Вина мнимая и настоящая. Как научиться жить в мире с собой

Чтобы разрешить такого рода проблемы, нужна долгая работа. Самое важное в ней – прояснить для себя собственные ценности, понять, что для нас важно на самом деле, ради чего мы готовы умереть. Их осознание, как ничто другое, поможет ощутить опору под ногами и набраться мужества для встречи с тревогой. Конечно, такие изыскания лучше вести не в одиночку. Можно и нужно искать поддержки у мудрых помощников.

О правильных и неправильных наказаниях детей

Как же быть родителю, который хочет воспитать ребенка хорошим человеком, способным нести ответственность, сострадать, помогать ближнему? Как учить малыша понимать и исправлять свои ошибки или грехи, не доводя его до невроза? Чем помочь в формировании собственных ценностей?

Для начала важно, чтобы требования родителей касались чего-то конкретного и понятного (убрать игрушки, выучить уроки), а не абстрактного и неведомого («Когда ты, наконец, станешь ответственным человеком?», «У тебя нет совести!», «Ты что, не понимаешь, что ты сделал?» и т. п.), тем более если мы не даем объяснений, доступных ребенку. Иначе он, как мы уже говорили, ничего не понимая и при этом тревожась, будет бояться на всякий случай всего, «натягивать» на себя как можно больше, при этом так и не осознав, что именно требуется от него на самом деле. Понимание того, почему требуется именно это, тоже для него важно.

Разговор о воспитании приводит нас к проблеме наказания. Что это такое, настоящее наказание, и нужно ли оно?

Некоторые психологи сомневаются, что наказание полезно, что оно может вызывать у ребенка чувство здоровой вины. Ведь наказание ориентировано на принуждение, а значит, вина как выражение доброй воли человека в этом случае невозможна. Но, на мой взгляд, обсуждая эту тему, мы как-то забываем о том, что такое наказание.

Слово «наказание» имеет корень «наказ». Значение этого слова – вовсе не «возмездие» или «отмщение», но наставление, вразумление, направление. Я предлагаю считать наказанием усилия, которые предпринимает родитель по отношению к ребенку – для того, чтобы ребенок осознал сложившуюся ситуацию, свою роль в ней и само событие как ошибку или грех. Если этого не произошло, наказание можно считать неудавшимся.

Например, десятилетний парень украл у своего друга деньги. Что в таких случаях чаще всего делают родители? Ругают сына, а деньги отдают из своего кармана. Но и с воспитательной точки зрения, и с точки зрения сохранения собственного психологического благополучия это – неверный ход. Обвинения, пустые крики, ругань далеко не всегда помогают подлинному осознанию. Как мы уже говорили, они приводят лишь к тому, что ребенок чувствует себя плохим, недостойным. Это ощущение не добавит ему сил и энтузиазма для исправления ситуации, а если и добавит, то не приведет к подлинному раскаянию и искуплению.

Пытаясь справиться с тревогой, дети постепенно вырабатывают и разные способы защиты от криков и обвинений, если они угрожают ощущению их самоценности. «Опять завела», – думает, например, тринадцатилетний парень, выслушивая очередную порцию обвинений от матери. И родители чувствуют себя беспомощными. «Я же его каждый день ругаю, почему ничего не меняется?» – говорит, например, такая мама. Она уверена, что таким вот образом воспитывает своего ребенка. Будем помнить о том, что, если наш разговор с ребенком не привел его к осознанию случившегося, такой шаг нельзя считать наказанием.

Но как тогда правильно наказывать детей? В первую очередь мы должны объяснять ребенку смысл совершенных или не совершенных им действий на доступном ему уровне.

Например, малыши младше трех лет обычно еще не выделяют себя из окружающего мира и поэтому не чувствуют границ между своими вещами и чужими. И тогда взятая у друга без спроса игрушка не может и не должна называться воровством.

Но если ребенок – уже не малыш и не понимает, что он сделал, уместно и важно называть его проступки своими именами. Начиная с четырех-пяти лет воровство должно быть названо воровством. Если ребенок бросил камень в собаку, задавил беззащитного жука – это насилие, жестокость.

Правильное называние поступка – начало осознания. Но при этом важно не навешивать ярлыки. Если человек своровал, это еще не значит, что он – вор. Если ударил, это еще не означает, что он – мучитель и подлец.

Важно оценить поступок и объяснить, что в нем плохого, побуждая ребенка самому обдумать сделанное, встать на место обиженного. Например: «Ты ударил собаку, собаке больно. Помнишь, как тебе было больно, когда ты ушибся?»; «Ты взяла без спросу игрушку у Тани, она будет по ней скучать. Представь, как бы ты расстроилась, если бы потеряла свою любимую куклу».

Конечно, иногда для того, чтобы доступное ребенку понимание наступило, таких наказаний будет мало. Если ребенок достаточно взрослый, старше семи лет, и он совершил серьезный проступок, а тем более сознательно, не нужно ограничиваться только такими объяснениями.

Самое разумное отношение взрослого к большой провинности – не как к катастрофе, но как к беде, которая случилась из-за ошибки, неопытности, легкомыслия или общей нравственной незрелости. Для ребенка быть неопытным и недостаточно понимающим вполне естественно, но это не значит, что нужно махнуть на него рукой.

Важно, чтобы с вашей помощью он прочувствовал случившееся так же – как беду. Но иногда это удается детям только после осознания дурных последствий своего проступка. Причем последствий не только для обиженного, но и для него самого, а может быть, и для его близких.

Например, если десятилетний мальчик украл деньги у своего друга, его родителям приходится наравне с ним нести ответственность, сталкиваться со стыдом и осуждением. Если же он украл деньги у родителей и потратил их на развлечения, его родным предстоит месяц жить впроголодь. Время, проведенное всей семьей на гречневой каше, надолго запомнится ребенку и предотвратит воровство в будущем. Ведь дети могут попросту не понимать цену денег, они не видят, каким трудом те достаются, как и на что тратятся.

Психолог Людмила Петрановская рассказывает об одном из приемов, который помогает младшим школьникам, склонным к травле одноклассников, задуматься над своим поведением. Прием этот можно использовать, читая какую-нибудь сказку, например про «Гадкого утенка». Взрослым важно не только вызвать у ребенка сострадание к утенку, но вместе с ним обсуждать и судьбу нападающих на него: «Напомнив детям тот отрывок, в котором описана травля, можно сказать примерно следующее: „Обычно, читая эту сказку, мы думаем о главном герое, об утенке. Нам его жаль, мы за него переживаем. Но сейчас я хочу, чтобы мы подумали о вот этих курах и утках. С утенком-то все потом будет хорошо, он улетит с лебедями. А они? Они так и останутся тупыми и злыми, неспособными ни сочувствовать, ни летать. Когда в классе возникает похожая ситуация, каждому приходится определиться: кто он-то в этой истории. Среди вас есть желающие быть тупыми злобными курами? Каков ваш выбор?“»[22].

Таким образом ребенок сможет осмыслить происходящее как нечто такое, что касается лично его, а не только другого человека.

Если он уже достаточно взрослый, а провинность серьезная, нужно поставить его в такие условия, чтобы ему пришлось самому исправлять ситуацию. И роль наказания может выполнить искупление. Ведь часто бывает, что, только взявшись за исправление содеянного, мы осознаем, что натворили, и даем себе обещание впредь так не поступать. То же самое можно сказать о ребенке: нередко он начинает раскаиваться в совершенном только тогда, когда несет ответственность за свои проступки. Нести ответственность вовсе не означает терпеть упреки, весь смысл – в исправлении ситуации.

Очень важно, чтобы ребенок отвечал за свой проступок адресно. Вот пример неверного решения: родители возмещают украденные деньги пострадавшей семье, а затем наказывают ребенка, лишая его компьютерных игр. Будет лучше, если парень вернет деньги сам. В каких-то ситуациях это можно сделать вместе. Ребенок должен чувствовать, что вы на его стороне, вы поможете ему, но не станете делать что-то за него.

Но любое наказание имеет смысл только тогда, когда совершенное ребенком – действительно проступок. Конечно, прежде чем наказывать его, нужно разобраться, что произошло. Ведь иногда шаг, который кажется нам ужасным, на самом деле таковым не является.

Мне очень близок подход немецкого психолога и педагога Кристель Манске[23], которая считает, что любые поступки ребенка всегда имеют какой-то смысл для него и в важности этого смысла не нужно сомневаться. Мы должны стремиться раскрыть этот смысл, понять ребенка, прежде чем начинать его воспитывать. К сожалению, очень часто мы наказываем детей не за то, что на самом деле дурно, а за то, что вызывает нашу тревогу. Наказание, таким образом, становится выражением нашего страха.

Приведу самые простые примеры. Восьмилетний мальчик подрался, защищая друга или более слабого товарища, а дома его наказывают, чтобы он больше «не лез на рожон». Одиннадцатилетняя девочка прячет остатки обеда в карман и тайком кормит бездомных собак, хотя родители запрещают ей к ним даже подходить, ведь «они грязные и злые, смотри покусают».

Конечно, дети должны помнить о том, что они дороги своим родителям, и поэтому им не стоит безрассудно рисковать. Но, глядя на некоторых родителей, невольно думаешь, что в своих попытках уберечь ребенка от опасностей они попросту отнимают у него жизнь.

И еще один важный момент. Иногда за некрасивыми поступками ребенка стоят психологические проблемы, в которых очень важно разобраться. Эти проблемы вызывают какие-то сложные ситуации, например конфликт с учителем или одноклассниками. Или они могут быть связаны с неизбежными возрастными кризисами: первого года, трех, семи лет и, конечно же, подростковым кризисом, который, по мнению психологов, начинается сегодня уже с восьми-девяти лет. Бывает, что трудности ребенка связаны с какими-то непосильными для него переживаниями.

В то же время, как мы все хорошо знаем, большинство психологических проблем детей берет начало в семье, в отношениях с родителями, между родителями и т. д. Например, наказывать за грубость бессмысленно и нечестно, если ребенок видит, что папа или мама обходятся друг с другом таким же образом. Мы, конечно, должны показывать хороший пример нашим детям.

К сожалению, в этой книге мы не сможем разобрать тему отношений детей и родителей подробно, поэтому я с радостью отсылаю всех заинтересованных к замечательным, тонким и умным книгам. Их очень много, перечислю только те, что очень дороги мне: «как любить ребенка» Януша Корчака; «Каждый ребенок особенный. Иллюзия дефекта» Петра  Коломейцева и Кристель Манске; «Общаться с ребенком. Как?», «Продолжаем общаться с ребенком. Так?», «Самая важная книга для родителей» Юлии Гиппенрейтер.

Невротическая вина и церковная жизнь

Как уже говорилось, есть люди, которые испытывают хроническую вину по любому поводу, как будто целиком состоят из уязвимых мест. Они чувствуют себя глубоко виноватыми за то, что не смогли сдержать кашель в транспорте или на концерте. Оправдываются, если им приходится о чем-то просить близкого человека, даже если делают для него намного больше, а просьба пустяковая. Винятся, если просят вернуть данные в долг деньги, хотя сами остро в этих деньгах нуждаются. Иногда такие люди в прямом смысле не могут вздохнуть полной грудью без того, чтобы не подумать о том, что кому-то помешали.

Чаще всего за их плечами – тяжелый опыт отвержения со стороны сразу многих значимых людей. Иногда речь идет о долгом опыте: например, когда одноклассники превращают мальчика или девочку в изгоя. А кому-то достаточно одного или двух травматичных случаев. Особенно плохо, если этот опыт не был смягчен чьим-то участием и поддержкой.

Если такие люди решают принять Православие и воцерковиться (а это бывает нередко, ведь они ищут в религии поддержку, которой мучительно не хватает), им бывает очень трудно преодолеть свои тревоги и открыться живой встрече с Богом.

Особенности общения, которые мы, к сожалению, видим в некоторых храмах, могут спровоцировать неврозы даже у людей, не особенно зависимых от одобрительных оценок. Одергивание и осуждение, пренебрежительное отношение к тем, кто пришел в первый раз и не знает традиций и правил, – проблема известная и серьезная. Сталкиваясь с ней, я всегда вспоминаю поразительную историю, переданную одним священником:

«Владыка Антоний Сурожский рассказывал, как в одну из литургий вышел на проповедь и сказал такую вещь: «Вчера вечером на службу пришла женщина с ребенком. Она была в брюках и без платка. Кто-то из вас сделал ей замечание. Она ушла. Я не знаю, кто ей сделал замечание, но я приказываю этому человеку до конца своих дней молиться о ней и об этом ребенке, чтобы Господь их спас. Потому что из-за вас она может больше никогда не прийти в храм». Развернулся и ушел. Это была вся проповедь»[24].

В храме мы становимся особенно уязвимыми. Может быть, именно в стенах церкви мы как нигде нуждаемся в принятии, в том, чтобы нас не лишили любви, потому что для многих людей быть отвергнутым Церковью и Богом – почти одно и то же. Тогда даже малейшее неодобрение может переживаться очень болезненно и иной раз надолго, а то и навсегда отталкивает человека от Церкви.

«Один человек с детства помнил, как бабушка говорила ему: «Внучек, вот вырастешь ты большой, станет тебе на душе плохо – иди в храм, там тебе всегда хорошо будет.

Вырос человек. И стало ему жить как-то совсем невыносимо. Вспомнил он совет бабушки и пошел в храм. И тут к нему подходит человек: «Не так руки держишь!» Вторая подбегает: «Не там стоишь!» Третья ворчит: «Не так одет!» Сзади одергивают: «Неправильно крестишься!» А следом подошла одна женщина и говорит ему:

– Вы бы вышли из храма, купили себе книжку о том, как себя здесь вести нужно, потом бы и заходили.

Вышел человек из храма, сел на скамейку и горько заплакал. И вдруг слышит он голос:

– Что ты, дитя Мое, плачешь?

Поднял человек свое заплаканное лицо и увидел Христа. Говорит:

– Господи! Меня в храм не пускают!

Обнял его Господь:

– Не плачь, они и Меня туда не пускают.

Страх вместо совести

Духовная жизнь человека, склонного к повышенной тревожности, может быть связана со многими трудностями. Например, он многократно исповедуется в одном том же грехе, но грех повторяется и повторяется, и конца этому не видно.

Конечно, все мы грешны по самой своей природе, избавление от страсти очень редко происходит быстро и почти никогда – безболезненно. Но причины, по которым многие верующие приносят на исповедь один и тот же список, заключаются не только в этом. Дело в том, что многие из нас испытывают вовсе не подлинную, а невротическую вину. Бывает, что не совесть и ответственность гонят нас на исповедь, а тревога и страх.

Чтобы понять, что переживания пришедшего на исповедь человека – невротические, священникам требуется опыт, специальные знания, время и силы. Исповедующийся может говорить о том, что его мучает совесть, хотя совесть тут ни при чем. Вполне возможно, что его мучает тревога быть не принятым Богом, священником или даже самим собой, и он ждет от исповеди не самоизменения, а устранения этой тревоги, возвращения уверенности в том, что он снова нужен и любим. Священники поощряют выражение вины и раскаяния, но что стоит за этим выражением, чувствуют не всегда.

Иногда человек не перестает «грешить» потому, что его «грех» вовсе грехом не является. Например, женщина жалуется на то, что у нее не получается быть смиренной и кроткой женой, она обижается на мужа, гневается на него, не слушается. Но когда мы узнаем побольше о ситуации в семье, выясняется, что муж поступает с этой женщиной жестоко, и ее реакция – намного более естественная и здоровая, чем мнимое смирение, которое, к сожалению, нередко практикуется в неблагополучных семьях.

Гнев женщины в таком случае является не грехом, а способом самозащиты, тем, что сохраняет ее человеческое достоинство, а иногда и жизнь. Послушание мужу, который причиняет вред жене и собственным детям, очень далеко от святости, абсолютно безответственно и даже преступно по отношению к детям, которые войдут во взрослую жизнь с психологическими травмами.

Но бывает, конечно, что грех действительно совершен или совершается регулярно, прихожанин постоянно его исповедует, но ничего не меняется. Дело в том, что самоизменение, решение жить иначе, перестроить себя у взрослого человека, как и у ребенка, зачастую происходит только после настоящего осознания греха и причиненного им вреда. Оно приводит нас к нашим собственным ценностям, и именно это помогает больше не грешить.

Однако, немногие люди способны к высокому уровню осознанности. Твердое глубинное отношение к греху как к безусловному злу само по себе помогло бы нам бороться с ним. Пока этого нет, пока мы только боимся возмездия, грех будет повторяться, события подлинной вины не произойдет и невротическая вина останется частью нашей жизни.

Протоиерей Павел Великанов писал: «Когда я еще был „свежерукоположенным“ священником, то старался убеждать прихожан в крайней важности и необходимости тщательной подготовки к каждой исповеди, проверке совести по исповедным книгам, подробном составлении списка прегрешений с их последующей „сдачей“ батюшке, как бабушки говорят. Пока не столкнулся с совершенно неожиданным открытием: оказывается, в какой-то момент церковной жизни личности это „выворачивание“ души наизнанку становится настолько привычным делом, как для гимнаста – утренний шпагат.

Причем настоящий смысл этого открытия души духовнику бесконечно далек от действительного покаяния»[25].

Вспомним пример девушки, которая только после совершения серьезного, с ее точки зрения, проступка ощутила острую подлинную вину и смогла осознать свои настоящие ценности. Это пример того, как конфликт с навязанными нормами и теми, кто их предлагает, может помочь невротику понять, кто он и ради чего живет на самом деле.

Разумеется, этот путь – путь грубого нарушения норм – очень опасен. Но благие мотивы, толкающие людей на него, неоспоримы – это желание найти себя, прорваться к себе настоящему.

Те же самые мотивы, только в более скрытом виде, имеются и у человека, который сначала неискренне исповедует грех, затем ощущает униженность от необходимости лгать, а после повторяет проступок как бы назло, в отместку за свое унижение.

Более «умеренным» решением, помогающим разорвать этот порочный круг невроза, может стать для человека не конфронтация, а временный разрыв отношений с теми, кто навязывает моральные нормы, еще не выстраданные им самим. Этот разрыв необходим для полноценного осмысления, проверки и перепроверки своих собственных ценностей. По этой причине подростки могут отстраняться от родителей. А верующие – отдаляться от Церкви. Когда таинство исповеди, сердцевина духовной жизни, не исцеляет человека, а провоцирует на еще больший грех, лучше к этому таинству не прибегать. Церковь в такой ситуации уже не может стать посредницей между запутавшимся в себе человеком и Господом. Ведь, приходя в храм, человек видит не Бога, а свои тревоги.

Как мы уже говорили, в сложные времена переоценки ценностей лучше не оставаться наедине с самим собой. Можно и нужно искать помощи. Очень хорошо, если рядом окажется мудрый наставник, например, опытный священник или хороший психолог, который поможет не делать скоропалительных выводов, не принимать радикальных решений, а спокойно и по существу разобраться в происходящем.

Освобождение от самозащиты

Есть ситуации, когда любовь и сострадание (которое, в сущности, тоже является формой любви) могут многое в нас изменить, выявить подлинную вину и изгнать поддельную. Они выносят человека за пределы его самого, и тревога уходит, растворяется. Благодаря этому здоровая вина, до той поры вытесненная невротической виной или мнимым равнодушием, поднимается со дна души на поверхность – тайное становится явным. Причем это справедливо в отношении всякой любви – и любви по отношению к нам, и нашей собственной любви к кому-то.

Возможно, именно о таком случае из жизни протоиерея Александра Ельчанинова рассказывал митрополит  Антоний Сурожский:

«Много лет тому назад, в 1920-х годах, был съезд РСХД во Франции. Один бывший офицер пришел на исповедь к отцу Александру Ельчанинову, «Записки» которого вы можете еще и теперь читать, они были изданы. Он был один из самых светлых духовников эмиграции в ранние годы. Офицер исповедовался, но предварил свою исповедь тем, что сказал: «Я сознаю свою греховность умом, но ничего до моего сердца не доходит, я знаю, в чем я не прав, знаю, в чем я согрешил, знаю, что я недостоин ни себя, ни Бога, ни тех людей, которые меня любят и уважают, и не могу этого почувствовать». И отец Александр сделал нечто очень смелое. Он сказал: «Знаешь, не исповедуйся мне. Когда завтра утром мы соберемся на Литургию, ты выйдешь вперед и открыто всему съезду молодежи скажешь о том, что ты совершил в течение своей жизни». И этот человек настолько чувствовал, что ему нужна свобода, нужно вырваться из плена греха, что на следующее утро, когда все собрались, и молодежь, и люди менее молодые, составлявшие этот съезд, он вышел и объяснил, для чего он вышел вперед, и начал говорить. И его тогда поразило: он ожидал, что люди, слыша его исповедь, будут как-то сторониться его, отреагируют отрицательно, закроются, отвергнут его: «Как ты можешь быть таким, как ты смеешь быть в храме, как ты можешь быть в нашей среде, когда ты исповедуешься в таких страшных вещах!» И вместо этого он почувствовал такое сострадание, такую жалость, такую любовь, такую открытость, он почувствовал, что весь съезд, вместо того чтобы шарахнуться от его исповеди, открылся и открыл ему объятия своего сердца. И этот опыт на него так подействовал, что он разрыдался, и его покаяние исходило уже не из его ума, а из глубин сердца. Он стал новым человеком, потому что был принят состраданием и любовью других людей»[26].

Как мы уже сказали, это преобразование возможно не только тогда, когда любовь направлена на нас, но и в том случае, когда мы сами любим. Человек, уязвимый к критике, может забыть о себе, если его ошибка коснется очень важных для него ценностей, значимых для него людей, потрясет основы его жизни. Проблема личной защищенности на фоне этой встряски может попросту потерять свое значение. Человек как бы «забудет» о том, что ему нужно защищаться.

«Например, пятнадцатилетняя девочка-подросток отправилась на прогулку, пообещав родителям вернуться не позже десяти часов вечера. Но неожиданно она познакомилась с симпатичным молодым человеком, который пригласил ее в кафе. Новый друг оказался очень интересным, больше того, это был первый мальчик, всерьез обративший на нее внимание. И взволнованная девушка совершенно забыла о времени. Она опомнилась, только когда на часах был первый час ночи и родители уже сбились с ног в поисках дочери. Самой большой ошибкой было то, что она забыла взять с собой телефон. Девушка со всех ног бросилась домой. Увидев смертельно напуганных родителей, она испытала такое сильное чувство вины, что не обиделась ни на крики отца, ни на упреки плачущей матери. Она понимала, как сильно они переживали за нее, как боялись ее потерять, поэтому искренне попросила прощения. Более того, после этого случая она переосмыслила свои отношения с родителями, которые до сих пор были довольно сложными. Теперь за их требованиями и претензиями она смогла увидеть не самодурство, а тревогу за нее.

Самообвинения вместо вины: третий тип невротической вины

Бывает, что человек испытывает подлинную вину, но уклоняется от ее полного осознания, опасаясь последствий, которые она за собой повлечет. Ведь ему нужно будет что-то менять в себе и окружающем мире. Он подавляет вину, однако ее энергия никуда не исчезает. Она переходит на самого человека и становится разрушительной. Подавленная вина часто оборачивается переживанием бессмысленности существования, изоляции от окружающих, внутренней рассогласованностью. Иногда – самобичеванием и самообвинениями.

Человек вроде бы не отрекается от своей виновности, но этим формальным признанием все и заканчивается. Чем «удобны» самообвинения – они помогают и имитировать переживание подлинной вины (настоящее переживание при этом подавлено), и частично оправдывать совершенное. Человек может рассуждать так:

«Я себя и так виню, а это уже кое-что».

«Я плохой, не стоит требовать с меня чего-то большего».

«Я и так страдаю от самообвинений, что вам еще нужно?»

Человек избегает подлинной вины, однако он может имитировать некоторые ее этапы – например, раскаяние, искупление. Он показывает и другим, и часто самому себе, что не снимает с себя ответственности, и тем самым защищается от того, чтобы ее нести.

В невротической вине второго типа – например, в описанном раньше «гоголевском» случае – подлинной вины нет. Человек пытается, но не может до нее «дотянуться». А здесь подлинная вина есть, но она не допускается до полного осознания.

Поскольку человек переходит к самообвинениям, он внутренне раздваивается, разделяется надвое, на обвинителя и обвиняемого. Задача первого – ругать и винить, а не помогать изменению второго. «Критика» обвинителя изначально разрушительна. Обвиняемый, погруженный в эти пустые слова, ощущает себя лишь «плохим» – тем, от кого ничего не требуют и кому ничего не позволено, кроме как снова и снова признавать свою «плохость». Происходит серьезный внутренний конфликт, который не имеет разрешения. Простить себя, плохого, невозможно, поскольку что-то менять нельзя: опасно.

В таких переживаниях нет решимости. Более того, человек становится уязвимым для внешней критики в свой адрес, ведь она возвращает его к пониманию того, что одних самообвинений недостаточно.

Люди с такой невротической виной обращаются к психологу не так часто: втайне они опасаются, что это повлечет за собой вскрытие подлинной вины. Если кто-то из них все же решается работать со своими переживаниями, то нередко пытается манипулировать специалистом, надеясь в глубине души на «оправдательный приговор» из уст психолога. Чтобы не поддаваться самообману вместе с клиентом, специалисту приходится быть очень внимательным.

Подлинная вина не уйдет просто так: она будет требовать тех изменений, которые возможны в конкретной ситуации, даже если их непросто осуществить.

Самообвинения как сливной канал: четвертый тип невротической вины

Самообвинения могут защищать нас и от многих других чувств. Как правило, это острые негативные переживания: гнев, стыд и другие. Если у человека нет возможности их преодолеть, облегчить, куда-то выплеснуть, он чувствует ужасную тревогу и отчаяние. Иногда накал страстей достигает такой силы, что он оказывается на грани суицида.

Что остается делать? Человек может направить негативную энергию на кого-то из близких или посторонних людей, «подвернувшихся» под руку. Но если такой путь неприемлем или невозможен, энергия обращается на себя. Она воплощается в самоедстве и самообвинениях.

Самообвинения становятся тем «сливным каналом», куда можно «направить» многие мучительные переживания, разрывающие человека изнутри. Когда он уничижает, бичует себя, ему, как ни странно, становится легче.

Например, я злюсь на кого-то, а злость выразить не могу: страшно. Тогда я начинаю злиться на себя, обвиняя, например, в малодушии.

♦Еще один яркий пример такой подмены можно наблюдать в ситуации стыда. Стыд очень близок к невротической вине первого типа, и между ними существует лишь тонкая грань.

Знаменитый философ Жан-Поль Сартр писал, что стыд возникает под взглядом Другого: «Что имеет значение, так это наличие того, кто на тебя смотрит, и в чьих глазах ты подвергаешься оценке, и перед кем ты никогда не можешь быть целиком самим собой»[27].

Упрощая, стыд можно определить как переживание неловкости перед другим человеком или людьми (иногда даже воображаемыми) за то, что я – это я, за то, что я такой, какой я есть. Стыд, как правило, означает, что меня увидел тот, кто не может оценить меня по достоинству. Казалось бы, что тут страшного? Но беда в том, что я «заражаюсь» его видением меня. Чужой взгляд как бы «гипнотизирует», разоблачая, принижая, делая меня недостойным и для самого себя.

Появляется отвращение к себе, мучительный страх последствий, желание как можно скорее уйти из этой ситуации. И очень часто, особенно если уйти невозможно, мы можем принять решение отказаться от себя, надеть маску, солгать, чтобы любой ценой показать Другому, что он ошибся и на самом деле мы вовсе не такие, какими он нас увидел.

Потом человек может сожалеть о том, что смалодушничал, даже презирать себя. Но вспышка стыда похожа на приступ горячки: мы находимся в измененном состоянии сознания, и в этот момент нам бывает крайне трудно «собраться» и устоять.

«„Опустошающая дыра“ взгляда Другого высасывает то, кем я являюсь для себя, переопределяя меня через восприятие того, кто не является мной»[28], — писал все тот же Сартр.

Когда человек испытывает стыд, он словно перестает себе принадлежать – в этот момент он очень внушаем, им легко манипулировать. Плохо, если рядом окажется недоброжелатель или просто неосторожный в выражениях собеседник. Также в состоянии стыда человеку легко навязать вину. И даже если этого никто не сделает, мучительная невротическая вина, скорее всего, придет сама – как реакция на стыд и защита от него. Человек будет обвинять себя за то, что попал в нелепую ситуацию (а иногда еще и за то, что не справился с собой, отказался от себя). Даже если ничего особенного не произошло, ему будет казаться, что он совершил нечто ужасное.

Эту ситуацию очень тонко описывает Стефан Цвейг в своей книге «Нетерпение сердца»:

«Я подхожу к столу – музыка гремит совсем рядом – и склоняюсь перед девушкой, приглашая ее на танец. Изумленные, полные недоумения глаза смотрят на меня в упор, слова замирают на губах. Но она даже не шевельнулась, чтобы последовать за мной. Быть может, она меня не поняла? Я кланяюсь еще раз, шпоры тихонько звякают в такт моим словам: «Разрешите пригласить вас, фрейлейн?»

И тут происходит нечто чудовищное. Девушка, слегка наклонившаяся вперед, внезапно отшатывается, как от удара; ее бледные щеки вспыхивают ярким румянцем, губы, только что полуоткрытые, сжимаются, а глаза, неподвижно устремленные на меня, наполняются таким ужасом, какого мне еще никогда не приходилось видеть. <…> Вдруг у нее вырывается отчаянный, полузадушенный крик, и она разражается рыданиями.

<…> Я остолбенел от испуга. Что это, что же это такое? <…> Я же стою в полнейшем смятении, чувствуя, как у меня леденеют ноги, а воротничок тугой петлей сдавливает горло.

– Простите, – бормочу я еле слышно в пустоту.

<…> По-видимому, здесь никто еще ничего не заметил. Пары стремительно проносятся в вальсе, и я невольно хватаюсь за дверной косяк, до того все кружится у меня перед глазами. В чем же дело? Что я натворил? Боже мой, очевидно, за обедом я слишком много выпил и вот теперь, опьянев, сделал какую-нибудь глупость!

Вальс кончается, пары расходятся. Окружной начальник с поклоном отпускает Илону, и я тотчас же бросаюсь к ней и почти насильно отвожу изумленную девушку в сторону.

– Прошу вас, помогите мне! Ради всего святого, объясните, что случилось!

<…> Задыхаясь от волнения, я рассказываю ей все. И странно: глаза Илоны, как у той девушки, расширяются от ужаса, и она, разгневанная, нападает на меня:

– Вы с ума сошли!.. Разве вы не знаете?.. Неужели вы ничего не заметили?..

– Нет, – лепечу я, уничтоженный этим новым и столь же загадочным проявлением ужаса. – Что я должен был заметить?.. Я ничего не знаю. Ведь я впервые в этом доме.

– Неужели вы не видели, что Эдит… хромая… Не видели, что у нее искалечены ноги? Она и шагу ступить не может без костылей… А вы… вы гру… – она удерживает гневное слово, готовое сорваться, – вы пригласили бедняжку танцевать!.. О, какой кошмар! Я сейчас же бегу к ней!

– Нет, нет, – я в отчаянии хватаю Илону за руку, – одну минутку, только одну минуту! Постойте… Ради бога, извинитесь за меня перед ней. Не мог же я предполагать… Ведь я видел ее только за столом, да и то всего лишь секунду. Объясните ей, умоляю вас!..

Однако Илона, гневно сверкнув глазами, высвобождает руку и бежит в комнату. У меня перехватывает дыхание, я стою в дверях гостиной, заполненной непринужденно болтающими, смеющимися людьми, которые вдруг стали для меня невыносимыми. Все кружится, жужжит, гудит, а я думаю: «Еще пять минут, и все узнают, какой я болван». Пять минут – и насмешливые, негодующие взгляды со всех сторон будут ощупывать меня, а завтра, смакуемый тысячью уст, по городу пройдет слух о моей дикой выходке! Уже спозаранку молочницы разнесут его по всем кухням, а оттуда он расползется по домам, проникнет в кафе и присутственные места. Завтра же об этом узнают в полку.

Как в тумане, я вижу ее отца. Немного расстроенный (знает ли он уже?), Кекешфальва пересекает гостиную. Не направляется ли он ко мне? Нет, все что угодно, но только не встретиться с ним в эту минуту! Меня внезапно охватывает панический страх перед ним и перед всеми остальными. И, не сознавая, что делаю, я, спотыкаясь, бреду к двери, которая ведет в вестибюль, к выходу, вон из этого дьявольского дома.

<…> И вот я, сгорая от стыда, стою возле этого чужого, проклятого дома, подставив лицо ледяному ветру, и судорожно, как утопающий, хватаю ртом воздух.

С той злосчастной ошибки все и началось. Теперь, по прошествии многих лет, хладнокровно вспоминая нелепый случай, который положил начало роковому сцеплению событий, я должен признать, что, в сущности, впутался в эту историю по недоразумению; даже самый умный и бывалый человек мог допустить такую оплошность – пригласить на танец хромую девушку. Однако, поддавшись первому впечатлению, я тогда решил, что я не только круглый дурак, но и бессердечный грубиян, форменный злодей. Я чувствовал себя так, будто плеткой ударил ребенка. В конце концов, со всем этим еще можно было бы справиться, прояви я достаточно самообладания; но дело окончательно испортило то, что я – и это стало ясно сразу же, как только в лицо мне хлестнул первый порыв ледяного ветра, – просто убежал, как преступник, даже не попытавшись оправдаться.

Не могу описать, что творилось у меня на душе, пока я стоял около дома. <…> И чем сильнее я распалял свое воображение, тем больше сумасбродных мыслей лезло мне в голову. В те минуты мне казалось, что в сто раз легче нажать спусковой крючок револьвера, чем целыми днями испытывать адские муки беспомощного ожидания: известно ли уже однополчанам о моем позоре и не раздается ли за моей спиной насмешливый шепот? Ах, я слишком хорошо знал себя, знал, что у меня никогда не хватит сил устоять, если я сделаюсь мишенью для насмешек и дам повод злословию!»[29]

Почему некоторые люди особенно подвержены стыду? Как и в случае с хронической невротической виной первого и второго типа, им не хватает веры в собственную безусловную ценность.

Моя чужая ответственность: пятый вид невротической вины

Еще один вид невротической вины, который, к сожалению, часто встречается, – вина, вызванная неврозом ответственности. В этом случае, как и в случае с виной первого типа, человек берет на себя то, к чему не имеет никакого отношения. Но его мотивы совсем другие. Дело в том, что отдать ответственность другому – тому, кому она принадлежит на самом деле, – очень страшно. И тогда человек может забрать ее, «защищая» кого-то другого.

Такой человек, как правило, не боится обвинений, не страшится, что о нем подумают, будто он плохой и недостойный. Переживается такая «вина» бок о бок с отчаянным стремлением залатать дыры в ткани внешнего мира, которая рвется на глазах. Он может быть уверен, что без его стараний все рухнет.

Представьте себе отношения двух друзей, в которых нет равенства: один чаще дает, другой чаще получает. Первому приятно отдавать, второму приятно брать. Вроде бы все в порядке. И вот случается конфликт, в котором виноваты обе стороны. Началось с того, что первый сказал нечто обидное второму, второй расстроился и нагрубил в ответ. Друзья разошлись по углам, копят обиды друг на друга. Над отношениями нависла угроза.

Но довольно скоро второй друг начинает чувствовать, что это он виноват в произошедшем. Он, например, старше, мудрее, больше понимает, а может быть, ему легче приходилось в жизни. Игнорируя свою собственную обиду, которая никуда не делась, он приходит к первому другу и просит прощения за то, что не сдержался, не понял и вообще напрасно обиделся.

Иногда мы спешим взять полную ответственность в ситуациях, за которые ответственны оба, поскольку это избавляет нас от тревоги одиночества. Мы боимся лишиться отношений с человеком, которые дают нам много хорошего, например ощущение безопасности. Мы не хотим рисковать близостью с ним, даже если понимаем, что это несправедливо по отношению к себе и, возможно, в перспективе даже навредит общению.

Но если поделить ответственность честно и признать, что за ситуацию в большей степени отвечает мой друг, мне придется войти в сферу неопределенности. Я не знаю, будет ли он ее нести, захочет ли исправлять существующее положение вещей или оставит все как есть, а то и вовсе махнет рукой и откажется от общения со мной. Если я попытаюсь высказать ему свои претензии, то могу натолкнуться на непонимание, отстраненность или враждебность. Если я затаю «в душе некоторую грубость», это тоже может обернуться серьезным напряжением между нами. И то, и другое, и третье может или оборвать отношения, или сделать их напряженными, в любом случае – поставит их под угрозу, лишит меня чувства уверенности и безопасности.

Если виноват я, все представляется куда более понятным – ведь я хорошо знаю свои намерения, – поэтому взять вину на себя в некоторых ситуациях действительно более безопасно.

Такие ситуации нередки не только в дружбе, но и в отношениях мужчин и женщин, родителей и детей. Они свидетельствуют только о том, что мы не уверены в партнере, не доверяем ему, не можем на него опереться. И мы нередко надеемся, что доверие вырастет как-нибудь само собой, что рано или поздно все выстроится без особых рисков. Однако опыт показывает, что такого почти не бывает.

Только рискуя, только оставаясь открытыми и честными друг для друга, можно построить настоящую близость. Это означает в том числе и умение высказывать претензии и предъявлять требования, ибо дружба и любовь – это не только взаимные права, но и взаимные обязанности, без которых невозможны никакие долгие отношения.

Беда и парадокс состоят в том, что, не учась отдавать, ваш партнер не сможет дорожить вашими отношениями. Только отдавая, мы можем ощущать себя полноценными личностями, чувствовать себя живыми. Не в биологическом, а в духовном смысле.

Если мы, поспешив взять на себя ответственность, не даем человеку времени, чтобы как-то обдумать, переосмыслить наши отношения (не говоря уже о возможности пожертвовать чем-то), мы рано или поздно заметим, что он или скучает рядом с нами, или тоскует, или раздражается. В отношениях, в которых у него нет свободы, «задушенный» нашей ответственностью, он не может даже захотеть отдавать, он не чувствует себя живым, и они кажутся ему бессмысленными. В итоге, избегая опасности, избегая тревоги, связанной с этой опасностью, мы все равно рано или поздно с ней столкнемся.

Вот что писала по этому поводу уже знакомая нам Эмми ван Дорцен: «В то время как люди непрерывно делают попытки создать такой [безопасный] мир, наши усилия неизбежно пресекаются судьбой и непререкаемыми законами природы, которые действуют и вне, и внутри нас. До тех пор, пока эти законы действуют, не будет ни тотального контроля, ни, следовательно, бессмертия, ни полной определенности, ни спасения от тревоги. Из этого следует, что те люди, которые будут наиболее активно отрицать реалии жизни, почувствуют их воздействие сильнее, чем все остальные. Тем, кто бежит от тревоги внутренней, придется пережить свою внутреннюю застывшую тревогу еще более остро позднее.