Помоги проекту - поделись книгой:
Рядом с начальником гидроузла Владимиром Геннадиевичем Кирсановым главный инженер Яхромского района Евгений Алексеевич Беляев. Поводов для беспокойства у них достаточно.
Стареет канал. Грядущий ремонтный период, как считает заместитель главного инженера Управления Л. Медведев, будет самый большой за историю канала и оценивается в 200 миллионов рублей. В числе объектов будут, конечно, и стенки камер, и смена створок шлюзовых ворот на более крепкие.
На шестом шлюзе кончается лестница подъема воды на водораздел. За верхними воротами шестого вода еще некоторое расстояние проходит в искусственных берегах и потом разливается все шире и шире. Вот она, отметка в 162 метра над уровнем моря, откуда волжская вода уже самотеком идет к Москве. Море, освещенное косыми лучами уходящего к закату солнца.
Все время кажется, что вода в Икшинском, Пестовском, Пяловском, Клязьминском водохранилищах с игривыми заливами и сужениями, с полуостровами, где лес наклоняется прямо к воде, — что вся эта бескрайняя вода является единым водным пространством, так не заметны искусственные русла, соединяющие их. И уж совсем озадачиваешься, когда узнаешь, что высота этого обводненного водораздела одинакова с уровнем Химкинского водохранилища в самой Москве.
Да, Тушинский и часть Ленинградского районов столицы по высоте — на волго-окском водоразделе. И выше межени реки Москвы у Строгина и Щукина на 32 метра.
Спуск судов из Химкинского водохранилища, подпираемого самой большой плотиной на канале, осуществляют два близко расположенных друг от друга шлюза — седьмой и восьмой. За нижними воротами восьмого — уже пойма Москвы-реки.
Химкинское водохранилище в отличие от верхних — тихих и безлюдных — наполнено гулом судов, которые швартуются здесь у красивого Северного речного вокзала, у грузового причала, где разгружаются баржи с песком. Снуют буксиры и лодки, на правом берегу — молодой парк, на левом, где вокзал, — парк Дружбы, уже старый и густой. Берега застроены, много высотных домов. Белеет на фоне леса в Покровском-Стрешневе красивое, современных форм здание. Словом, ощущается большой город, многолюдье. И тем не менее в водохранилище все еще ловится рыба, по берегам сидят упорные старые рыбаки, которым дальние поездки, пожалуй, трудны. Говорят, попадается…
Перед заградительными воротами седьмого шлюза направо, к реке Сходне, отходит глубокий деривационный канал длиной чуть больше километра. В конце его стоит небольшая распределительная башня, а за ней — крутой спуск в пойму речки Сходни. Внизу, невидная от канала, стоит ГЭС, оригинальнейшая по замыслу и работе: вода к ее турбинам сбрасывается из деривационного канала по двум крутонаклонным трубам длиной 180 метров и диаметром по 5,4 метра. Трубы эти… деревянные. Да, деревянные, собранные из клепок и стянутых, как бочка, железным бандажом из полос с гайками.
Деривационный канал невелик, берега его застроены. Летом в канале купаются жители Тушина, чуть ли не круглый год по незамерзшей воде плавают полуручные утки. Но эта ветвь большого канала является важным и очень своеобразным устройством. Руководит ГЭС на канале инженер Геннадий Иванович Захаров, внук и сын инженеров, которые посвятили жизнь гидро- и электротехнике.
— Деревянные трубы? Очень неплохо, — спокойно и с улыбкой говорит Геннадий Иванович, отвечая на вопрос.
— Надолго ли они, эти длинные бочки?
— Как вам сказать… Первая труба простояла сорок один год, другая — тридцать восемь. Потом стали подтекать. Ремонтировать? Вряд ли можно. Решили строить новые. И построили. Первую — в 1974–1976 годах, вторую — в 1978—1979-м. Как видите, и эти ничего, стоят. Только подрагивают, когда пускаем воду.
— И сейчас? — Я кладу ладонь на черную, просмоленную поверхность трубы, внушительно уходящей вверх, где здание преемника, но гула или дрожания не ощущаю.
— Сейчас турбины перекрыты. Но трубы под нагрузкой. С водой. Они всегда с водой. Иначе зимой перемерзнут. А с водой ничего, обходимся без утепления.
— Кто же их выдумал?
— О, это старая история! — Захаров смеется. — С Карелии началось, там есть маленькая ГЭС на Суне, где Кондопога. Металлические дороги, бетонные тяжелы и тоже дороги. Эти в самый раз.
Чувствую, что с деревянными трубами особая история. Для отдельного очерка о русской смекалке, о людях творческого ума. Договариваемся о встрече, прощаемся. И едем на шлюз номер семь.
Он недалеко, его башни стоят в густой зелени леса и городских посадок, они легки и красивы. Позади — большое Химкинское водохранилище, плотина уходит левее. Канал глубоко врезан в бугристую местность. Рядом улицы города, они заметно спускаются в сторону юга, к пойме Москвы-реки. Камеры шлюза просторны, ворота особенно мощны. Шлюз спускает воду сразу на 16 метров. Вода басовито гудит, вырываясь из донных отверстий.
Начальник гидроузла Сергей Николаевич Шевердяев, в лихо скошенной морской фуражке, с лицом молодого актера Крючкова, оглядывается на башню, по углам которой стоят бронзовые фигуры женщины с картой канала в руках и рабочего лицом к Москве-реке.
— Работа скульпторов Иодко Р. Р. и Тенита А. И. — Шевердяев перехватывает мой взгляд. — Как по-вашему?
Удовлетворенно киваю. Красиво и соразмерно сооружению, Все вокруг располагает к созерцанию: и здания со скульптурой, и разноцветная палитра осеннего леса, и клумбы, газоны по сторонам канала. Приятно, что на всех гидроузлах поддерживается опрятность и чистота.
На верхнем этаже башни вахту несет Наталья Константиновна Лавриненко. Большие окна обеспечивают хороший обзор во все стороны, воздух и здесь полон красок извне. Вокруг пультов — цветы в больших кадках. Отсюда хорошо смотрится лестница шлюзовых камер, спускающихся в пойму Москвы-реки.
Режим этого ключевого шлюза очень строгий. Старшина водолазной станции Евгений Васильевич Абрамов еженедельно осматривает все подводные механизмы камер и заградительных ворот.
Инженеры шлюза — почти все воспитанники Ленинградского института инженеров водного транспорта. Не новички на этом месте.
Верхний бьеф последнего на канале шлюза, номер восемь, который виден отсюда, походит на гигантское корыто, улегшееся вдоль улицы Свободы и над Волоколамским шоссе, над домами густонаселенного района. Камеры широки и длинны, они способны принять четыре — шесть судов сразу. Под этим корытом с водой и судами пролегает трехпутный туннедь Волоколамского шоссе. Никогда в нем не бывает сыро — вот что интересно! Тут же, почти рядом с восьмым шлюзом, стоит высокий старинный дом Управления каналом.
Башни восьмого шлюза мощные, как бастионы, светлооконные, трехэтажные, с ротондой поверху и с четырьмя якорями по углам. Эти башни далеко видны, они в сущности запирают канал. Дальше — река Москва.
На пульте дежурит инженер Владимир Сергеевич Самойлов, веселый широколицый молодой человек. Он прохаживается перед щитом, где то и дело вспыхивают разноцветные огоньки. Звучат короткие переговоры. Идет шлюзование, снизу поднимаются три судна, по другую сторону дожидаются прохода еще два. Опытный судопропускник-дежурный, как и Сергей Григорьевич Тулаев, умеет расставить в двухкамерных шлюзах сразу по нескольку судов. В южные окна помещения открывается широкая панорама зеленой поймы Москвы-реки, ее первая излучина, белое Строгино за мостом и дальняя перспектива Крылатского, приподнятого словно для удобства обозрения. Отсюда отлично смотрится арочный бетонный мост рижского направления железной дороги. Когда строили канал, дорогу пришлось несколько оттеснить к югу. И мост над каналом — легкая, цельная бетонная арка, гимн инженерному искусству — свободно повис над водой. Его автор — инженер Александр Семенович Бачелис.
…Медленно открываются нижние ворота, следует команда со шлюза, и разновеликие суда, соблюдая дистанцию, один за другим выходят из камеры в русло Москвы-реки на очередной волне волжской воды, которая входит сюда из шлюза, а чуть дальше и через деривационный канал вместе с водой речки Сходни.
Судам еще придется пройти девятый шлюз у Мневников, на спрямлении первой речной излучины, пройти пристань «Серебряный бор» — один из самых приятных уголков столицы. И перевести рукоятку «стоп» либо у Западного, либо у Южного порта Москвы, куда предназначены грузы в судовых трюмах. А волжская вода, по которой спустились суда, разольется по всей Москве-реке и невидимо для глаза поднимет уровень в бетонных ее берегах.
Разрезая воду, к шлюзу спешит грузовое судно. На носу его крупно написано: «Академик Веденеев». Не забыт! Но роль этого ученого в проектировании и строительстве водного пути так значительна, что хотелось бы видеть это имя не только на борту грузового судна…
Канал строили четыре года и восемь месяцев.
Стоимость, этого уникального сооружения, по масштабам гораздо большего, чем каналы Беломорско-Балтийский и даже Панамский, если учитывать специфику в НКВД труда, не так и велика — около двух миллиардов рублей в ценах 1937 года. По сложности сооружений канал имени Москвы, несомненно, стоит на первом месте. И по значимости для столицы — тоже.
Пресса мало писала и теперь мало пишет о канале. Это в общем-то понятно. Но до нас дошел многотомный отчет о технической стороне этого сооружения. И хотя в отчете нет имен собственно строителей, зато бессчетно повторяются имена вдохновителей и организаторов, едва ли не через страницу. Но как говорится, «все проходит» и время всех ставит на свое место. Что-то закрепляется, что-то фальшивое стирается, уходит из памяти людей. Остается само сооружение — канал, и многие из тех, кто его проектировал и строил.
Канал до 1947 года не имел собственного имени. В восемьсотлетний юбилей Москвы он стал называться именем Москвы. Хорошо! Подарок нашей столице.
Спустя полвека можно твердо сказать, что канал выполнил и продолжает выполнять возложенную на него роль: поставлять чистую воду для Москвы, служить хорошим водным путем, соединяющим столицу со всеми морями европейской части СССР. Канал стал еще и местом отличного отдыха и туризма для москвичей.
Заметим к слову, что никакой самый мудрый предвестник, никакое проектное бюро в тридцатые годы не могли предусмотреть такого стремительного роста супергорода, каким явилась Москва в послевоенные годы. Не удвоение, а чуть ли не утроение — ведь за восемь миллионов жителей было в ней к середине восьмидесятых годов!
Канал сегодня работает с полной нагрузкой. «Узким местом» во всей этой водной системе оказалось Иваньковское водохранилище. Объем воды в нем — несколько больше одного кубического километра — уже недостаточен для канала. Вот почему стали возникать новые проекты водоснабжения Москвы, среди них — недостаточно продуманный Ржевский гидроузел в Волговерховье.
Есть все основания не губить, не трогать природу уникального, неповторимого Северо-Запада России. Тем более что существуют и другие возможности выйти из трудного положения. Речь идет о создании на канале более мощных насосных станций, способных поднять больше воды. Канал пропустит, он имеет запас глубины и ширины. Быть может, следует подумать и о создании водопровода из Угличского водохранилища. Полвека назад мы не могли об этом думать, у нас не было развитого производства труб большого диаметра. Теперь такое производство существует и уже обеспечивает тысячекилометровые трассы для нефти и газа. А тут речь идет всего-то о 130 километрах водопровода… Без всякого ущерба для природы этого района, вдоль канала.
И тогда будет спасена родная земля на Верхней Волге, с которой так много связано у каждого русского… Мы более чем достаточно затопили в среднем и нижнем течении Волги хорошей, родящей земли. Не пора ли задуматься да прекратить подобные опасные игры?..
Сегодня можно сказать, что канал имени Москвы не нанес заметного ущерба природе. Более того, он украсил Подмосковье, придал самой столице статус города, прожившего уже полвека без забот о воде. И создал особенно приглядную и доступную всем зону отдыха в ближнем Подмосковье.
За это поклон и добрая память обо всех, кто строил канал, кто и сегодня работает на нем — от Иваньково до Перервы, ни на минуту не забывая о своей особенной роли в благоустройстве и спокойной жизни нашей столицы.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПОВЕСТИ
АЛЕКСАНДРА БАРКОВА
«К НЕВЕДОМЫМ ПЕРСИДСКИМ БЕРЕГАМ»
Александр Барков
К НЕВЕДОМЫМ
ПЕРСИДСКИМ БЕРЕГАМ
Профессор Императорской Академии наук Самуил Георг Готлиб Гмелин проснулся по обыкновению рано.
Чуть брезжил за окном рассвет, тлели и мигали бледные фонари на улицах, а профессор уже сидел за бюро, перебирал и просматривал бумаги, письма, книги — «Атлас Российский», «Описание земли Камчатки» академика С. П. Крашенинникова, «Оренбургскую топографию» П. И. Рычкова, труд шведского естествоиспытателя Карла Линнея «Виды растений»…
Письма, бумаги, книги — это судьбы людей. А вот и его судьба, его планы и надежды. Здесь тщательно описан маршрут будущей экспедиции: Петербург, Новгород, Валдай, Тверь, Москва, а затем Дон, Волга. И наконец, Астрахань, Каспий… Персия.
Однажды, когда Гмелина спросили о Персии, он полушутя, полусерьезно ответил:
— Хочу въявь увидеть восточную сказку!
Слушатели переглянулись.
Говорил и писал ученый сухо, и вдруг — «сказка».
А почему, впрочем, и не помечтать!
Гмелин встает, потирает озябшие руки. Подходит к окну. Какой-то мальчик, задрав нос кверху, рассматривает, как хмурый фонарщик гасит последний фонарь.
Неожиданно профессор улыбнулся: в сущности он такой же любопытный мальчишка, Персия для него — «волшебный фонарь». Вот если бы сказать почтенным мужам из академии такое:
— Господа! Персия — это волшебный фонарь. Если у фонаря открыть хрустальную дверцу и зажечь его, вы увидите чудеса.
Однако надо говорить по-иному:
— Я полагаю, среди всех областей, изученных и исследованных нами, Астрахань, Каспий, Персия, по моему суждению, не токмо изучены менее прочих, но даже до сего времени по-настоящему не обследованы. Государь наш Петр Великий немало сил и труда затратил, дабы прославить науку. Великая Северная экспедиция 1734–1743 годов составила опись морей и берегов северных государства нашего. Имена Беринга, Лаптевых, Челюскина на века сохранятся в памяти благодарных потомков. Думаю, и мы должны быть достойны их памяти.
«Достойны их памяти…» — ученый задумчиво смотрит на стопку книг на столе.
— Там-там, — выстукивает он мотив старой немецкой песни: —
— Там-там-там… блеск и радость…
А много ли радости было у него?
Труд, постоянный, неустанный труд. Один философ писал, что труд — радость, однако вдыхать аромат цветов, слушать музыку, пение птиц — тоже радость. Именно такой беспечной радости ему всегда не хватало.
Не раз его друзья говорили:
— Ты, безусловно, преуспел, Самуил. Так молод и уже профессор!
Ох уж эти благожелатели! Знали бы они, чего ему это стоило! Гмелин постоянно отказывался и от дружеских пирушек, и от прогулок за город, и от свиданий. Когда весной цвели акации и на вечерних балах, шурша крахмальными юбками, танцевали барышни, он до поздней ночи засиживался над книгами.
Там-там-там… толика славы. Он хотел, он мечтал стать знаменитым. И что же? Гмелин на мгновение насупил брови и вдруг озорно подмигнул своему отражению…
— И все-таки печалиться пока не стоит. Сын бедного тюбингенского лекаря стал в двадцать два года профессором университета. Тебя пригласили в Петербургскую Академию наук. А в скором времени ты собираешься в Персию изучать животный и растительный мир и «обращать внимание на все, что примечания достойно». Сегодня тебя примет императрица, чтобы лично дать высочайшее соизволение. Пройдет семь — десять лет, и ты будешь знаменит.
«Смотри, неужели это тот Гмелин? — станут говорить в гостиных. — Исследователь Персии? Примечательнейшая личность!»
Ученый кружится по комнате, хватает трость, начинает отчаянно фехтовать.
Противник ловок, силен, но Гмелин делает блестящий выпад, и тот падает ниц. Профессор поднимает опрокинутые стулья.
Утренний шум пугает слугу Прохора. Он вскакивает и никак не может понять, что произошло, ведь еще так рано, а в комнатах один барин. А барин с важностью расчесывает бакенбарды и ликует:
— Виват! Победа! Я еду на Кавказ!
«Батюшки, — вздыхает Прохор, — не свихнулся бы господин. День и ночь за книгами, вот ум за разум и зашел».
— Вы чайку с ромом попили бы. Никак горячка у вас?
— Что? Что ты сказал? — Гмелин вновь хватает трость, загоняет перепуганного слугу в угол и, чуть кольнув в живот, смеется:
— У меня не горячка, а хороший настроений!
От волнения профессор заикается, говорит неправильно:
— Сей день поутру мне надобно быть во дворце. Матушка-императрица меня принять желали…
Поделиться книгой: