Как работает мозг

Нечто прямо противоположное представляют собой исключительно яркие воспоминания об отдельных эпизодах прошлого, характерные, в частности, для посттравматического стрессового расстройства. Они также принимают форму отчетливых и правдоподобных спен, но их определяющее свойство составляет тот ужас, который они внушают. Это именно воспоминания, а не творения мозга. Иногда эти воспоминания фрагментарны, но иногда они точно воспроизводят событие, вызвавшее психологическую грдвму. Они отличаются от других галлюцинаций гсм, что связаны с памятью, записанной в миндалине, и несут полный заряд как сенсорных, так и эмоциональных ассоциаций. В отличие от других галлюцинации, человек обычно сознает, что они нереальны, но при этом ощущает их как нечто более реальное, чем сама реальность.

В зависимости от того, какую часть этого изображения наш мозг выбирает в качестве фона, а какую — в качестве фигур, мы видим здесь или кубок, или два лица. Если мы ожидаем увидеть именно лица, или именно кубок, то вначале мы, скорее всего, увидим именно это, и именно это будет нам преимущественно видеться в данном изображении.

Мигрень, эпилепсия и огромный набор препаратов могут вызывать изменения активности мозга, сопряженные с галлюцинациями. Некоторые из таких препаратов увеличивают или воспроизводят эффект возбуждающих нейромедиаторов, таких как дофамин, усиливая воображаемые ощущения до тех пор, пока они не становятся неотличимы от ощущений, вызываемых внешними стимулами. Другие подавляют отделы мозга, задействованные в проверке ощущений на связь с реальностью. Запрещенные психотропные вещества люди нередко жалуют именно за их способность вызывать галлюцинации, в то время как у психотропных веществ, используемых в медицине, галлюцинации обычно оказываются лишь нежелательным побочным эффектом.

Фантомные видения и звуки обычно возникают тогда, когда человек лишен нормального притока сенсорной информации извне. Именно поэтому у людей, полностью или частично лишившихся зрения или слуха, нередко начинаются галлюцинации. Кроме того, именно поэтому призраки чаще всего являются ночью. Когда внешние стимулы не занимают нашего внимания, мозг может выбрать тень в углу и вылепить из нее угрожающую фигуру, облачив в любую одежду, которая подвернется под руку в хранилищах памяти.

Почему это происходит? Наш мозг сформирован эволюцией, чтобы ощущая, сортируя и оформляя внешние стимулы, сделать так, чтобы никакая опасность не осталась незамеченной и никакая возможность не осталась упущенной. Он должен постоянно сохранять активность, и если обычный шумный поток сигналов извне пресекается, мозг отчаянно начинает искать что-либо, что может занять их место. В таких ситуациях он хватается за малейшие слуховые, зрительные или осязательные ощущения, усиливает их и оформляет как нечто осмысленное. Если же извне не поступает вообще ничего, мозг начинает развлекать сам себя.

Иллюзии

В июле 1985 года несколько девочек-подростков из Ирландии заявили, что видели, как двигалась статуя девы Марии. Статуя в городке Баллинспитл в графстве Корк заламывала руки, будто от горя. Другие также это видели. История, случившаяся в мертвый для СМИ сезон, была подхвачена. Не прошло и суток, как по меньшей мере сорок других статуй Святой Девы задвигались: они махали руками, благословляли, озирались по сторонам. В то лето более миллиона человек объявили, что видели эти чудеса. Знатоки предсказывали Второе пришествие28.

Теперь движущимися мадоннами никого не удивишь. После 1985 года сообщения о них стали появляться с завидной регулярностью. В этом нет ничего удивительного, потому что если смотреть на статую в подходящих условиях, вправду покажется, что она движется.

Найдите совершенно темное помещение и поместите в одном его конце пепельницу с зажженной сигаретой, а сами сядьте в другом конце и постарайтесь сконцентрироваться на кончике сигареты. Через некоторое время вы увидите, как он начнет двигаться. Похожего эффекта можно добиться, внимательно наблюдая за любым удаленным объектом, если он освещен и находится на темном фоне. Это явление называют автокинетическим эффектом. Он наблюдается всегда, когда глазные мышцы устают от напряжения, требуемого, чтобы удерживать взгляд на одной точке. В норме утомление этих мышц должно приводить к блужданию взгляда, поэтому, чтобы не отрываясь смотреть в одну точку, мозг посылает глазным мышцам целый поток “корректирующих” команд. Это такие же сигналы, которые он посылал бы, чтобы обеспечить движение глаз, если бы мышцы не были утомлены. Поэтому мозг интерпретирует эти сигналы как движения глаз, и светящаяся точка начинает восприниматься как движущийся объект, вызывая активацию нейронов в тех областях мозга, которые отвечают за регистрацию движений (особенно в зрительной зоне V₅). Божественное вмешательство здесь не требуется.

Прозрачный и реальный треугольники конструируются нашим мозгом по-разному и вразных его отделах.

Подобные иллюзии отличаются от галлюцинаций тем, что представляют собой ошибки восприятия и (или) конструкций мозга, моделирующих окружающий мир, в то время как галлюцинации — это ложные конструкции. Мир, как мы его воспринимаем, во многом иллюзорен (например, движущиеся картинки, которые мы видим, когда смотрим фильм, на самом деле состоят лишь из последовательности неподвижных кадров или сетки пульсирующих точек), но мы обычно замечаем подобные иллюзии лишь тогда, когда они бросаются в глаза или производят эффект, не оправдывающий наших ожиданий.

Некоторые иллюзии возникают в результате механических процессов. Например, светящийся ореол, остающийся перед глазами после выключения яркого света, связан с остаточными сигналами светочувствительных нейронов в сетчатке. Но есть и такие иллюзии, которые помогают нам разбираться в высших функциях мозга. То, что кажется ошибкой органов чувств, может быть ошибкой когнитивного аппарата. Иногда наблюдается и то, и другое, как в тех случаях, когда человеку кажется, что статуя Марии движется. На самом деле он просто долго смотрел в одну точку.

Когнитивные иллюзии возникают в связи с тем, что у нас в мозге полно предубеждений: привычных мыслей, “рефлекторных” эмоциональных реакций и машинального упорядочивания воспринимаемого. Все они сидят в нас так глубоко, что обычно мы не замечаем их, а если замечаем, то видим в них общие соображения здравого смысла или интуитивные предположения. В некоторой степени предубеждения изначально встроены в наш мозг. Как мы уже знаем, даже младенцам свойственно ожидать от некоторых объектов, что они будут вести себя именно так, а не иначе. Именно поэтому маленьких детей так увлекают игры, в которых предметы “исчезают”. Представление о том, что материальные объекты занимают определенный участок пространства и не могут просто дематериализоваться, в значительной степени продиктовано врожденными особенностями мозга.

Посмотрев на решетку Германа, вы увидите в местах пересечения белых линий серые пятнышки. Их появление вызвано физиологическим механизмом, характерным для нейронов сетчатки. Этот механизм называют латеральным торможением. Он проявляется в том, что светочувствительные клетки сетчатки, реагируя на свет, подавляют чувствительность соседних таких клеток. Когда изображение решетки проецируется на сетчатку, клетки, на которые проецируются места пересечений, оказываются окружены другими освещенными клетками сверху, снизу и с боков, а клетки, на которые проецируются другие участки белой решетки, — только сверху и снизу или только с боков.

Поэтому чувствительность тех клеток, на которые падает свет от пересечений, подавляется сильнее, чем тех, на которые падает свет от других участков белой решетки. В результате мы видим в местах пересечения линий темные пятнышки. Латеральное торможение помогает фокусникам скрывать некоторые детали своего оборудования. Например, чтобы скрыть подпорки, на которых держится “парящее” тело, фокусник может окружить его блестящими металлическими предметами, белой тканью, а подпорки и фон сделать черными. Яркий свет, отражаемый светлыми предметами, подавляет чувствительность соседних участков сетчатки, мешая нам различить темные подпорки, которые без ухищрений были бы заметны.

Такие изначально свойственные нам представления о мире полезны тем, что позволяют принимать быстрые решения и реагировать на воспринимаемое. В большинстве случаев они работают (поэтому-то они и возникли в ходе эволюции), но иногда играют с нами злые шутки. Возьмем, например, предубеждение, касающееся размера предметов. Когда мы видим два автомобиля, большой и крошечный, мы сразу полагаем, что большой ближе к нам. Нам не раз приходилось иметь дело с перспективой, и этот опыт отложился в мозге в виде нейронного пути, преобразующего “маленькие” и “большие” объекты в “далекие” и “близкие”. В начале этого пути нет “пункта проверки”, который позволил бы нам задаться вопросом, может ли крошечный автомобиль быть игрушкой. Если бы всякий раз, когда мы видим две машины разного размера, мозг проводил подобную проверку, это занимало бы столько времени, что нам никогда не удалось бы даже перейти улицу. Вместо этого, когда сигнал большой автомобиль — маленький автомобиль проходит через первичную зрительную кору и попадает в зрительные ассоциативные зоны, в мозге запускается анализатор перспективы. Мы так привыкли к тому, что он выдает правильные ответы, что когда выясняется, что на самом деле маленькая машина — это игрушка, мы испытываем некоторый шок.

Точно так же, когда мы видим изогнутый овальный объект, на который сверху падает свет, мозг автоматически интерпретирует его как лицо. Поскольку лица у нас выпуклые, а не вогнутые, мозг конструирует образ лица как выпуклого объекта — даже если на самом деле объект вогнутый. Если изменить освещение так, чтобы свет падал снизу, мозг перестает воспринимать его как лицо (предположительно потому, что лица обычно освещаются солнечным светом), и мы видим объект таким, какой он есть.

Предубеждения, лежащие в основе сенсорных иллюзий, обычно невинны. Миражи в пустыне могут оказываться жестокими шутками восприятия, но в наши дни из-за них редко гибнут люди. Фокусники умеют обманывать, используя знания о наших слепых пятнах и тому подобном, но обычно это делается с согласия публики. Такие иллюзии приносят немало пользы исследованиям, но каждому из нас не дает большой выгоды осознание механизмов, обеспечивающих фальсификацию данных, которые мозг получает от органов чувств.

Иное дело — предрассудки мышления. Иллюзии, создаваемые нашими ложными когнитивными конструктами, дурачат нас так, как не снилось ни одному фокуснику. Чисто когнитивные иллюзии, вызывающие нарушения восприятия, которые касаются идей, а не ощущений, могли возникнуть по той же причине, что и сенсорные иллюзии: они помогают нам действовать быстро и практично в ситуациях, требующих непростых решений. Но идеи — дело более тонкое, чем материальные объекты. Когда мы работаем с ними, исходя из предубеждений, мы просто напрашиваемся на неприятности.

Возьмем, к примеру, выводы, которые подсказывает “здравый смысл” в следующей ситуации. Вы один из присяжных на процессе, где человека судят за убийство. У стороны обвинения лишь одно доказательство: его ДНК совпадает с образцом ДНК, оставленной убийцей на теле жертвы. Вам сообщают, что вероятность совпадения данного образца с ДНК произвольно выбранного человека составляет один шанс на десять миллионов. Согласитесь ли вы признать подсудимого виновным? Скорее всего, да. Немало людей отправилось за решетку на основании подобных доказательств, в то время как присяжные, придя домой, засыпали спокойным сном, убежденные, что “статистически” обвиняемый должен был быть виновен.

Однако кажущаяся невероятность невиновности человека, сидящего на скамье подсудимых, в данном случае иллюзорна. Даже если обнаруженная последовательность ДНК встречается только у одного на десять миллионов человек в стране, население которой составляет, скажем, сто миллионов, это значит, что такая последовательность имеется приблизительно у десяти человек. Если бы все десятеро сидели на скамье подсудимых, разве у вас имелись бы основания выбрать именно “этого человека? Вспомним, что у стороны обвинения нет других доказательств. Следовательно, вероятность его виновности составляет всего одну десятую.

Эта иллюзия, как и многие сенсорные иллюзии, сохраняется даже тогда, когда мы замечаем ошибку. Наше предубеждение (в данном случае — презумпция виновности) сидит в нас так глубоко, что мы прилагаем все усилия, чтобы привести факты в соответствие с ним, а не чтобы привести свои убеждения в соответствие с фактами. Мы говорим себе: “Подозреваемый, наверное, не оказался бы на скамье подсудимых, если бы у полиции не было оснований его подозревать?”

Вогнутая сторона маски кажется выпуклой, если мы видим достаточно большую ее часть, чтобы мозг начал воспринимать ее как лицо. Если такая маска вращается, ее вогнутая часть, открываясь нашим глазам, в какой-то момент начинает выглядеть выпуклой и вращающейся в противоположную сторону. Это происходит оттого, что зона распознавания лиц “знает”, что лица выпуклые, и конструирует мысленный образ маски соответственно.

В далеком прошлом данное предубеждение, по-видимому, помогало людям выжить. В том запутанном мире было безопаснее исходить из виновности всякого, в отношении кого возникали подозрения. Забота о правах человека проявилась у нас гораздо позднее, не говоря уже о способности анализировать статистические данные. Более того, из примера видно, как легко бывает найти оправдание презумпции виновности. Мы знаем, что судебная система накладывает жесткие ограничения на доказательства, поэтому вероятно, что в пользу виновности обвиняемого говорят и другие доказательства, хотя они и считаются недопустимыми. Мы также знаем, что полицейские едва ли арестовали бы первого попавшегося. Поэтому мы принимаем решение, основываясь на предубеждениях, и подкрепляем свой выбор показной рационализацией.

Из этого следует, прежде всего, что в мире идей происходят изменения, и предубеждения, которые еще вчера были приемлемыми, сегодня могут оказаться неуместными. В случаях, подобных описанному, база данных ДНК всех людей позволит избавиться от одного из главных аргументов, помогающих рационализовать нашу презумпцию виновности. Такая база данных даст полиции возможность без труда сравнивать образцы ДНК. Поэтому вероятность того, что на скамье подсудимых окажется первый попавшийся, существенно уменьшится.

Когнитивные иллюзии, связанные со статистикой, приводят к ошибкам, которые дорого обходятся. Известны случаи, когда финансовый рынок обрушивался под тяжестью инстинктивных, иррациональных решений о купле и продаже. Многие решения о способах расходования общественных средств также основаны на ложных представлениях о статистике. Когнитивные иллюзии заставляют нас принимать меры предосторожности против ничтожных рисков и проявлять беспечность в отношении опасностей, вероятность столкнуться с которыми, напротив, весьма велика. Они заставляют нас тратить деньги на азартные игры и отказываться от разумных капиталовложений.

Рассмотрим методы, которыми пользуются люди, участвующие в Британской национальной лотерее. Игрок может выбрать шесть чисел от t до 49. Все знают, что вероятность выпадения любого из этих чисел одинакова. Тем не менее большинство “интуитивно” выбирает числа, разбросанные в этом промежутке с аккуратной равномерностью, обычно по одному на каждый десяток. Те немногие, кто не желает поддаваться данной иллюзии, часто выбирают, например, 1, 2, з, 4, 5 и 6 или 35, 36, 37, 38, 39 и 40. На самом деле любая из этих комбинаций имеет такие же шансы, что и любая другая, но оба метода сильно уменьшают шансы на выигрыш крупного приза. Почему? Потому что если выигрышная комбинация оказывается указана несколькими участниками, деньги разделят между ними. Поэтому по-настоящему большой приз достается единственному выигравшему. Учитывая, как много людей старается выбрать “аккуратный” набор равномерно разбросанных чисел, шансы на то, что такую комбинацию выберет более чем один игрок, весьма велики. Идея выбрать 1, 2, 3, 4, 5 и 6 также многим приходит в голову. Поэтому лучшим выбором был бы необычный набор слегка, но криво скученных чисел, набор, выпадение которого было бы сложно вообразить.

Какое все это имеет отношение к устройству нашего мозга? Прямое. Эти и другие данные указывают на то, что мозг конструирует идеи, в том числе самые сложные из наших представлений, примерно так же, как он конструирует составляющие нашего сенсорного восприятия. Наши главные предубеждения (определяющие не что, а как мы думаем) задаются схемой расположения в мозге нейронов и связей между ними, значительная часть которой, по-видимому, закладывается еще до рождения.

Мы появляемся на свет с набором гипотез, который модифицируем лишь тогда, когда они вступают в противоречие с данными, получаемыми извне. Кроме того, мы все обладаем предвзятостью подтверждения — склонностью уделять больше внимания данным, которые подтверждают наши предубеждения, чем тем, которые им противоречат. Поэтому, например, когда мы узнаем горькие истины о людях, которыми хотим восхищаться, мы отбрасываем эти истины силой эмоций. Психологи из Университета Эмори продемонстрировали это на примере убежденных сторонников Демократической и Республиканской партий в ходе эксперимента, проводившегося во время трехмесячного периода, предшествовавшего президентским выборам 2004 года. Испытуемым сообщали о кандидате от своей партии сведения, которые, если бы они вели себя полностью рационально, заставили бы их по крайней мере усомниться в своем выборе. Во время ознакомления с этими сведениями мозг испытуемых сканировали с помощью ФМРТ. Области лобных долей, которые задействованы в рациональном мышлении, оставались неактивными. Повышенная активность наблюдалась в системе эмоциональных модулей, в том числе тех, которые активируются при возникновении огорчения, отвращения и внутреннего конфликта. Мозг сопротивлялся поступающей информации. Затем участников эксперимента просили прокомментировать то, что они узнали, и все сообщили, что их первоначальный выбор остался неизменным и что полученные ими сведения неважны или даже подтверждают их взгляды. Когда участники формулировали свои запутанные выводы, характер активности в мозге изменился. Теперь возбуждение наблюдалось в системе удовольствия. Похоже, мы не только находим способы отстоять свои предубеждения, но и вознаграждаем себя за это!29

Между механизмами возникновения иллюзий, в основе которых лежат высшие функции мозга, и иллюзий вроде тех, в результате которых вогнутый нос кажется нам выпуклым, есть существенная разница. Первые гораздо лучше поддаются сознательной обработке. Нам не избавиться от иллюзорных серых пятен в решетке Германа (см. стр. 132), но мы вполне можем что-то сделать с иллюзией презумпции виновности или аккуратно разбросанных номеров лотереи. Мы можем ограничивать свои политические предубеждения, заставлять себя рационально оценивать сведения, которые интуитивно хотелось бы отбросить.

Наши мысли меняют наши мысли. У нас есть возможность менять структуру и характер активности своего мозга — стоит только захотеть. И это поистине величайшее достижение нашего вида.

Реконструкция тетушки Мэгги Антониу Дамазью Профессор неврологии Медицинский колледж Университета Айовы Из книги “Ошибка Декарта”

Образы живых существ, предметов, событий, слов и предложений не хранятся у нас в мозге в виде факсимильных изображений. Если бы мозг был устроен как библиотека, нам давно перестало бы хватать полок, как это нередко бывает с библиотеками. Более того, хранение факсимильных изображений создавало бы серьезные проблемы с извлечением их из памяти. Всякий раз, когда мы вспоминаем тот или иной объект, лицо или сцену, наше сознание получает не точную репродукцию оригинала, а скорее его интерпретацию — заново реконструированную версию, которая с возрастом и опытом постепенно эволюционирует.

И все же все мы знаем, что можем вызывать из памяти приблизительные зрительные, звуковые или иные образы того, с чем некогда встречались. По-видимому, эти мысленные образы представляют собой мимолетные конструкции, остающиеся в сознании ненадолго. Хотя они и могут казаться нам точными копиями, на самом деле они неточны или неполны. Я подозреваю, что подробные мысленные образы возникают из кратковременной синхронной активации определенного характера нервной активности в основном тех же ранних отделов обработки сенсорной информации в коре больших полушарий, где активность соответствующего характера возникала в свое время при первоначальном восприятии припоминаемого образа.

Но как мы формируем эти пространственно упорядоченные отображения, необходимые для воспроизведения образов в памяти? Полагаю, эти недолговечные отображения конструируются под управлением нейронной активности иных отделов мозга, которые в прямом смысле командуют другими формами нейронной активности.

Эти отображения существуют в виде потенциальных форм нейронной активности в небольших ансамблях нейронов, которые я называю зонами конвергенции, определяемых нейронной активностью, имеющей в пределах такого ансамбля вполне четкие диспозиции. Диспозиционные отображения, связанные с припоминаемыми образами, были получены путем обучения, поэтому можно сказать, что это и есть воспоминание. Зоны конвергенции, активация диспозиционных отображений которых может приводить к возбуждению ранних отделов сенсорной коры головного мозга, вызывая у нас в сознании хранившиеся в памяти образы, распределены во всех ассоциативных зонах высшего порядка (в затылочных, височных, теменных и лобных долях больших полушарий), а также в базальных ганглиях и в структурах лимбической системы.

Такие диспозиционные отображения хранят в своем узком кругу синапсов не образ как таковой, а средства, позволяющие этот образ реконструировать. Если у вас в мозге есть диспозиционное отображение лица вашей тетушки Мэгги, то в этом отображении записан не ее портрет, а определенный план возбуждения нейронов, позволяющий запускать в ранних отделах зрительной коры создание приблизительной временной реконструкции лица тетушки Мэгги. Диспозиционные отображения, которые должны возбудиться более или менее одновременно для появления лица тетушки Мэгги перед мысленным взором, располагаются в нескольких ассоциативных зонах — как зрительных, так и более высокого порядка. Аналогичная схема работает и в слуховой системе.

Для данной реконструкции требуется не единственная скрытая формула. Тетушка Мэгги не сидит в каком-либо одном участке вашего головного мозга — она распределена по всему мозгу в виде многих диспозиционных отображений. Когда вы вспоминаете про тетушку Мэгги, она воссоздается в сознании только в тех или иных аспектах и только на тот промежуток времени, в течение которого вы конструируете в голове ее образ.

Глава шестая. Как преодолеть пропасть

Если клетки мозга каждого из нас приспособлены к тому, чтобы дотягиваться друг до друга, то сам мозг приспособлен для коммуникации с себе подобными. Наша способность интуитивно или посредством общения проникать в мысли других дает человеку уникальное преимущество над всеми животными. Она позволила нашему виду создать для себя систему высокоорганизованных обществ, которые мы называем цивилизацией, и осуществлять дела столь смелые, что результатом их оказываются изменения среды нашего обитания в глобальном масштабе. Язык дает нам возможность жонглировать идеями, а наше интуитивное знание мыслей и замыслов друг друга делает наши отношения сложными, тонкими и глубокими.

Развитие языка радикально изменило ландшафт мозга, приспособив под свои нужды обширные его участки, ранее использовавшиеся для движения и сенсорного восприятия. Одним из результатов этих изменений стала асимметрия, отличающая человеческий мозг от мозга любого другого животного.

Коммуникация — вовсе не роскошь. У большинства видов животных она просто необходима для выживания. Непрерывный обмен информацией между живыми существами проходит по большей части бессознательно. Из желез одного животного вылетают феромоны и достигают ноздрей другого, передавая сигналы о правах на территорию или готовности к спариванию. Рефлекторное подергивание ушей и вращение глаз без слов предупреждают других членов стада о приближении опасности. Сложный танец пчелы, задаваемый загадочным генетическим механизмом, указывает другим пчелам в улье, куда лететь на фуражировку.

Несомненно, некогда коммуникация живых существ сводилась к реакциям на изменения в поведении или внешнем виде друг друга, мало чем отличавшимся от реакций на другие внешние стимулы. Но животные, хорошо умевшие улавливать эти изменения, должны были приобретать существенные преимущества перед остальными. Тот, кто сумеет вовремя отреагировать на реакцию соседа, вызванную шорохом в кустах, вместо того чтобы ждать, пока этот шорох донесется до его собственных ушей, сумеет и быстрее убежать от хищника, который, возможно, сидит в кустах. Точно так же тот, кто умел реагировать на потенциальную опасность более явно, мог способствовать выживанию тех, кто держался рядом и спаривался с ним, так что его гены получали больше шансов распространиться. Это должно было способствовать постоянному совершенствованию естественным отбором механизмов коммуникации между особями, которое в итоге привело к тому, что возникли виды, способные улавливать малейшие изменения выражений лица, жестов или видимых физиологических реакций, демонстрируемых себе подобными.

Некоторые виды на каком-то этапе своей эволюции совершили следующий шаг в развитии коммуникации: они сделали ее намеренной. Это изменение также сулило огромные выгоды. Представьте себе, что вы собака с выводком игривых щенков, один из которых постоянно запрыгивает вам на спину, и вы хотите заставить его больше этого не делать. Можно прекратить эту игру, укусив его. Это позволит вам добиться своего, но может повредить драгоценному вместилищу ваших генов, нанеся урон делу его (и их) выживания. И вот вместо этого вы щелкаете зубами, предупреждая детеныша и добиваясь того же эффекта, не сопряженного с риском. Точно так же лошадь, собака или рыба могут делать вид, что встают в позу готовности к драке, чтобы отпугнуть потенциального агрессора. Если сделать это достаточно убедительно, это позволит добиться желаемого эффекта, не вовлекая никого в потенциально опасную для обоих борьбу.

Гоминиды, которым повезло обзавестись свободными, подвижными руками, разработали особенно удобную разновидность преднамеренной коммуникации — жестикуляцию. Жесты по-прежнему играют немалую роль и в нашей современной жизни и нередко оказываются даже эффективнее слов: попробуйте описать спираль, не используя рук, или передать на словах смысл пожатия плечами. Жестикуляция не только служит нам ценным приложением к вербальной коммуникации, но и играет роль запасного языка, используемого в тех случаях, когда другие недоступны. Глухие дети, которых не учат языку жестов, сами придумывают сложные системы жестикуляции, включающие последовательности жестов, на первый взгляд похожие на предложения. Однако у таких детей не вырабатывается настоящего языка, и без него мир абстрактного мышления, по-видимому, остается для них недоступным. Поэтому глухих детей следует обучать формальному языку жестов, похожему по своей структуре и грамматическим правилам на разговорные языки.

Полтора-два миллиона лет назад жестикуляция потеснилась, уступив место “настоящему” языку. Развитие языка дало людям орудие, позволившее им подняться на более высокий уровень сознательности. Преднамеренная коммуникация с помощью поз и подражания в свое время позволила нашим далеким предкам сделать первый шаг от мира “здесь и сейчас” к другому, альтернативному миру, в котором детеныша не требуется кусать, а с дерзким соперником не обязательно драться. Но набор возникших в связи с этим возможностей был довольно ограниченным. Язык же открыл нам целую вселенную.

Представьте, какой могла бы быть ваша память, если бы вы не владели языком. Как бы вы запомнили, например, что бананы — хорошая еда? Банан физически нельзя хранить в голове, чтобы сравнивать с ним плоды, поэтому его образ должен храниться в виде сенсорных впечатлений о форме и цвете, гладкой кожуре и характерном запахе. Встретившись снова с чем-то желтым, гладким и длинным, пахнущим как банан, вы сверяли бы эти сенсорные ощущения с записанными в памяти и понимали бы, что перед вами та самая хорошая еда.

Речевые зоны нашего мозга располагаются преимущественно в левом полушарии, вокруг и над левым ухом. Главные из них — это зона Вернике, позволяющая нам разбирать слова других людей, зона Брока, позволяющая нам самим говорить (и, возможно, содержащая так называемый “грамматический модуль”), и угловая извилина, отвечающая за смысл.

В первом приближении можно считать, что именно так у нас сохраняются воспоминания (с языком или без языка), и эта система неплохо работает. Но что если вам захотелось просто вспомнить, что такое банан? Как извлечь из памяти сенсорные воспоминания о нем? Без какого-то символа, например названия, вам не за что будет зацепиться, чтобы извлечь образ банана из памяти. Его можно будет припомнить под влиянием внешних напоминаний (например, при виде еще чего-нибудь желтого), но произвольно, по собственному желанию вызвать этот образ в сознании будет гораздо сложнее. Научившись же навешивать на предметы и живых существ словесные ярлыки, вы сможете устроить у себя в голове удобную картотеку, где будут храниться разнообразные отображения окружающего мира. У вас появится возможность извлекать эти отображения по собственной воле, жонглировать ими, сопоставлять их и выдвигать новые идеи. Вы сможете пользоваться единым шаблоном, упорядочивая и структурируя свои мысли и придавая форму и постоянство представлениям, которые без шаблона оставались бы туманными. Это позволит размышлять об абстрактном: о честности, справедливости, авторитете и тому подобном.

Некогда наделив этими способностями наш вид, язык теперь наделяет ими каждого человека. Нейропсихолог Оливер Сакс в своей книге “Видящие голос: путешествие в страну глухих”, посвященной глухим людям и способам их общения, описывает глухого мальчика, которого в раннем детстве не обучили языку жестов: “У Джозефа было нормальное зрение, он умел классифицировать предметы, отличать их друг от друга, пользоваться ими... но, казалось, не был способен почти ни на что большее. Он не умел держать в голове абстрактные идеи, задумываться о них, играть, планировать. Казалось, он все воспринимает буквально, не может оперировать представлениями, гипотезами и возможностями, что для него закрыт путь в сферу воображения и переносного смысла”1.

Стоит сделать этот прыжок в сферу воображения, и перед нами открываются беспредельные возможности создания мысленных концепций: нравственности, справедливости, Бога. Затем, передавая эти идеи другим, мы можем создавать социальные конструкты — правила поведения, судебные системы, религии — и тем самым давать практическое выражение своим возвышенным представлениям. ничего подобного нельзя достичь с помощью простых звуковых сигналов и жестикуляции.

Причины возникновения языка по-прежнему остаются тайной, но устройство нашего мозга дает нам некоторые ключи к ее разгадке. Главные речевые зоны нашего мозга располагаются в левом полушарии, в его височной (боковой) и лобной долях. Если посмотреть на горизонтальный срез мозга, сделанный на определенном уровне, мы увидим на месте этих зон отчетливый односторонний выступ (см. рис. на стр. 154). Соответствующие зоны правого полушария занимаются в основном обработкой информации об окружающих звуках и обеспечением пространственных навыков. Именно на эти зоны воздействуют ритм и музыка, там регистрируется местоположение окружающих объектов, там обрабатывается информация, связанная с тонкими манипуляциями, в том числе с жестами — но не с формализованными языками жестов. У некоторых приматов, судя по всему, имеются крошечные зачатки языковых зон, но у всех остальных животных эти зоны отсутствуют. Головной мозг у них более или менее симметричен, и их простые звуковые сигналы издаются и обрабатываются там же, где и все внешние звуки, причем в обоих полушариях.

Участок мозга, в котором развились речевые зоны, обладает множеством связей с расположенными в глубине структурами, участвующими в обработке сенсорных сигналов. Он входит в число модулей, обеспечивающих совмещение накопленных впечатлений, связанных с разными органами чувств, особенно с осязанием и слухом, и построение на их основе связных воспоминаний. Если исходить из того, что у наших непосредственных предков мозг был устроен примерно так же, как у современных приматов, можно решить, что способность к языку возникла в отделе мозга, объединявшем сразу несколько важных функций. Мозг человека умелого (по-видимому, первого представителя гоминид, совершившего прорыв в области языка) уже начал увеличиваться в размерах, и ему, возможно, стало не хватать места в черепной коробке, из-за чего могло начаться слияние этих соседних зон. В результате звуки оказались связаны с жестами, производимыми руками, а жесты — с синтезом воспоминаний из разнородной сенсорной информации.

Эволюции языка могла способствовать одна особая генетическая мутация. У многих приматов имеется ген FOXP2, но человеческая разновидность этого гена отличается от прочих и кодирует белок, в цепочке которого две аминокислоты заменены другими. В клетках, выращиваемых на питательной среде в лаборатории, эти два крошечных молекулярных отличия вызывают изменения активности не менее 116 других генов, многие из которых задействованы в развитии нервной системы и синтезе коллагена, хрящей и мягких тканей. Все это заставляет предположить, что данный белок способствует развитию как отделов мозга, так и структур голосового аппарата, делающих возможным возникновение речи2.

За возникновением языка последовало быстрое присоединение к речевым зонам обширных участков левого полушария, разраставшихся так быстро, что это вызвало смещение зрительных зон в сторону затылка и присвоение языковыми центрами большей части области, ранее отвечавшей за пространственные навыки. Зрительные и пространственные функции, разумеется, также исключительно важны, и в правом полушарии они удержали свои позиции. Так началась дифференциация полушарий, которая привела к тому, что у каждого из них развилась специализация на собственных функциях, гораздо более выраженная, чем у других видов.

Языковой аппарат

Применительно к мозгу главное свойство языка состоит не в том, что его можно использовать для коммуникации, а в том, что это средство коммуникации подчиняется определенным правилам. Поэтому речевые зоны мозга не занимаются ни языком тела, ни жестикуляцией, ни воплями, ни вздохами. Однако формализованным языком жестов все-таки управляют речевые зоны, и они же управляют другими формализованными жестами (такими как палец, поднесенный ко рту, чтобы призвать к тишине), потому что хотя эти жесты и лишены того, что мы считаем неотъемлемым компонентом языка (слов), они имеют формализованную структуру, а для мозга важно именно это3.

Навыки, позволяющие нам строить и понимать структурированные речевые конструкции, — это совсем не то, что наши общие интеллектуальные способности. Их развитие не определяется появлением у нас умения оперировать важными и сложными идеями. Судя по всему, эти навыки, по крайней мере потенциально, присутствуют у нас задолго до появления такого умения. Они встроены в мозг так основательно, что у здоровых детей минимальный опыт нахождения в языковой среде на определенном этапе развития позволяет стремительно осваивать язык во всей его сложности. Даже самый немногословный пустоголовый подросток способен, если его заставить, составлять грамматически правильные предложения.

Лингвистический аппарат некоторых людей гораздо внушительнее, чем идеи, которые ему приходится передавать, и самые жалкие представления раздуваются до непомерных размеров, заполняя его. Большинству из нас известны люди, которым членораздельная речь дается без малейшего труда, но которые при этом могут часами складно и выразительно говорить ни о чем. На первый взгляд такие люди могут показаться культурными и даже талантливыми, но при ближайшем знакомстве оказываются пустомелями.

Существует крайняя форма такого отклонения — так называемый синдром Вильямса. Рассмотрим его на довольно типичном примере мальчика по имени Алекс. Когда он был младенцем, он не лепетал, как большинство детей, и в соответствующем возрасте не говорил “ма-ма” или “па-па”. Когда ему исполнилось три, он начал демонстрировать признаки умственной отсталости и не произнес еще ни единого слова. В пятилетием возрасте Алекс наконец произнес первые слова. Это случилось в один жаркий день в приемной врача. Алекс никак не мог угомониться и то и дело подходил к небольшому работающему вентилятору, который принесли в приемную, чтобы там было хоть немного прохладнее. Матери несколько раз приходилось оттаскивать его на безопасное расстояние, но мальчик всякий раз возвращался к вентилятору и пытался засунуть в него пальцы. Дежурная медсестра, заметив это, выключила вентилятор. Алексу это явно не понравилось, и он включил его сам. Тогда сестра отключила розетку, которая была с выключателем. Через несколько минут Алекс подобрался к розетке и снова включил ее. Тогда сестра вынула вилку из розетки и положила ее туда, где мальчику было ее не достать.

Но Алекс и тут не успокоился. С недовольным видом он стал щелкать переключателем вентилятора и выключателем розетки и трясти основание вентилятора. Люди, сидевшие в приемной, уже приготовились к возмущенному воплю или какому-то еще обычному детскому способу выражения протеста. Вместо этого Алекс выбрал именно этот момент, чтобы впервые заговорить. И вот что он сказал: “Боже мой! Вентилятор не работает!”4

Начиная с этого момента полноценная, почти взрослая речь полилась из уст Алекса, как будто он уже давно ее освоил и только и ждал подходящего момента. К девятилетнему возрасту его лексикон и владение грамматикой, синтаксисом, модуляцией голоса и интонацией были не хуже, чем у любого взрослого. Он обрел исключительную уверенность в себе и горделивую осанку и расхаживал по дому, как заслуженный дипломат на званом ужине. Но содержание его речи не особенно улучшилось с тех пор, как он прокомментировал ситуацию с вентилятором. И, по-видимому, таким оно навсегда и останется.

Синдром Вильямса развивается из-за генетической мутации, которая проявляется в ярко выраженной умственной отсталости в сочетании с исключительными лингвистическими способностями (а также некоторыми физическими особенностями). Хотя люди, страдающие этим синдромом, нередко демонстрируют отменную интуицию и повышенную способность к сопереживанию, их средний коэффициент интеллекта (IQ) составляет 50-70 — примерно столько же, сколько при синдроме Дауна. Попросите десятилетнего ребенка, страдающего синдромом Вильямса, принести два определенных предмета из шкафа, и он обязательно все перепутает и принесет не то, что нужно. Такие дети часто не умеют завязывать шнурки и не могут сложить 15 и 20, а когда их просят нарисовать, например, человека, едущего на велосипеде, изображают мешанину из спиц, колес, цепей и ног. Однако если попросить такого ребенка, например, перечислить животных, которых он знает, он может выдать обширный и нетривиальный список. Одна девочка в ответ на такой вопрос назвала, в частности, бронтозавра, птеранодона, зебру, козерога, яка, коалу, дракона, кита и бегемота5.

Такие дети — неисправимые болтуны. Им постоянно хочется говорить, даже с незнакомыми, которым они долго и выразительно рассказывают что-нибудь, перемежая рассказ эксцентричными восклицаниями и дословными цитатами: “...И тут она мне говорит: ‘О нет! Я же забыла кекс в духовке’, а я отвечаю: ‘Эх, ну и дела! С горелым кексом чаю не попьешь, а она говорит: ‘Побегу-ка я домой, может, еще успею его спасти, пока он в угольки не превратился’, а я ей: ‘Да уж давай беги...

Как ни увлекателен стиль таких рассказов, сюжеты их почти всегда банальны и иногда полностью вымышлены. Эти дети не хотят никого обманывать и выдумывают все это вовсе не для того, чтобы добиться какой-либо выгоды. Просто язык для них не столько средство передачи информации, сколько способ налаживать контакт и поддерживать близость с другими.

Зеркальные нейроны

Близость к себе подобным и возможность их понимать относятся к важнейшим потребностям и всех нормальных людей, и представителей любых других видов, которым для выживания необходима та или иная форма сотрудничества. Эти потребности настолько важны, что способность к их удовлетворению развилась в ходе эволюции задолго до того, как интеллект наших предков позволил им стремиться к сотрудничеству осознанно. Судя по всему, эта способность заложена в самом устройстве мозга млекопитающих.

Один из механизмов социальной интеграции (возможно, важнейший из них) связан с системой зеркальных нейронов. Так называют нейроны головного мозга, которые активируются, во-первых, когда человек или животное выполняет какое-либо действие, а во-вторых, когда он (или оно) наблюдает, как это действие выполняет кто-либо другой. Похожее свойство отмечено и у нейронов, участвующих в возникновении эмоций и мышлении: некоторые из них в норме активируются в тех случаях, когда человек испытывает определенные эмоции или когда у него возникают определенные мысли, но также и в случаях, когда он замечает такие же эмоции или мысли у других. Эффект зеркальных нейронов и похожие “зеркальные” свойства нейронов, связанных с эмоциями и мыслями, позволяют наблюдателю моментально и автоматически получать представление о том, что в настоящий момент чувствует другой. Например, когда мы видим, как человек поднимает тяжелый предмет, зеркальные нейроны, которые возбуждались бы у нас при поднимании тяжестей (и создавали чувство напряжения и тяжести), возбуждаются и создают у нас ощущение (пусть даже настолько слабое, что мы сами его не осознаем), будто мы также поднимаем тяжесть. В итоге нам не приходится даже задумываться о том, что именно тот человек в данный момент чувствует: нам это сразу становится известно из собственных непосредственных ощущений.

Способность интуитивно понимать, что чувствует или думает другой, по-видимому, лежит в основе как подражания, так и сопереживания. Именно она помогает нам обучаться различным действиям, просто наблюдая за действиями других, и именно она позволяет нам, видя другого человека, которому больно, не только узнать о том, что ему больно, но и самим ощутить его боль. Эта способность, вероятно, сыграла важную роль в развитии нравственности.

Зеркальные нейроны были впервые открыты в премотор-ной коре обезьян (а). У людей они, по-видимому, занимают также области лобной доли, связанные с намерениями и эмоциями (б).

Зеркальные нейроны были открыты в 1995 году — случайно. Группа исследователей из Пармского университета под руководством Джакомо Риццолатти пыталась выяснить, какие именно нейроны в моторной коре обезьян активируются при выполнении определенных действий. Однажды они вживили электроды в премоторную кору одной обезьяны, чтобы измерить активность нейронов, сопровождающую выполнение простого действия — взятия рукой кусочка пищи. Во время небольшого перерыва один из экспериментаторов, проголодавшись, подобрал один из кусочков и положил себе в рот точно так же, как это делала обезьяна.

Обезьяна при этом ничего не делала, только смотрела. Но внезапно прибор зарегистрировал у нее активность тех клеток коры, которые активировались, когда обезьяна сама брала кусочки пищи. Исследователи не стали списывать это событие на сбой оборудования (что вполне могло случиться), а попытались выполнять на глазах у обезьяны разные другие действия. И всякий раз оказывалось, что нейроны, которые возбуждались, когда она сама что-либо делала, возбуждались и тогда, когда на ее глазах то же самое проделывал экспериментатор.

Отражение прикосновений

Зеркальные нейроны позволяют нам понимать, что чувствуют другие люди, совершающие какие-либо действия, а также что они чувствуют, когда к их телу кто-то или что-то прикасается. В ходе одного исследования головной мозг испытуемых сканировали, одновременно водя щеткой по их ноге или демонстрируя видеозапись того, как один человек прикасался к ноге другого. На рисунке — результаты сканирования мозга, на котором белым выделена зона перекрывания участков, возбуждавшихся от прикосновения и от наблюдения за прикосновением к другому человеку. Участки, активируемые только прикосновением к правой или левой ноге, выделены красным, а участки, активируемые только наблюдением за прикосновением, — синим. Результаты эксперимента указывают на наличие зеркальных нейронов только в левом полушарии, но другие эксперименты показали, что такие нейроны имеются и в правом полушарии6.

В ходе другого эксперимента выяснилось, что зеркальные нейроны могут автоматически давать нам представление даже о намерениях другого человека. Исследователи показывали испытуемым изображения руки, берущей чашку, в двух разных контекстах. В первом случае на накрытом столе стояла тарелка с нетронутым печеньем, а во втором было понятно, что чаепитие окончено: на тарелке лежат крошки. Когда испытуемые смотрели на изображения, у них измеряли активность коры лобных долей — той области, которая отвечает за понимание смысла действий (а не простое подражание им). В первом и во втором случае активировались разные нейроны. Это указывает на то, что хотя само действие (поднимание чашки) было более или менее одним и тем же, мозг понимал его в данных двух случаях по-разному. В первом случае действие (предположительно) означало, что человек берет чашку, чтобы пить из нее, а во втором — чтобы отнести ее в мойку7.

Язык глаз

Люди ведь могут что-нибудь говорить глазами, правда?

И что они говорят ?

Пациент, страдающий синдромом Аспергера, — ученому8.

Аутизм во многих отношениях есть нечто противоположное синдрому Вильямса. Пациенты, страдающие синдромом Вильямса, стараются непрерывно болтать, связывая никак не связанные и воображаемые события в последовательные повествования, и привлекать к себе людей, чтобы общаться и сближаться с ними, а аутистам весь мир представляется раздробленным и чужим. Они не способны к полноценному общению, а иногда вообще не способны к общению.

Существует целый спектр расстройств, объединяемых понятием “аутизм”. На одном краю этого спектра — нарушения, единственным явным проявлением которых оказываются странные повторяющиеся движения. На другом — нарушения, на первый взгляд вообще никак не проявляющиеся. Пациенты, страдающие такими формами аутизма, могут обладать высоким коэффициентом интеллекта, успешно делать карьеру и, казалось бы, нормально взаимодействовать с родными и близкими. Иногда коэффициент интеллекта у аутистов, напротив, очень низкий, но при этом они могут демонстрировать исключительный талант к рисованию, счету или исполнению музыки. Однако есть черта, объединяющая всех аутистов: недостаток способности к сопереживанию. Аутисты не понимают, что у других людей могут быть совершенно другие представления о мире, чем у них самих, и не умеют смотреть на мир чужими глазами.

Активность мозга здорового ребенка, в том числе активность зеркальных нейронов в лобных долях (а), и пониженная активность мозга ребенка, страдающего аутизмом (б).

Результаты некоторых исследований, в которых использовались методы нейровизуализации, указывают (хотя и небесспорно) на то, что “психологическая слепота” аутистов может быть, по крайней мере отчасти, связана с нарушениями в системе зеркальных нейронов. В рамках одного такого исследования ученые сравнили активность зеркальных нейронов у детей, обладающих выдающимися способностями, но страдающих аутизмом, и у контрольной группы здоровых детей. Тех и других исследовали с помощью ФМРТ в то время, когда дети наблюдали за эмоциональными выражениями лиц и пытались их имитировать. Хотя имитация давалась детям из обеих групп одинаково хорошо, у детей-аутистов не наблюдалось никакой или почти никакой активности зеркальных нейронов в зоне коры лобных долей, играющей ключевую роль в обработке информации, связанной с эмоциями. Дети, у которых расстройство было особенно тяжелым, демонстрировали самый низкий уровень активность этих нейронов9. Другое исследование показало, что у взрослых, страдающих различными формами аутизма, кора больших полушарий в зонах, связанных с активностью зеркальных нейронов, тоньше, чем у взрослых из контрольной группы10. Это вполне логично: аутизм — это прежде всего расстройство коммуникативных способностей, то есть нарушение способности делиться чувствами, мнениями и знаниями с другими людьми.

Когда здоровый человек знакомится с текстом, в котором рассказывается о чьем-то психологическом состоянии, у него активируется средняя часть префронтальной коры левого полушария (выделенная область вверху), а когда тот же текст зачитывают пациенту, страдающему синдромом Аспергера, у него активируется другая область, расположенная непосред ственно под первой.

Инстинктивное понимание того, что на уме у другого человека, называют моделью психического состояния. Что она дает нам (точнее — что бывает, когда ее нет), ясно из грустного рассказа отца мальчика, страдающего аутизмом. Дети, страдающие аутизмом, не понимают, что они не могут получить все, что им хочется. Желания поглощают их целиком, поэтому если такой ребенок хочет что-нибудь взять, он хватает это, не раздумывая. Ребенка, о котором пойдет речь, его отцу удалось научить, путем многократного повторения, что он не должен, например, сам брать печенье, а должен показывать на то, что он хочет, и ждать, пока взрослые ему это дадут. Впоследствии проблем обычно не возникало, и казалось, мальчик вполне смирился с этим и другими правилами. Однако время от времени он без какой-либо явной причины закатывал истерику.

Однажды отец увидел своего сына через окно. Мальчик был один. Он стоял и показывал рукой на шкаф, где хранилось печенье. Ребенок не видел, что за ним следят, и отец решил понаблюдать. Минут через пять, продолжая показывать на шкаф, мальчик начал демонстрировать явные признаки огорчения, а минут через десять — крайнего недовольства. Через пятнадцать минут у него началась настоящая истерика. Было очевидно, что ребенок ждал, что ему дадут печенье. Он не понимал, что этого не произойдет, когда рядом нет никого из взрослых, потому что не понимал, что показывать на то, что он хочет, нужно затем, чтобы кто-то другой это осознал. А понять это он не мог потому, что сам не имел ни малейшего представления о сознании других людей.

Хотя мы не замечаем этого, механизм концептуализации, нужный для построения моделей сознания других людей, весьма сложен. Для этого требуется, во-первых, умение осознавать себя отдельно от собственных мыслей, чувств и ощущений. Во-вторых, требуется умение смотреть на себя со стороны. В-третьих, совершив этот огромный концептуальный скачок, нужно еще осознать, что у некоторых объектов окружающего мира (тех, которые производят впечатление мыслящих существ) в голове, как и у нас, целые миры, образованные собственными ощущениями.

У большинства людей вся эта сложная работа осуществляется бессознательно. По-видимому, только людям, страдающим аутизмом, приходится задействовать в такой работе новую кору (отделы коры больших полушарий, отвечающие за высшие функции мозга). На это указывают результаты описанного ниже исследования, проведенного психологами Утой Фрит и Франческой Аппе совместно с учеными из Отделения когнитивной нейробиологии фонда “Уэллком траст”.

Испытуемым из группы здоровых людей, лежавшим в позитронно-эмиссионном томографе, зачитывали короткие рассказы двух типов. Рассказы первого типа были такими: “Вор-взломщик только что ограбил магазин и убегает, пытаясь скрыться с места преступления. На бегу он роняет перчатку, и это видит полицейский, совершающий обход. Полицейский не знает, что это вор, он просто хочет сказать человеку, что тот обронил перчатку. Но когда полицейский кричит ему: ‘Эй, вы! Стойте!’, вор поворачивается, видит полицейского и выдает себя. Он поднимает руки вверх и признается, что это он ограбил магазин”.