Слева молот, справа серп

– А кем вы ее считаете? Не товарищем же, – быстро отреагировал незнакомец.

– Товаркой, – решил пошутить Марьин.

– Ну… пусть будет товаркой. Только хотелось бы, чтобы эта товарка не довела вас до состояния поросячьего визга. Поезд будут торжественно встречать на лимбажском вокзале. Надеюсь, ваш вид не огорчит жителей городка. И, как мне кажется, вы, товарищ Колодяжный, должны ехать в нашем вагоне.

Похожий инструктаж номенклатурщик провел со всеми пассажирами вагона. Телевизионщиков призвал быть особо бдительными. Чтобы фокус не потеряли.

– Просто умом повредиться, – Хузин выпил без тоста. – Едем на обычную попойку, замаскированную лозунгами под сбор яблок, а впечатление такое, что это бронепоезд, которого заждался погибающий отряд красноармейцев. Кто этот высоконравственный мудак, Джоки?

– Ответственный за пропаганду – Симодин Андрей Витальевич. «Мудак» – это ты мягковато про него. Видел, аккордеон холуи тащили? Вот на нем этот трезвенник нам еще сыграет. Он на меня, сучонок, вообще молиться должен. Поехали в Москву делегацией. Поселили нас в гостинице «Минск». А половину этажа, на котором мы проживали, отдали под ремонт. И одно крыло было полностью заставлено столами какими-то, тумбочками, этажерками. А этот пропагандист херов познакомился в кабаке с хорошенькой молдаваночкой. Я уже спать укладываться собрался, как вдруг слышу грохот, вопли душераздирающие. Выбегаю в коридор, мчусь на крики. А доносятся они аккурат из этих мебельных завалов. Картина была, я вам скажу, просто незабываемая. Он эту командировочную решил прямо на пыльном столе отодрать. А конструкции благодаря их резким колебательным движениям пошатнулись и грохнулись. Лежит этот пи. дюк Симодин, брюки приспущены, голая жопа потолок рассматривает. Под ним эта смуглянка блядовитая темпераментно трепыхается. А я же поначалу и не понял, что он в ней застрял, как спичка в пластилине. Тупо спрашиваю: «Что с вами случилось, Андрей Витальевич?» Он мычит. Пострадавшая на своем языке причитает. А ведь надо что-то предпринимать. Под угрозой будущее настоящего партийца. И мое, кстати, тоже. Честно? Первым желанием было схватить валяющуюся под ногами столешницу и что есть силы треснуть по его бледным ягодицам. Но я это желание в себе подавил.

– А вот я бы не подавил. Я бы врезал. И не раз. Это же такой искус! Голая попа бездельника и карьериста, его испуганное лицо. Сто процентов бы врезал.

– Вот в этом ты весь, Рома. И ехал бы потом в вагоне, где вместо занавесочек решетки. Я недорассказал. На шум горничная прибежала. Хорошо, с юмором оказалась тетка. Валентиной звали. Увидев этот «бутерброд», сначала глаза из орбит выкатила, потом ладошкой рот прикрыла и хихикать давай. Я ее в сторону отвел, сунул пятерик и говорю: «Валя, мне и самому смешно. Им больно, а нам смешно. Валентина, сжальтесь. Отыщите в этой гостинице хоть одного врача. А с меня бутылка бальзама, которую я родне привез. „Скорую“ в этом случае вызывать никак нельзя». Валентина – на поиски спасителя, а я эту парочку решил оттащить. Не дай бог, кто заметил бы. Вот это была сцена. Два раненых бойца полового фронта. Симодин от стыда ярче пожарной машины окрасился. Лепечет, мол, не забуду тебя, Йозеф ты мой дорогой. Человечище ты отважное и сердобольное. Через минут десять появилась Валя. А рядом с ней мужик здоровенный. Черный, как горилла, в спортивном костюме дорогом и с чемоданчиком. Оказалось, врач дагестанской команды по вольной борьбе. Я его глаза как увидел, думал, всех поубивает. И этого идиота с зажатым писюном, и меня, и молдаванку. А он молча раскрыл чемоданчик, достал шприц и укольчик молдаванке сделал. Бросил короткое «пиляти епаный» и ушел. Тиски раскрылись, довольный Симодин повалился на бок. Хорошо, сознание не потерял. Я его почти до утра водкой отпаивал. Он мне в любви клялся, обещал не забыть. Вот такая вот он сука. Сука и лицемер… Ладно, пойду я с начальством водки попью.

После визита Симодина Рома погрустнел. Все построено на лжи и страхе, которые так близки. Лгуны постоянно бояться разоблачения. Трусы безбожно лгут. Вся страна ходит строем, лжет и боится. Даже те, кто покидает ее навечно, используя легкую форму эмиграции. Это Юлик Вейс назвал уход в мир иной тяжелой формой. А потом уехал в Германию. И тоже врал. Говорил, как ему невыносимо плохо в Риге. Квартира, машина, дача в Юрмале, место в хозторге. Плохо?! Да просто шикарно! Юлика гнал страх. Страх перед возможной отправкой в зону. А он твердил о желании быть свободным духом. Трудится водителем в Дюссельдорфе, шлет сестре Вике посылки с джинсой и паровозиками для ее сына. Но продолжает лгать. В ФРГ ему много хуже, чем было в Союзе, а он пишет, как счастлив. Рабскую психологию быстро не вытравить. Нужны годы. Иногда и они не в помощь. Рома вспомнил одноклассника Сашу Боборыкина. Тот с детства слыл бунтарем. Закончил мореходку, начал ходить по Балтике на рыболовецкой посудине. Кораблик был недалеко от нейтральных вод, когда Сашка достал ракетницу и загнал весь экипаж в трюм. Двинул на Швецию. Боборыкина сгубило присущее многим советским людям разгильдяйство. К побегу он подготовился неважно. Не рассчитал количество солярки. Плавучая железяка встала. На горизонте замаячил катер погранохраны, а с ним и немалый срок. Сашке отгрузили десять лет строгача. Но он и в зоне не сломался.

Иногда и Рому посещали мысли об отъезде. Но вариант Боборыкина его не устраивал. Усмотрев в разделе «знакомства» несколько почти одинаковых объявлений, Рома задумался. «Молодая женщина, 30–62—168, познакомится для серьезных отношений с мужчиной 30–60 лет. Желательно евреем. Возможен переезд». По одному из таких объявлений Рома позвонил. Заплетающимся языком сказал, что у него в друзьях есть очень симпатичный еврей Боря Цейтлин, которого он может уступить за хорошие комиссионные. Хузина не поняли. Грубо послали. Рома подумал, а не написать ли объявление: «Молодой, интересный мужчина медленно погибает. Увезите меня отсюда куда подальше. Кубу и Северную Корею не предлагать».

– Долго ты еще будешь на деревья с умным видом любоваться?

– Андрюха, мне стало тоскливо. Эта амеба, Симодин, все настроение испохабил. Сижу вот и думаю. Может, свалить отсюда куда, а? В Штаты или в Германию, например.

– Полагаю, что этого делать не стоит. Ни тебе, ни мне.

– А вот почему? Объясни почему?

– Там нужно хорошо делать то, к чему мы с тобой плохо приучены, Рома. Там нужно работать. И мы не слесари, не токари, не плотники. Это им там себя найти легче. А мы журналисты, которые способны писать только на родном языке.

– Ну… Есть же альтернативные нашим, советским, изданиям. Есть радиостанции.

– А вот это уж точно не про меня. Как здесь ни херово, а в предатели записываться не собираюсь. Что касается газет и «вражеских голосов» – я пас.

– Ну да… Половину жизни врать здесь, чтобы оставшуюся ее половину врать там. Хотя… То на то и получается. Только географические координаты изменятся. И все же уехать мне хочется, Андрюша. Можно заявиться в пароходство, наняться моряком. А потом уйти в первое и последнее плавание.

– Рановато, думаю.

– Я про побег. У меня знакомый в пароходстве. Подсобит, если что. Другая жизнь, другие лица… Никакого тебе дефицита. Возьми этого бедолагу Шнапсте. Живи он в той же Голландии, давно бы увеличил себе хер вполне легальным способом и не знал бы горя.

– Мы бы и там нашли лазейку, чтобы в неприятности вляпаться. Продали бы какому-нибудь негру препарат для уменьшения хера. А вот интересно, Ром… Это правда, что у негров гениталии чуть ли не полметра? Валька Савин после поездки на Кубу рассказывал. Ему, конечно, верить себе дороже. Но говорит, что причиндалы у них просто огромадные.

– Андрюш, он что, совокуплялся там с неграми?

– При чем тут совокуплялся? На пляж ходил. И видел те самые радужные картины, которые ты Шнапсте расписывал. Про выпуклые плавки, взгляды женщин… А еще рассказывал, что от наших чернокожих друзей исходит очень специфический запах. В общем, после поездки на Кубу Валька стал таким же расистом, как и ты.

– Андрюша, если ты про случай с ходячим «рубероидом» – не надо.

Хузин опрокинул рюмку. Случай, о котором упомянул Марьин, он вспоминать не любил. В тот вечер решил побыть в одиночестве. Зашел в бар «Лира». Легкая музыка, красивые оконные витражи, атмосфера грусти. Через полчаса место напротив занял пьяненький негр.

– Здрьяйствуй! – проговорил африканец.

– И тебе здравствуй! – спокойно ответил Рома.

– Я хочу с тобой говорьить.

– А я не хочу. Извини, но настроения нет.

Баклажановый человек ярко блеснул улыбкой. Придвинул к себе Ромин коктейль, плюнул в него и рассмеялся. Рома тоже рассмеялся. Чуть привстав, впечатал в физиономию иностранного гостя мощнейший джеб. Плохо воспитанный собеседник с шумом грохнулся на спину, по-киношному задрав к потолку ноги. Роме удалось бежать. Бить можно было кого угодно. Кроме детей, стариков, женщин и негров. Нанести удар представителю вечно угнетаемой расы равносильно глумлению над вождями мирового пролетариата. Если за плюху в лицо соотечественника можно отделаться сутками или штрафом, то за удар товарища из дружественной страны грозил неминуемый срок. Рома взял отпуск за свой счет. В центре города не появлялся. Через несколько дней попросил Андрея сходить в «Лиру» и поинтересоваться обстановкой. Вышибала Нормунд хорошо знал обоих. Сказал, что переполох случился нешуточный. Допрашивали весь персонал, включая посудомоек. Простые обыватели негров не жаловали. В разговорах между собой называли не иначе как «черножопыми макаками». И поэтому все работники «Лиры» чуть ли не хором заявляли, что видели Хузина в заведении первый раз и не помнят, как он выглядит.

– Ром, у меня предложение, – перешел на другую тему Марьин. – Мы пока вроде как в состоянии, позволяющем вершить ратные подвиги. Давай отпишемся. Ты о самой поездке, а я интервью с председателем колхоза сделаю. Фамилию и регалии потом добью.

– Рядом девки, бутылка только наполовину выпита…

– Ром, у нас еще две ночи впереди и обратная дорога.

Хузин достал блокнот.

«День первый. В такие минуты чувствуешь особую гордость за нашу Родину. За наших тружеников, их достижения и подрастающую смену, готовую и дальше славить успехи великой страны. С первого перрона рижского Центрального вокзала отправляется „Поезд дружбы“ с десантом из руководящих работников пролетарского райкома партии и передовиков завода „ВЭФ“. Радостные оркестранты выдают первые аккорды „Прощания славянки“, с гордостью на лицах салютуют пионеры. Жены и дети машут улыбающимся отцам семейств. А в вагонах мы уже видим настоящее подтверждение лозунга: „Народ и партия едины!“ За одним столом – инженерно-технические работники и те, кто ведет нашу партию к новым свершениям. На скатерках появляется нехитрая снедь. Вареные курицы, яйца, огурцы, бутылки боржоми. Еще совсем немного – и этих людей ждет радушная встреча на вокзале городка Лимбажи, а потом два насыщенных трудовых дня в благоухающих яблоневых садах…»

Марьин задавал вопросы и сам же на них отвечал:

«Трудовому пути председателя лимбажского колхоза имени XXV съезда КПСС Яна Яновича Хуянова может позавидовать любой его коллега. Еще мальчишкой он бредил желанием стать полезным советскому сельскому хозяйству. Учился в школе, а после уроков бежал помогать старшим. Интервью с человеком интереснейшей судьбы мы и представляем вашему вниманию.

– Ян Янович, ваше хозяйство по праву считается одним из лучших в республике. В чем секрет успеха?

– Слагаемых много. Но прежде всего это направляющая рука партии, которая сплачивает наши ряды, позволяя добиться значимых успехов в деле сбора урожая.

– Рижский десант стал традицией. Что он для вас прежде всего?

– Прежде всего это рука. Рука помощи, без которой нам было бы трудно. Кажется, что два дня – это мало. Но за эти два дня наши шефы оказывают нам неоценимую помощь в сборе урожая яблочных культур…»

– Ром, а есть понятие «яблочные культуры»?

– Есть, Андрюша. Яблочная шамурла «Тайзелс» с бородатым алкашом в шляпе на этикетке. А еще кальвадос, который так любил Хемингуэй, но который нам попробовать, судя по всему, не суждено.

Когда до прибытия мини-состава в Лимбажи оставалось чуть более получаса, в купе зашел Малютка Джоки.

– Хе! А я думал, вы уже девушек окучиваете и ко второй полбанке приступили.

– Джоки, а мы решили байку сейчас написать. Неизвестно, в каком состоянии будем обратно возвращаться. И приезжаем аккурат к выходу Матвеича из отпуска.

– Правильно, Ромка. Но Матвеич вас все равно взгреет.

– А как обстановочка в святая святых? – спросил Марьин.

– Святая святых – это вагон с провизией, Андрюша. А в правительственной гостинице на колесах ничего особенного. Халдей ваш шустрит вовсю. Лебезит, улыбается. Симодин отвел меня в сторону и заговорщическим тоном сказал, что так было надо. Это он про инструктаж в плане поведения, гондон эдакий. Парочка партийных авангардистов уже изрядно весела. То есть все развивается строго в соответствии с канонами жанра.

Здание железнодорожного вокзала городка Лимбажи больше походило на игрушечный домик. Желтые стены, бурая черепица крыши. В свежевыкрашенных рамах блестели отдраенные стекла. На просторной площадке перед входом толпились встречающие. Репертуар местного оркестра не утомлял идейным подтекстом композиций. Музыканты играли веселенький марш. В центре пятачка вытянулась стойка с микрофоном. По бокам разместились колонки из местного Дома культуры и два вазона с цветами. Первым взял слово городской глава, товарищ Струпулис – высоченный мужчина с красным лицом и сизым носом. Хузин кивнул в сторону выступающего и вполголоса произнес:

– Наш человек, Андрюха. От загара и стыда так не краснеют.

– Но лицо доброе. А вот руки так, как у него, от волнения точно не дрожат.

Струпулис говорил о радости, показателях и новых прорывах. Микрофонную эстафету принял председатель пролетарского райкома партии Солодов. Сказал, что умножат и закрепят. За ним слово держали директор завода «ВЭФ» и главный по колхозному хозяйству.

– А вот интересно, хлеб с солью они уже выкатили, – ударился в размышления Андрей. – А что нужно поднести гостям по латышскому национальному обычаю?

– Поднос копченой салаки и ковш с домашней бормотухой, – нашелся Рома.

Малютка тяжело вздохнул:

– Ну что вы за суки, а? Я же просил оставить эти разговоры при себе.

– Джоки, мы всего лишь строим догадки. И делаем это вполголоса.

Малютка отошел в сторонку. После выступления партийно-колхозного официоза к микрофону засеменила высокая женщина в национальном латышском костюме. С радостью объявила о начале выступления детского танцевально ансамбля «Огненные ежики».

– Какой идиот им название придумывал? – не удержался Марьин.

– На этих землях издревле язычники жили. Первые поселения ливов именно здесь обнаружены. Зов предков. Все огненное. И главный тотем, и ежики, и вода, – пояснил Рома.

Сельские детишки задорно отплясывали под незамысловатый мотивчик. На лицах присутствующих застыло умиление. Исполнив два номера, запыхавшиеся танцоры раскланялись и скрылись за дверьми вокзала. Женщину в народном костюме сменил мужчина в дирижерском фраке.

– Господи, только не это, – взмолился Рома.

– Сюрреализм латвийской глубинки. Мужчина во фраке на железнодорожном вокзале. Это как ананасы в томатном соусе…

Разведя руки в стороны, хормейстер вскинул подбородок и объявил о начале выступления хора мальчиков «Селга». Выстроившись в два ряда, детишки огласили округу мелодичными завываниями. Андрей не унимался:

– Хор, наверное, в честь радиоприемника назвали. Поют так же хреново, как он вражеские голоса ловит.

– Они не поют, а воют. Просто нам с тобой не понять высокую эстетику таких песнопений. Помнишь, ко мне друзья из Еревана приезжали? Светкина подруга, Андра, та, что из консерватории, решила помочь с культурной программой. И повезла на Праздник песни…

– Помню, ты рассказывал. После третьей песни твои армянские друзья впали в состояние транса, а какой-то Гагик потом всю ночь этой Андре мстил. Рома, а пойдем-ка лучше в вагон. Кажется, это надолго.

Проходя по коридору, Хузин увидел Калвитиса. Главред «Сельской жизни» жадно вгрызался в бутерброд с ветчиной. Рома остановился и, немного подумав, обратился к жующему:

– Товарищ Калвитис, приятно кушать.

– Спасибо, – с трудом выговорил толстяк.

– Товарищ Калвитис, а вы знаете, что каждую секунду в странах Африки умирает несколько детей? Они пухнут от голода.

Едва не подавившись, Калвитис отер салфеткой поблескивающие от жира губы:

– А к чему вы это сейчас сказали?

– А к тому, что есть такое замечательное слово «солидарность». И если вы хоть денек побудете солидарны с голодающими детишками Нигера или Сомали, то значительно улучшите свое духовное и физическое здоровье.

– Хузин, кажется, так звучит ваша фамилия? А вы знаете, товарищ Хузин, сколько людей умирает ежедневно от пьянства и алкоголизма? И не в Африке.

Андрей оттащил Рому, когда тот пытался зайти в купе.

– Ром, ну хватит ерундой маяться! Ты же Малютку подставить можешь!

– Он мне категорически неприятен. Если я ему физиономию не отрихтую, буду считать наш вояж пустым и никчемным. Все отвратительно, все! И рожа, и фамилия дефекационная. И ест он мерзко.

– Рома, у нас проблемы. Много проблем. Обманутый официант с хером, который никогда не вырастет. Впереди рандеву с Матвеичем. Твой разлад с Зоей… Ром, пообещай мне, что Калвитиса не постигнет участь негра из «Лиры».

Хузин поклялся, что травмировать соседа по вагону не станет. Пока юные хористы испытывали терпение собравшихся на перроне, Рома с Андреем успели выпить по две рюмки. Пение стихло. Друзья вновь появились у импровизированной сцены. Малютка Джоки общался с интересной дамой. Возраст около полувекового, облачена в строгий костюм пиджак-юбка. Малютка, поддакивая, кивал головой. Пассажиры из вагона для привилегированных размещались в новеньком «Икарусе». Закончив беседу, Джоки подошел к Роме с Андреем.

– Джоки, что за сексуальная фурия, словам коей ты внимал? – поинтересовался Рома.

– Фурия отвечает в горкоме за культуру. Антонина Ульяновна Жмакина зовут.

– И в каком купе едет эта пышногрудая бестия?

– В четвертом. Почему спрашиваешь, Ром?

– Нравятся мне такие. В этом возрасте они стараются воплотить все свои тайные желания. Ты ее берешь во все числительные и знаменательные, а она между стонами отрывками из «Руслана и Людмилы» голосит.

– Рома, прекращай, Рома! Ты же меня под нож пустить можешь. Забудь о Жмакиной. Я сейчас обрисую дальнейшую программу. Товарищей повезут на банкет. Часть из них заночует в охотничьем домике для гостей. Остальные вернутся поздно. Я сказал, что остаюсь для поддержания порядка и дисциплины. Другие участники развлекательно-трудового турне могут знакомиться с местными достопримечательностями.

– Джоки, а какие в этом городишке могут быть достопримечательности?

– Ром, здесь население около десяти тысяч. Наверняка есть чем себя занять. В магазины заглянуть можно.

– Нафталином подышать?

– Почему? На периферии снабжение всегда лучше, чем в Риге. У меня знакомый с месяц назад заехал в какой-то городишко неподалеку от Елгавы. Зашел в сельпо за сигаретами, а там все в одном котле. Резиновые сапоги, килька в томатном соусе, погремушки с зелеными медведями и красными уточками. Смотрит, джинсы лежат «Wild Cat». Он подумал, галлюцинации. Спросил у продавщицы не по талонам ли и сколько пар в наличии. Оказалось, еще шесть осталось, и никаких талонов не надо. Он ей конфеты, шампусик – и в Ригу за деньгами. Через два дня полтыщи целковых чистого навара на карман.

– Еще одна байка а-ля ковер с великим Мао, – прокомментировал Рома. – Знаем-с. Про японские телевизоры шириной с сигаретную пачку, французские духи и выигрыши «Волги» в лотерее «Спринт» божьими одуванчиками на излете. Ладно, а на завтра какой распорядок?

– Завтра в девять за нами приедут автобусы и повезут в сады. А про джинсы – чистая правда.

– Хорошо. Пусть будет правда. И послезавтра в девять тоже приедут автобусы и тоже повезут в сады? – с недовольной интонацией спросил Марьин.