Слева молот, справа серп

– Можно сказать и так.

– Гвидо, я как посмотрю, ты в последнее время странным каким-то стал.

– Обстоятельства.

– Главное, чтобы обстоятельства на сей раз с тобой злой шутки не сыграли.

Летом у возвышающихся над привокзальной площадью часами было особенно многолюдно. Юнцы с дешевыми букетами, собирающиеся в Юрмалу отпускники, доступные привокзальные барышни. Терпеливые граждане выстаивали длинную очередь к тележке с мороженым. Отважные покупали с лотка пахучие, лоснящиеся от жира беляши. Рома называл это игрой «отыщи мизинец». Малютка Джоки подошел вовремя. Пепельного цвета рубашка с коротким рукавом, бежевые штаны, коричневые мокасины с замысловатой плетенкой. На этот раз «дипломат» был без проволоки. На плече болталась спортивная сумка синего дерматина с надписью «Rally». Андрей немного припозднился. До отправления поезда оставалось время, и троица направилась в кафе «Стометровка» – длинное, узкое помещение с шестью расположенными в ряд барными стойками.

– Круизу под названием «Один раз в год сады цветут» дан старт, – провозгласил Малютка.

– Главное, чтобы финиш удался, – понадеялся Рома.

Марьин промолчал. Он клятвенно обещал Свете провести время без приключений, отлично понимая, что это невозможно. Выпив по сто граммов бальзама с кофе, друзья вышли на перрон. Потные оркестранты играли «не кочегары мы, не плотники». Активный мальчик лет восьми, дергая маму за руку, спрашивал, не началась ли война. Малютка Джоки погладил ребенка по стриженой «лесенкой» голове. Отеческим тоном произнес:

– Это не война, малыш. Это начало подвига. Большого подвига в битве за урожай.

– А почему вы не в форме для битвы, дядя?

– Как раз сейчас я в форме. В самой что ни на есть лучшей форме. Как и твоя красивая мамочка.

Мило улыбнувшись, мамаша поймала сальный взгляд Малютки.

Под звуки меди хмурые грузчики толкали перед собой тележки, груженные спецпровизией. Ящики с бальзамом, водкой, вином и пивом. Короба с консервами, лотки с миногой, угрем и мясными деликатесами. Бронзовые тушки копченых куриц в этом ряду выглядели вполне заурядно. У бетонного столба с надписями «Zorro» и «Аэрофлот Монике в рот» стояла шеренга недовольных пионеров. Вожатая требовала улыбок и огонька в глазах.

За играющим глянцем локомотивом выстроилось четыре вагона. Первый – для партийного и заводского руководства. Новенький – в окнах голубые занавесочки с рюшами. Чрево второго поглощало еду из сновидений среднестатистического обывателя. У его железных ступенек стоял Гвидо Шнапсте и сверял по накладной количество продуктов. В третий, купейный, грузили аппаратуру телевизионщики, карабкался пишущий люд. Четвертый вагон был плацкартными. Его полки предназначались для живой Доски почета, а именно для инженерно-технических работников завода «ВЭФ».

Оркестранты заиграли универсальную для всех событий композицию «Прощание славянки». Прикурив от сигареты Хузина, Малютка Джоки начал пританцовывать, размахивая ладошками на манер дирижера. Завидев группу товарищей в строгих костюмах, принял стойку «смирно». Вышагивай эти люди по перрону даже голышом, в них все равно без труда можно было бы угадать аппаратчиков. Походка и взгляды копировали персонажей кинематографических агиток. Один из товарищей нес в руках зачехленный аккордеон. Усталые пионеры взметнули руки в приветствии. Выдав речевку, выполнили команду «направо» и двинулись к выходу с перрона. В хвосте процессии партийцев бодро вышагивал главный редактор газеты «Сельская жизнь» Айгар Калвитис. Рома сплюнул на мягкий от жары асфальт:

– Этот безразмерный хавроний весь провиант сожрет.

– Не переживай, Ромка, – успокоил Малютка Джоки. – Хватит всем.

– А кто имеет доступ к железнодорожным закромам родины? – поинтересовался Марьин.

– Товарищи, которые только что обдали нас запахом французских одеколонов, и журналисты, – ответил Малютка.

– А бойцы из отдела ИТР?

– Им не положено.

– Теперь понятно, почему их загнали в последний вагон и отрезали пути к сказочным яствам. Я, конечно, не против, но… Но какая несправедливость, Джоки! – воскликнул Роман. – Я об этих несчастных людях, втиснутых в аббревиатуру ИТР. Бедолаги целыми днями околачивают хером стены флагмана советской радиоэлектроники. От безделья их физиономии стали так же безжизненны, как фотографии, висящие на Доске почета. Два раза в месяц они подходят к окошечку кассы, не понимая, за что им, собственно, платят деньги. И вот им выпал шанс поработать. Не на крохотном дачном участке, половину которого занимает выгребной сортир, а в чудном яблоневом саду. Им выпал шанс, а одновременно и честь, быть хоть чем-то полезным стране. А их поселили в плацкартный вагон, да еще и отрезали путь к настоящему Эдему на колесах. И придется им под водку давиться вареными курами, яйцами и бутербродами с зельцем. Кстати, Малютка… А где мы будем жить в Лимбажи?

– Рома, хватит. Хватит этих длинных и никчемных монологов. Если ты так переживаешь за людей из ИТР – можешь с ними делиться. А жить мы будем в поезде.

– То есть как в поезде? – удивился Марьин.

– А в чем, собственно, неудобство?

– Еще какое неудобство. Две ночи три человека должны провести в ограниченном пространстве. А духота усиливает запахи, – возмущался Андрей.

– Главное – не спать на верхней полке, – посоветовал Рома. – Все амбре будет подниматься под потолок. Так что жребий со спичками неизбежен.

С каждой минутой на перроне становилось все больше пребывающих в состоянии бездумного возбуждения людей. Не соображающие, что происходит, дети. Женщины с буклями и цветами, провожающие отцов семейств. Диктор по вокзалу с выражением читала здравицы во славу трудовых подвигов на всех фронтах.

– Вот житуха, а! Что ни день, то сражение, – заметил Хузин. – А потом говорят, что много пьем. Мы не пьем, а славим победы.

– А вот интересно, на каком месте идет СССР по количеству алкашей на душу населения? – поддержал друга Марьин. – Думаю, что в первую пятерку мы точно входим. А может, и вообще в лидерах. Просто руководство страны об этом из скромности умалчивает.

Малютка Джоки нахмурился:

– Только вот не нужно этих разговоров в поезде вести. А не то и для меня, и для вас сбор яблок может стать основной профессией.

Машинист дал протяжный гудок. Яркая женщина в расклешенных брюках и босоножках на пробке кричала Юре, чтобы он обязательно позвонил и не злоупотреблял. Рядом стояла девочка в закаканной голубем блузке. Из-за ушей торчали неестественно прямые косички. Малышка посылала отцу воздушные поцелуи. Медь зазвучала торжественнее, и поезд медленно тронулся. За окнами показалось самое мрачное строение в городе – здание Центральной тюрьмы. Бурый с выщерблинами кирпич, ряды колючей проволоки. Прильнув к узким зарешеченным оконцам, составу махали зэки. Пассажиры московского и ленинградского направлений с любопытством и страхом смотрели на древний острог. Многие видели в его силуэтах немое предупреждение.

– О чем задумался, Ромка? – поинтересовался Малютка.

– Да так… У меня сын друга там под следствием сидит.

– За что скрутили?

– За непреднамеренное убийство.

– Меня эта формулировка всегда удивляла. Кого отправили к Богу?

– Бабульку. Поддали компашкой и рванули в Юрмалу. В хозяйственном купили дымовые шашки для борьбы с садовыми вредителями. Похулиганить удумали. Сошли в Майори, а там на вокзале туалет деревянный.

– Знаю. Зеленый такой. С ржавым гвоздем и нанизанными на него газетами.

– Ну вот. Смотрят, а в туалет какая-то бабулька зашла. Они чуток подождали и через щель под крышей дымовуху забросили. Крики, вопли; они – удирать. А поблизости как раз энтузиасты из добровольной народной дружины прогуливались. Ну, ребят и приняли.

– А убийство тут при чем?

– Они когда шашку кинули, божий одуванчик уже панталоны успела снять и присесть. А тут дым, шипение. От страха тетка вскочила, запуталась в панталонах – и головой о бетонную перегородку. Говорят, будь она в трусах – шансы выжить оказались бы выше. Нелепая смерть… А у нее еще и сын капитан второго ранга. Тот вообще грозился их кортиком порешить. В общем, впилят парню срок.

– Лишнее доказательство, что трусы не только сексуальнее, но и безопаснее панталон. А сколько лет идиотику? – спросил Джоки.

– Ну почему идиотику, Джоки? Восемнадцать ему.

– Рома… Я, ты, Андрюха. Все мы в детстве хулиганили. В дверь позвонить и убежать, снежок в открытое окно бросить, в сад какой залезть. Но женские сортиры дымовыми шашками забрасывать… По мне, он идиотик, угробивший ни в чем не повинную старушку. Ладно, пора обживать купе.

На укрытом белой скатеркой с кружевами столике стояли по две бутылки «Боржоми» и лимонада «Спридитис» («Мальчик-с-пальчик»). Над золотистым ободком фарфоровой вазочки возвышалась горка шоколадных конфет. Рядом – небольшая корзинка с мандаринами и печеньем. Динамик женским голосом рассказывал о достижениях завода «ВЭФ» и фантастических показателях лимбажских колхозников. Приглушив звук, Андрей начал распаковывать сумку. На нижней полке появился магнитофон «Весна», несколько кассет и кулек с бутербродами. Марьину тут же захотелось отдать их людям из ИТР. Над столом возвысилась бутылка «Московской», которую окружил походный набор рюмок. Рома взял со стола бутылку лимонада. С ухмылкой произнес:

– «Мальчик-с-пальчик». Прямо как про Гвидо. И чудачок с этикетки на него смахивает.

Андрей прыснул. Малютка Джоки сделал глаза удивленными:

– А в чем юмор? Я понял, что вы про этого несчастного официанта. Но я требую разъяснить шутку. Добавлю. Настоятельно требую после первой разъяснить шутку про официанта.

– Именно несчастного, Джоки! Именно несчастного официанта… Вот за него и выпьем, – предложил Рома.

– Так в чем несчастье гарсона, Ромка?

– В пенисе, Джоки. В мини-пенисе, который мы с Андрюхой решили удлинить…

Хузин был верен себе. Рассказывал в лицах. Иногда друга дополнял Андрей. На протяжении всего рассказа о страданиях Шнапсте Малютка Джоки заливался смехом. Хохотал он заразительно, изрядно похрюкивал.

– Он же вас, паяцев, под статью мог подвести. И кушали бы вы сейчас баланду. В одной камере с идиотиком, который дымовой шашкой вместо вредителей уничтожил ни в чем не повинную бабуленцию.

– Вот ты в роли нашего спасителя и выступил. Мы пообещали, что если Гвидо хорошо проявит себя в обслуживании высочайшего руководства, то его ждет головокружительный карьерный рост в общепите.

– Один рост вы ему уже пообещали. А карьера в общепите известная. Официант, завзалом, директор, тюрьма. Не всегда, но как правило.

Андрей поставил кассету с записями «Zodiac». Под электронные переливы синтезатора мелькали типичные латвийские пейзажи. Пашни, коровы, древние амбары, сложенные из поблескивающих на солнце валунов.

– А почему состав идет так медленно? – поинтересовался Марьин.

– Хуторяне и лоси должны внимательно прочесть название поезда, – пояснил Рома.

Малютка налил по второй. В дверном проеме появилась миловидная женщина. Черноволосая, фигуристая, зеленые глаза со смешинкой. Взгляд Джоки тут же сфокусировался над расстегнутой пуговицей вельветового халата. Грудь незнакомки пошло манила. Рома, наклонив голову, рассматривал точеные ножки и аккуратный педикюр.

– У соседей не найдется спичек?

– Только в обмен на имя, – предложил Андрей.

– Кристина.

Джоки прильнул к ручке девушки. Рома еле заметно кивнул. Пообещав вернуть коробок, Кристина удалилась. Марьин выглянул в коридор и, качая головой, по слогам произнес:

– Какое филе… А как она им виляет…

– Там не только филе. Там все на месте! – согласился Малютка. – А ты на глаза ее посмотри. Как у моей покойной таксы в период течки.

– Это я заметил. Она с подругой курить пошла. Подруга тоже хороша. И как мы их на перроне не заметили?! – удивился Андрей.

Рома криво усмехнулся:

– Это вы их не заметили. Кристина Пузанкина. Родители, когда имя давали, хотели накладку с фамилией исправить. Она – корреспондент заводской многотиражки «ВЭФ». Журналистка-многостаночница…

– Да, много ума не надобно, чтобы там писать, – ушел в критику Малютка. – Только фамилии меняй: «Вчера злостный нарушитель трудовой дисциплины Херякин вновь подвел коллектив… Сегодня лучший фрезеровщик пятого цеха Пиздюкиньш в очередной раз превысил… Завтра известная своими трудовыми достижениями паяльщица Мандюкова обещала перевыполнить…» Вот и вся журналистика. А ты, Ромка, я чую, и с ней успел покувыркаться.

– С ней – нет. С ее подругой было. Но не с той, что сейчас курить пошла.

– Так, может, групповичок соорудим, товарищи журналисты? – воспрял Джоки.

– Джоки… Групповик в купе?! Это уже не секс, а железнодорожная эквилибристика.

– Все зависит от настроения. У меня в сидячей ванне разок получилось. Правда, стоя.

– Сидячая ванна, горбатый «запорожец», будильники, которые не звонят… Как с этим жить без водки? – потянуло на философию Хузина.

Обслуживать знаменитостей Гвидо доводилось. Дома хранились автографы известных актеров. Фотографии с Расулом Гамзатовым и Валентиной Терешковой стояли в рамочках на полках секции. Эти снимки Шнапсте почитал за семейные реликвии. Подносил он блюда и важным товарищам из Москвы. Но в командировки и на обслуживание правительственных банкетов Гвидо не отправляли ни разу.

И все же официанта не покидало чувство легкой тревоги. Особенно после того, как увидел он кошмарный сон. Гвидо снилось, будто скачет он на коне. И конь не гнедой, не вороной, а в яблоках. На голове воина Шнапсте буденовка с большой красной звездой, а на плечах черная бурка. Но вместо погон – эполеты с золотой бахромой и аксельбант на груди. Где-то вдалеке слышны залпы орудий, горизонт разрисован всполохами от взрывов. Но Гвидо несется вперед, не ведая страха. И вдруг из-за пригорка появляется конный отряд. В его рядах и кавалеристы с пиками, и белогвардейцы с шашками, и гуроны с томагавками и луками. Но Гвидо не сворачивает с пути. Наоборот, он пришпоривает скакуна и мчится навстречу опасности. Врезается в гущу вражеской силы, и от взмахов руки его валятся на землю противники. А некоторые с исполненными страхом глазами сами разворачивают лошадей или каменеют от ужаса. И тут видит Гвидо, что в руках у него не шашка, не сабля, а огромный, размером с булаву, член с шипами. А еще видит, что подмога вдали появилась. Боясь осрамиться, пускает всадник коня галопом и сигает с обрыва в бурную реку. На этом моменте Шнапсте проснулся от собственного крика и тут же заглянул под одеяло.

Про сон Гвидо вспомнил после того, как узнал, что «Поезд дружбы» едет помогать сборщикам яблок. Конь был тоже в яблоках, а вместе с официантом поедут те, кого он считал врагами.

Интерьер вагона Шнапсте поразил. В голове СВ располагалась просторная кухня с удобной плитой, вытяжкой, большим столом и посудными шкафами. Полки двухместных купе были обиты дорогой материей. Ворсинки ковровой дорожки, постеленной в коридоре, блестели. Пространства между окон занимали небольшие акварели в деревянных рамочках, а плафоны светильников матового стекла украшали золотистые лепестки. В голове Гвидо пронеслась знакомая миллионам советских людей мысль: «И ведь живут же некоторые…» Тонкий голосок души добавил: «суки». В напарницы Шнапсте подобрали официантку ресторана «Сените» Ингу – длинноногую блондинку с узкой талией и внешностью дефицитной гэдээровской куклы.

Раздался короткий гудок. Состав начал медленно притормаживать у вокзала городка Огре. Громкоговоритель, как и на про́водах, приветствовал, штамповал бравые лозунги, заглядывал в светлое будущее. Только голос был мужским и с латышским акцентом. Оркестра на перроне не наблюдалось. Местных пионеров решили не мучить. Явно подвыпивший старлей неуверенным движением отдал честь и широко улыбнулся. Согбенная бабулька радостно помахала клюкой, ощерившись желтыми зубами.

– Дурной знак, – с грустью проговорил Хузин.

– Где дурной знак? – спросил Малютка.

– Вон. Бабка клюкой помахала. А это дурной знак.

– Как ни манила эта поездка, но вся она и есть сплошной дурной знак, – поддержал Андрей Рому. – Вся она соткана из соблазнов и грехов, о которых говорил Шиндельман. Несколько шагов – и попадаешь в рог изобилия с приделанными к нему железнодорожными осями. Пойло, халявные деликатесы… Еще ближе – девушки, готовые совокупляться ночи напролет. А впереди ждут сборщицы антоновки и ранета. И двое суток полной свободы и бесконтрольности.

– Лицемеры и клоуны! Ваши коллеги могут лишь мечтать о таком презенте! Несчастные люди, морально забитые женами, детьми, тещами и начальством. Они только ищут повода вырваться на свободу! – возмущался Малютка. – Дурной знак… Когда это помахивание клюкой или костылем было дурным знаком, Ром?

– Для меня было и будет. Иду как-то по улице, а на тротуаре противоположной стороны соседка тетя Агния. В одной руке тяжеленная авоська. Ну, молоко там, картошка, порошок стиральный. А в другой руке клюка. Она машет ею и кричит: «Ромочка, милок, подсобил бы старухе немощной!» Я бегом через дорогу. Дотащил груз прямо до двери. Она в благодарности ударилась, обещала, что Бог никогда не забудет меня и моих близких. Ага… Не забыл. Вечером того же дня меня бросила Юля.

– С которой ты прожил ровно неделю, – подытожил Марьин.

Малютка наполнил рюмки:

– За добрый знак в лице Кристины Пузанкиной, попросившей спички.

В дверях купе возник средних лет мужчина. Один из тех, что благоухали парфюмом, гордо вышагивая по перрону. Малютка тут же вскочил и с подобострастной улыбкой протянул потную ладонь. Марьин с Хузиным привстали, робко кивнув головами. Бросив взгляд на столик, гость неодобрительно покачал головой:

– Рановато… Рановато начинаем, товарищи.

– Андрей Витальевич, поверьте, всего-то по чуть-чуть. За добрую дорогу и успешную работу в райских кущах.

– Мы вообще народ не злоупотребляющий, – решил поддержать Малютку Рома. – Водку считаем если не врагом, то уж точно не другом.