживании своей правоты. Представьте, что вы говорите себе: «Я должен сделать то-то». Обратите внимание, что вы при этом чувствуете. Если сердце соглашается, если, как говорил Мартин Лютер: «На том стою и не могу иначе», значит, это ваша ответственность. Если же у вас появляется раздражение, отторжение, протест, чувство подавленности, то ответственность кажется вам внешней, чужой, навязанной.

Это не значит, что та ответственность, которая ощущается как чужая, не может быть переосмыслена, не может быть принята как своя, внутренняя. Также и своя ответственность, особенно если она большая, может, в конце концов, начать тяготить и внутренне отторгаться. Так мама новорожденного малыша, столкнувшись с трудностями ухода за ним, устав от необходимости проводить все свое время в заботах о ребенке, может в какой-то момент выбиться из сил, начать раздражаться, мечтать о том, чтобы все бросить. Но, когда малыш заболевает, в тревоге за него, она снова ощущает прилив сил и по-новому осознает свою ответственность.

Как правило, силы у нас есть тогда, когда сохраняется живое переживание смысла. Если смысл иссякает, силы уходят вместе с ним.

Несение внутренней ответственности можно сравнить со спортивным забегом, преодолением дистанции – иногда с удовольствием, иногда лишь с твердым пониманием: не могу иначе. Несение чужой ответственности больше похоже на бегство, убегание.

Конечно, без навязанных обществом норм жизнь социального существа невозможна. Но если внешняя ответственность не оставляет места для внутренней, жизнь будет казаться бессмысленной, скучной, тягостной и пустой.

Как же связаны в нас внутренняя ответственность и подлинная вина? «Чувство вины – это осознание разницы между тем, какова вещь, и тем, какой она должна быть» — писал известный психолог Ролло Мэй[34].

Это первый этап вины. Затем происходит осознание внутренней ответственности, если она есть. Сочетание этих двух переживаний – осознание разницы и осознание внутренней ответственности – по сути и составляет подлинную вину.

Чувство вины иногда возникает быстро, внезапно, мы не успеваем его обдумать. И когда приходит осмысление, человек может открыть неожиданные для себя вещи. Например, что в сферу его ответственности и ценностей входит настроение близкого человека, которого он всерьез обидел, вызвав у него слезы, или жизнь щенка, оставленного погибать на дороге, или репутация малознакомого человека, про которого он легкомысленно солгал, невольно вызвав волну сплетен.

Почти все мы ощущаем вину за похожие вещи. Но все же круг ответственности у каждого свой. Именно то, за что я, именно я, ответственен, безошибочно указывает на то, что мне действительно дорого и важно. Круг внутренней ответственности говорит о самом сокровенном в человеке, о его истинных ценностях, истинном месте в жизни. Таким образом, вина может помочь мне понять, кто я на самом деле. А действия, которые предпринимает человек, повинуясь чувству такой ответственности, делают его жизнь осмысленной. Виктор Франкл[35] писал, что «совесть – это орган смысла. Ее можно определить как способность обнаружить тот единственный и уникальный смысл, который кроется в любой ситуации»[36].

Это уже случилось

Когда я искала слова для описания подлинной здоровой вины, самым близким мне показалось выражение «сокрушенное сердце». Чувство вины за реальный грех как будто бы сталкивает нас с самим собой.

Я-настоящий, Я как Образ и Подобие Бога – и Я-неидеальный, Я-грешный встречаются в месте совершения греха. И Я-настоящий иногда испытывает самый настоящий шок, увидев, кем он является на самом деле. Но и Я-грешный тоже может переживать потрясение от того, что он на самом деле лучше, чем думал.

Так встреча с собой приносит не только ужас, но и облегчение, ведь человек с радостью вспоминает, что он – Образ и Подобие Бога, что он ближе к Господу, чем казалось. Облегчение возникает еще и оттого, что человек, услышавший зов совести, внезапно понимает, куда ему нужно идти, чувствует решимость и уверенность.

Чувство вины неразрывно связано и с тревогой небытия. Вины бы не было, если бы мы могли полностью отменить происходящее, но, как известно, это невозможно. Случившееся – состоялось. Чувства сокрушенности, а иногда и безутешности, которые сопровождают вину, во многом связаны с тем, что произошедшее – не фантазия, а реальность. Выбор сделан, а это значит, что все прочие варианты развития событий навсегда ушли в небытие. Волнения, причиненные близкому человеку, уже сказались на его здоровье. Доверие между супругами навсегда потеряно после случившейся измены.

«Здесь правит одно пронзительное прозрение – единственное прозрение, в момент которого постигается невозможность возврата к первоначальной отправной точке, непоправимость совершенного, – писал философ Мартин Бубер[37]. – Так приходит подлинное понимание необратимости прожитого времени – факт, который безошибочно проявляется в самой непреложной из всех человеческих перспектив, в перспективе, касающейся собственной смерти каждого из нас»[38].

Время не только необратимо, но и ограничено. Например, день, который я мог бы провести с интересом, наполнить чем-то важным, уже закончился и был потрачен впустую. «День прошел, как и вообще-то проходят дни, я убил, я тихо сгубил его своим примитивным и робким способом жить»[39], — признавал немецкий писатель Герман Гессе. Казалось бы, ничего, настанет другой. Но все дело в том, что времени у нас в запасе не так много и никто не может гарантировать даже наступление завтрашнего дня.

Конечно, чувство вины неизбежно. «Небытие присутствует даже в том, что человек считает своими лучшими поступками, оно не дает человеку достичь совершенства»[40], — считал Пауль Тиллих. Даже если бы мы всегда поступали правильно, ограничения мира вносили бы свои коррективы в наши поступки, порой искажая их результат до совершенно противоположного желаемому.

И вместе с тем вновь процитируем Тиллиха: «…человек обязан дать ответ на вопрос о том, что он из себя сделал. Тот, кто задает ему этот вопрос, есть его судья: этот судья есть он сам, который в то же время противостоит ему»[41]. Человек призван «сделать из себя то, чем он должен стать», исполнить свое предназначение, взять на себя и понести свою ответственность, которую можно назвать и крестом, данным ему Богом, призван прожить жизнь осмысленно.

Поблагодарим наше чувство вины

На одной конференции после доклада, в котором, как мне казалось, я хорошо раскрыла сущность переживания вины, мне задали вопрос, который поначалу меня ошеломил: «А нельзя ли вообще обойтись без вины? Недостаточно ли простого понимания того, что хорошо, а что плохо? Зачем вообще это чувство, если я могу на рациональном уровне понять, что нужно делать, а что нет?»

Этот вопрос задал человек, не имеющий отношения к психологии, но «отказаться» от вины призывают нас и многие современные психологи. Я всерьез задумалась над тем, как лучше на него ответить.

Действительно, зачем нужна вина?

К сожалению или к счастью, жизнь очень многогранна и непредсказуема, а некоторые ситуации представляют собой труднейшие моральные дилеммы.

Запутавшемуся человеку порой не может помочь ни один довод разума, ни один закон из тех, которые он знает, ни один авторитет. Единственный путь – это прислушаться к себе, к своей совести, за которой стоит сам Господь Бог.

Это не значит, что мы должны «идти на поводу» у чувства вины, ведь оно, как мы теперь знаем, может сообщать нам об очень разных вещах. Нужно размышлять над этим посланием, обращаясь к Богу. Но если бы мы не слышали самого послания, то размышлять было бы просто не о чем.

Слушать себя – единственное, что остается нам в трудных противоречивых ситуациях. «Только совесть, – писал  Виктор Франкл, – может как бы согласовать „вечный“, всеобщий моральный закон с конкретной ситуацией конкретного человека. Жизнь по совести – это всегда абсолютно индивидуально-личная жизнь в соответствии с абсолютно конкретной ситуацией, со всем тем, что может определять наше уникальное и неповторимое бытие. Совесть всегда учитывает конкретность моего личного бытия»[42].

Сделать вывод о пользе вины меня заставили также исследования, проведенные над психопатами. Иногда в нужности чего-либо намного легче убедиться, если это «что-то» совсем отсутствует.

Оговорюсь, что у слова «психопат» много значений. Например, в отечественной традиции с его помощью обозначают какую-то грубую патологию характера человека, которая распространяется на все сферы его жизни, вызывает большие проблемы в общении, мучая и самого психопата, и тех, кто его окружает. Есть множество видов психопатии, они бывают очень разными[43].

Но у слова «психопат» есть и другое значение, в котором его употребляет известный исследователь Роберт Хаэр в своей книге «Лишенные совести: пугающий мир психопатов». Тех психопатов, о которых говорит Хаэр, многие называют социопатами.

Кто они такие? По словам Хаэра, это «социальные хищники, которые очаровывают, используют в собственных целях людей и безжалостно пробивают себе дорогу, оставляя за собой широкий след из разбитых сердец, несбывшихся надежд и пустых кошельков. Начисто лишенные совести и сочувствия, они берут, что хотят, и делают, что нравится, нарушая при этом общественные нормы и правила без малейшего чувства вины или сожаления»[44]

Это люди, которые не умеют сочувствовать, испытывать любовь и привязанность. Они не знают, что такое стыд, не знакомы с застенчивостью, не испытывают тревоги и страха (или испытывают в «смазанной» ограниченной форме), им неведомы глубокие страдания. Психопаты никогда не мучаются совестью, не чувствуют вину. И редко бывают способны к долгой упорной работе.

Неудивительно, что они часто становятся насильниками, убийцами, педофилами. В лучшем случае такие люди занимаются грабежами, мошенничеством, шантажом, махинациями, становятся альфонсами. Абсолютно «чистых на руку» психопатов, вероятно, не существует: даже если они не совершают действий, зримо противоречащих Уголовному кодексу, они почти всегда обманывают, предают, ставят подножки, занимаются психологическим насилием – и все это без малейших угрызений совести.

По данным Роберта Хаэра, двадцать процентов заключенных являются психопатами, и именно на психопатах лежит ответственность за совершение более чем пятидесяти процентов тяжких преступлений.

Скорее всего, психопатия – это врожденная патология, и никакое воспитание не сможет изменить личность такого человека. Дети-психопаты, выросшие в семье совершенно нормальных, гуманных и любящих родителей, с детства отличаются особой жестокостью и антисоциальным поведением. Они занимаются воровством, издеваются над более слабыми детьми, убивают животных, и родители ничего не могут с этим поделать.

«Недавно одна моя коллега, работающая в психиатрической больнице, рассказывала о четырнадцатилетней девочке, которая убила соседку, разозлившись на какое-то ее замечание. Девочка нанесла пожилой женщине 167 ножевых ранений. Психологи, работавшие с подростком, обратили внимание, что она совершенно не жалеет о случившемся. Более того, девочка призналась, что остановилась только потому, что устала рука. Ей было только немного жаль, что из-за произошедшего она теперь вынуждена проводить время, скучая в больнице.

Однако психопата нельзя назвать невменяемым. Он может рационально мыслить, может хорошо понимать последствия своих действий. По этой причине, как считает большинство психиатров, психопатам место не в больнице, где им нельзя помочь, а в тюрьме, где они будут изолированы от общества и не смогут причинять людям вред.