Помоги проекту - поделись книгой:
Большинство различий в строении и работе мозга разных людей слишком тонки, чтобы их легко было выявлять с помощью методов нейровизуализации, но исключительно необычная обработка сенсорной информации, свойственная синестетикам, проявляется при сканировании мозга вполне отчетливо.
В последнее время исследователи получают все больше данных, указывающих на то, что синестезия у взрослых людей — это, по-видимому, не простое отклонение, а отражение исходного устройства нашей системы сенсорного восприятия, которая работает сначала на подкорковом уровне, подавляемом у большинства людей в процессе обучения. Согласно этим представлениям, любой стимул, будь то свет, вещество или звук, в принципе может вызывать мультисенсорные ощущения, что он и делает в нашей лимбической системе. В младенчестве мы воспринимаем окружающее именно так, но по мере развития коры больших полушарий она, по сути, перетягивает на себя поток поступающей информации, безжалостно ее категоризируя и посылая сигналы о каждом типе стимулов лишь в одну определенную сенсорную систему. В результате связи между частями мозга, чувствительными к разным типам стимулов (например, к звукам или к свету), постепенно выходят из строя за невостребованностью, и нейроны коры каждой сенсорной зоны все сильнее привыкают представлять получаемую ими информацию только в одной модальности. Поэтому обычно мозг взрослых разделяет воспринимаемое на несколько общеизвестных чувств6.
Если так, то свойственная нам строгая категоризация информации, приводящая к ее распределению по разным сенсорным системам, возникла, по-видимому, потому, что она позволила нам ускорить распознавание воспринимаемых стимулов. Если бы оса воспринималась нами не только как жужжащее полосатое существо, но и как нечто, обладающее вкусом и запахом, нам могло бы потребоваться больше времени на то, чтобы сообразить, что ее лучше поскорее прихлопнуть.
Поэтому ограничение нашего восприятия осы ее обликом и производимым ею звуком, возможно, способствовало выживанию наших предков. Но, как и многие другие усовершенствования, связанные с работой коры больших полушарий, этот метод отчасти обеднил нашу картину мира. Несомненно, восприятие мира синестетиками несколько богаче, чем восприятие, доступное тем из нас, кто не может наслаждаться картинами, создаваемыми совместно разными сенсорными системами. Синестезия не только обогащает воспринимаемую картину мира, но также, судя по всему, улучшает некоторые творческие способности7, а некоторые разновидности синестезии, по-видимому, также улучшают способность к сопереживанию8. Несомненно, если бы мы могли время от времени останавливать осуществляемый корой больших полушарий процесс категоризации сенсорной информации, это обогатило бы нашу картину мира. К сожалению, пока единственный надежный способ добиться этого связан с приемом препаратов, распространение большинства из которых противозаконно. Может быть, когда наука лучше разберется в механизмах, лежащих в основе синестезии, кто-нибудь изобретет более безопасный способ открывать эту дверь восприятия.
Как бы хорошо ни была устроена система сенсорного восприятия, она была бы бессмысленна без системы распознавания.
Существует два разных типа распознавания. При распознавании первого типа, услышав знакомую мелодию или увидев знакомого человека, мы как бы говорим себе “ага!” и радостно щелкаем пальцами. То же самое происходит, когда до нас доходит соль хорошего анекдота: услышав концовку, мы внезапно понимаем, в чем дело. Точно так же мы внезапно находим решение задачи, которое, как мы просто “знаем”, не может быть неправильным. А, ясно! Дошло! Эврика!
Этот тип распознавания принципиально отличается от другого: например, осознания правильного ответа, к которому мы приходим, сложив несколько чисел. Мы “знаем” сумму этих чисел потому, что сознательные части нашего мозга рассчитали ее путем умозаключений. Эти умозаключения состояли из последовательности определенных строгими правилами когнитивных ходов, для которых мы использовали свои знания: десятичной системы счисления, арифметических правил, навыков пользования калькулятором. Такое распознавание представляет собой длительный процесс, и тому, кто не опытен в нем, может казаться, что в мозге скрипят шестеренки, пока он продвигается к ответу. Другой может справиться с тем же заданием без труда. Но всем (может, за исключением людей с синдромом саванта) приходится достигать таких знаний путем сознательных усилий. Машинальное же распознавание происходит незамедлительно, невольно и без усилий.
Распознавание машинального типа случается, когда один из многих параллельных потоков информации у нас в мозге проходит через лимбическую систему. Модули этой системы регистрируют эмоциональное содержание поступившей информации, в том числе наше знакомство с тем, что нам предстоит распознать. Все это происходит так быстро, что бессознательная часть мозга отмечает узнавание еще до того, как сознательная часть успевает прийти к какому-либо выводу.
Эта разновидность узнавания не требует участия сознания. Даже в самых сильных своих проявлениях она ощущается лишь как некое смутное чувство. Но чтобы понять, что мы что-то распознали, и сказать, что именно, необходимо задействовать сознательные отделы мозга.
Зрение. Свет, поступающий от видимых объектов, проходит сквозь хрусталик и создает перевернутое изображение, которое фокусируется на расположенной в глубине глаза сетчатке. Здесь светочувствительные клетки регистрируют свет, переводя информацию о нем на язык электрических импульсов, передающихся дальше по зрительному нерву. Зрительные нервы, идущие от глаз, сходятся в глубине головы, образуя перекрест — яркую анатомическую деталь.
Затем информация передается по зрительному тракту в латеральное коленчатое тело, часть таламуса. Оно перенаправляет эту информацию в зону
В зоне V1 окружающий мир отражается как в зеркале: каждая точка поля зрения соответствует определенной точке этой зоны. Когда мы смотрим на простой узор, например решетку, на поверхности нашего мозга возникает его отражение в виде узора нейронной активности.
Это отражение искажено, потому что нейроны, отвечающие за центральную часть поля зрения, занимают гораздо больше площади коры, чем нейроны, отвечающие за боковое зрение. В итоге “картинка” в зоне
Расположенная в середине сетчатки центральная ямка гораздо плотнее населена светочувствительными клетками и различает гораздо больше деталей, чем другие участки сетчатки. Поэтому мы и двигаем постоянно глазами, совершая ими резкие скачки, сдкклды, позволяющие нам сканировать поле зрения, рассматривая его во всех подробностях. Саккады запускаются системой концентрации внимания и обычно не управляются сознанием. Мы видим мир не глазами, а зрительной корой. Более того, хотя нелишне иметь пару глаз, подсоединенных к соответствующим частям мозга, для работы системы зрения это не абсолютно необходимо. Слепые люди, обладающие неповрежденной зрительной корой, могут видеть окружающий мир с помощью специальных приспособлений, посылающих информацию в зрительную кору другими путями, например через уши или по нервам, входящим в систему осязания.
Например, на одной группе слепых было испытано устройство, превращавшее видеоизображения с низким разрешением в осязаемые вибрации, которые можно было считывать подобно тому, как читают шрифт Брайля. Видеокамера, установленная на голове в районе глаз, передавала сигналы закрепленному на спине устройству, которое создавало на их основе узоры из вибраций, ощущаемых как легкие покалывания и непрерывно снабжавших человека информацией о видимом мире. Вскоре пациенты стали вести себя так, будто к ним действительно вернулось зрение. Они стали воспринимать покалывания неосознанно, и их “точка зрения” переместилась на камеру. У одной из камер был объектив с “зумом”, и когда экспериментатор, не предупредив испытуемого, включил “зум” и изображение, проецируемое тому на спину, внезапно увеличилось, как будто мир вдруг навалился на несчастного, пациент пригнулся и поднял руки, защищая голову.
И все же, судя по всему, возможности этого способа подачи зрительной информации ограничены.
После того как испытуемые (мужчины) неплохо научились “видеть” с помощью таких устройств, им показали проекцию эротической картинки. Оказалось, что они могут точно описать ее, но она их не возбуждает.
Еще один способ давать своего рода зрение слепым состоит в том, чтобы преобразовывать информацию о свете в звуковые “картины”, которые человек учится понимать, сопоставляя их с осязаемыми формами. Например, вертикальную стену можно изображать одним низким звуком, который человек учится ассоциировать со стеной, ощупывая рельефную поверхность. Люди, хорошо освоившие такой звуковой код, описывают окружающий мир точно так же, как люди, обладающие нормальным зрением. Нейровизуализация показывает, что это достигается не за счет слухового отдела коры, а за счет зрительной системы мозга. Более того, если “отключить” зрительную кору у таких людей во время получения ими звуковой информации об окружающем, “зрение” пропадает, хотя они по-прежнему слышат все звуки9.
Слух. Два нейронных пути, передающих информацию о звуках от каждого уха, разделяются на выходе из уха на две неравных ветви. Более широкая ветвь направляется в полушарие мозга, расположенное с противоположной стороны головы, так что сигналы от каждого уха попадают в оба полушария, но сигналы от левого уха большей частью поступают в правое полушарие, а сигналы от правого — в левое.
Правое и левое полушария играют несколько разные роли в обработке информации о звуках, а это значит, что звуки, улавливаемые разными ушами, воспринимаются (и, следовательно, ощущаются) немного по-разному. Например, человек, глухой на левое ухо, будет воспринимать звуковые сигналы преимущественно слуховой корой левого полушария (противоположного той стороне головы, где находится его нормальное ухо). Это полушарие отвечает в основном за распознавание и называние звуков, а не за их музыкальные качества, поэтому восприятие ритмов и мелодий у такого человека будет притуплено. И напротив, человек, оглохший на правое ухо, может обнаружить, что ему сложнее рдзбирать слова, чем воспринимать музыку, независимо от громкости звуков.
Обоняние. Информация о запахах, судя по всему, обрабатывается отдельно от информации о вкусах. В отличие от другой сенсорной информации, сигналы от обонятельных рецепторов передаются прямо в лимбическую систему. Этот быстрый путь в эмоциональный центр мозга дает запахам возможность вызывать у нас эмоционально насыщенные воспоминания. В одном эксперименте студенты учили новые слова, ощущая необычный запах, а затем пытались их вспоминать, вновь ощущая этот запах. Их результаты оказались на 20 % лучше, чем у студентов из контрольной группы, просто заучивавших слова.
Приятность запаха во многом зависит от воспоминаний, с которым он у нас ассоциируется. Исследования показывают, что приятные запахи вызывают возбуждение преимущественно обонятельных зон лобных долей, особенно лобной доли правого полушария. Неприятные вызывают активацию миндалины и коры височной доли (островка).
Вкус. Повреждения лобной доли правого полушария могут делать из просто голодных людей фанатичных искателей вкусной пищи. Синдром гурмана был описан швейцарскими исследователями, заподозрившими, что существует такое расстройство, когда двое из их пациентов после получения травм мозга буквально помешались на еде. Впоследствии исследователи просканировали мозг тридцати шести гурманов и обнаружили у тридцати четырех повреждения лобной доли правого полушария. Механизм, вызывающий это нарушение, еще предстоит выяснить. Возможно, определенную роль здесь играет уровень серотонина в лобной доле.
Осязание. Информация об осязательных стимулах поступает в мозг по нервам нескольких типов. Болевые сигналы передаются по нервам быстрым, сигнализирующим о резкой боли, и медленным, сигнализирующим о ноющей или жгучей боли. Стимуляция болевых рецепторов одного типа блокирует работу рецепторов другого типа, перекрывая “ворота” в спинном мозге. Вот почему метод “потереть и все пройдет” действительно хорош против ушибов.
Передняя поясная кора (область мозга, связанная преимущественно с эмоциями и вниманием) необходима для осознанного восприятия боли. Самые эффективные болеутоляющие — препараты опиатов (в том числе морфина и кодеина) — связываются с рецепторами нейронов головного мозга, обычно связывающими энкефалины — собственные болеутоляющие вещества организма, выделяемые в ответ на острые болевые раздражители. Кроме того, опиаты подавляют активность передней поясной коры.
Насколько передняя поясная кора важна для восприятия боли, видно из результатов сканирования мозга, показывающих, что у людей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, симптомы стенокардии (болей в груди, связанных с недостатком кислорода в сердце) наблюдаются лишь одновременно с активностью передней поясной коры. Судя по всему, у некоторых людей возникновение нехватки кислорода в сердце незамедлительно сопровождается активацией передней поясной коры. Ее активация вызывает у человека осознанную боль, заставляющую его прекратить любую деятельность, которая может перегружать сердце. У других нехватка кислорода в сердце может достигать довольно большой степени, не вызывая активации передней поясной коры. У этих людей опасные заболевания сердца могут развиваться без стенокардии, из-за чего у них случаются сердечные приступы, которые, казалось бы, ничто не предвещало.
“Шестое чувство”. Проприоцепция — это ощущение собственного тела, говорящее нам о том, в каком положении находятся наши конечности, в какой позе мы пребываем и как сохраняем равновесие. В проприоцепции задействованы несколько типов сенсорной информации: от кожи, мышц и сухожилий поступают сигналы о прикосновении и давлении, из головного мозга — о зрительных и двигательных ощущениях, а от внутреннего уха — о равновесии. Вместе они составляют то, что можно назвать шестым чувством. В проприоцепции задействовано так много участков мозга, что люди редко утрачивают это чувство полностью. Но иногда люди получают травмы мозга, которые нарушают проприоцепцию так сильно, что человек полностью теряет ощущение владения собственным телом. Некоторые формы медитации могут приводить к прекращению поступления проприоцептивных сигналов в сознательные части мозга, что создает у человека впечатление парения или левитации. Ощущение отделения от своего тела, при котором человек чувствует себя парящим в воздухе отдельно от него, может возникать и в результате нарушений в той части мозга, которая в норме создает у нас на основе проприоцепции постоянное ощущение пребывания “здесь и сейчас”.
Для сознательного распознавания используется проводящий путь, ведущий из соответствующей сенсорной зоны коры больших полушарий в примыкающую к ней ассоциативную зону. Здесь полученные сигналы начинают складываться в индивидуальные черты. Если, к примеру, мы смотрим на какой-либо объект, то ассоциативные зоны в нижней части височных долей принимаются его классифицировать, начиная с самых общих категорий, таких как “живое” или “неживое” или, скажем, “человек” или “не человек”. Затем височная доля левого полушария дает наблюдаемому объекту название. Тем временем в другом отделе мозга — в теменных долях — объект “вписывается” в пространство. Если мы слышим какие-то звуки, в слуховой ассоциативной зоне происходит аналогичный процесс (“речь” или “не речь”, “далеко” или “близко”). Затем, чтобы довести распознавание до конца, из распределенных по всему мозгу хранилищ памяти извлекается информация, облекающая распознанное в плоть ассоциаций, придающих ему смысл. “Мой дом” становится “местом, где я дома”. Наконец, распознаваемый объект, явление или понятие дополняется сигналами, поступающими из лимбической системы, которые наряжают его в одежду эмоций. “Место, где я дома” становится теперь теплым, любимым, безопасным или, наоборот, постылым, а также тем местом, где мы храним свою одежду. На этом процесс распознавания завершается.
Вот как в принципе должна работать система распознавания. Но почти у каждого из нас она иногда дает сбои. Когда к вам подходит человек, который кажется вам совершенно незнакомым, и с широкой улыбкой интересуется: “Ну, как вы поживаете?” — это значит, что или его, или ваша система распознавания барахлит. Нечто подобное происходит в тех неловких ситуациях, когда мы говорим: “Знакомое лицо, но я не могу вспомнить, кто это” или “Ох, простите, обознался!” Многим также доводилось испытывать мимолетное чувство дезориентации, возникающее, когда давно известный маршрут вдруг кажется незнакомым. Нечто прямо противоположное — дежавю — также время от времени случается почти у всех. Но все это лишь кратковременные сбои, в худшем случае ставящие нас в неловкое положение. Иное дело — серьезные нарушения системы распознавания, из-за которых весь окружающий мир может казаться человеку пугающим и чужим.
“Нет, простите, понятия не имею”. Пациентка огорченно помотала головой. Перед ней лежало большое, отчетливое изображение кошки. “Это кошка, — сказал врач. — Вам что-нибудь это говорит “Нет, совсем ничего”, — последовал ответ. “Скажите, а кошка — животное? — спросил еще кто-то. “Кошка — животное? — ответила пациентка. — Если бы я только помнила, что такое животное”.
Даже младенец, едва научившийся говорить, знает, что такое кошка. Но эта 69-летняя женщина утверждала, что она понятия не имеет, что это. В окружающем ее мире стало появляться все больше странных объектов: существ с необычной текстурой поверхности, бегавших, прыгавших, извивавшихся и производивших странные звуки. Психологический анализ показал, что у нее было расстройство, называемое агнозией, и одним из проявлений этого расстройства в ее случае была неспособность распознавать живых существ, кроме людей.
Агнозия — это серьезное нарушение способностей к распознаванию, ужасный недуг, иногда возникающий после инсульта или на ранних стадиях развития деменции (приобретенного слабоумия). Столкнувшись с чем-то мягким и округлым, человек, страдающий агнозией, будет видеть его совершенно отчетливо, но может не знать, что с ним делать: съесть, использовать как мячик или сделать своим домашним питомцем.
Как мы уже знаем, распознавание — это конечный продукт работы длинного, сложного конвейера. Агнозия возникает в результате нарушения какого-то из его этапов, и от места и характера такого нарушения зависит тип агнозии. Агнозия может вмешиваться в работу любых органов чувств. Особенно хорошо описана зрительная агнозия — неспособность распознавать видимые объекты, но встречаются также люди, неспособные распознавать звуки, запахи или осязательные ощущения. Может она влиять и на когнитивные процессы. Абстрактные понятия, такие как “нравственность”, “сотрудничество” или “революция”, могут потерять для больного смысл точно так же, как изображение кошки потеряло смысл для женщины, забывшей, что такое животные. Выделяют два основных типа агнозии.
Апперцептивная агнозия возникает в результате повреждения, нарушающего работу одного из ранних этапов “конвейера” распознавания, на котором восприятие распознаваемого объекта еще далеко не готово. Если не собрать все детали правильно, итоговое восприятие будет настолько слабым или невнятным, что мозг не сможет сопоставить его ни с чем из того, что ему известно.
Ассоциативная агнозия возникает в результате нарушения одной из поздних стадий распознавания. В этом случае восприятие может быть в полном порядке, но воспоминания, которые должны были бы ассоциироваться с воспринимаемым объектом (что необходимо для придания ему смысла), стерлись или стали недоступны.
Распознавание лиц — процесс по большей части бессознательный. Если он нарушен, сознание не может полностью распознать лицо, даже если “знает”, кому оно принадлежит.
У людей, страдающих апперцептивной агнозией, обычно нарушена работа только одного чувства. Например, они могут быть совершенно не способны распознавать объекты по их внешнему виду, но прекрасно распознают их по названиям или на ощупь. Людям, страдающим зрительной разновидностью апперцептивной агнозии, очень трудно перерисовывать даже простую картинку: для этого приходится методично воспроизводить ее штрих за штрихом. Кроме того, они обычно не способны находить похожие объекты. При ассоциативной агнозии люди, напротив, прекрасно могут описать то, что они видят, и пациенты, страдающие зрительной разновидностью этого расстройства, могут воспроизводить и сравнивать рисунки не хуже здоровых людей.
Утрата способности к распознаванию может касаться широкого круга объектов, но может и отличаться исключительной специфичностью. Одного хорошо обследованного пациента — бизнесмена, перенесшего обширный инсульт, — вид большинства объектов приводил в замешательство. Когда ему показывали морковку, он говорил: “Не имею ни малейшего понятия, что это. Снизу, кажется, твердое, а сверху перистое. Наверное, единственное логичное объяснение — что это какая-то щетка”. Про луковицу он думал, что это могут быть “какие-то бусы”, а нос он (довольно уверенно) определил как половник11.
Другие люди лишаются способности распознавать лишь определенные категории вещей. Например, некоторые не могут назвать ни одного объекта, имеющего собственное имя. Человек может прекрасно помнить, что такое королева и что такое храм, но если показать ему картинку и спросить: “Это королева Елизавета I или Парфенон?” — он не будет знать, что ответить12. Нераспознаваемой категорией объектов могут быть лица (такое расстройство называется прозопагнозией) или другие части тела. “Это запястье?” — спрашивал один пациент, глядя на изображение локтя, а затем поправлялся: “Нет. Конечно, нет. Это чей-то зад”.
Открытие того, что из-за единственного повреждения мозга у человека могут полностью стереться знания, например, обо всех рукотворных объектах или обо всех животных, заставляет предположить, что эти категории каким-то образом изначально встроены в человеческий мозг, что в памяти каждого из нас имеется выбор заранее подписанных полочек: “имена собственные”, “съестное”, “абстрактные понятия”, и так далее.
Это кажется настолько невероятным, что исследователи потратили немало времени и усилий на поиски альтернативного объяснения нарушений распознавания отдельных категорий объектов. Предметом особенно жарких споров стало разделение на “живое” и “неживое”. Известно уже немало пациентов, подобных описанной в начале женщине, то есть способных распознавать неживые объекты, но неспособных распознавать живые. Обычно эти пациенты также не в состоянии распознавать еду, даже если еда, которую им показывают — например, брикет мороженого, — больше похожа на (неживой) кирпич, чем на леопарда. Как ни странно, обычно такие пациенты также исключительно плохо справляются с распознаванием музыкальных инструментов13. Однако другие рукотворные объекты они легко называют, как и части человеческого тела.
Судя по этим пациентам, наш мозг по какой-то причине помещает животных и музыкальные инструменты на одну полочку, а рукотворные объекты и части человеческого тела — на другую. На первый взгляд это кажется странным. Почему животных и музыкальные инструменты? Почему рукотворные объекты и части тела? Что наш мозг делает с представлениями об этих столь непохожих вещах, зачем объединяет их друг с другом?
Ответа на этот вопрос пока нет, но есть много догадок. Некоторые ученые высказывали предположение, что представления о разных объектах объединяются у нас в мозге не по принципу живое — неживое, а в зависимости от того, хорошо они нам знакомы или нет. Но если бы это было так, то, например, трубкозубы не попадали бы в ту же категорию, что и кошки, а имеющиеся у нас данные свидетельствуют скорее об обратном. Другие объясняли наблюдаемую схему объединения разницей между большим и маленьким, однообразным или разнообразным, опасным или безопасным, и так далее.
Объяснение, которое пользуется сейчас особенным успехом, связано с идеей, что мозг сортирует и хранит представления об объектах в соответствии с нашими отношениями с этими объектами, а не в соответствии с тем, как они выглядят и что делают. Наши отношения с объектами (даже совсем простыми) всегда многогранны. Например, пищу мы не только едим, но также рассматриваем, обоняем, берем в руки и покупаем. Животное можно видеть, трогать, любить, можно его бояться, можно его преследовать, а можно и есть. Музыкальный инструмент можно слышать, держать в руках и видеть, а можно играть на нем. Некоторые инструменты можно даже брать в рот.
Каждая грань этих воспоминаний об объектах может храниться в соответствующей отдельной области мозга. Назовем любой подобный аспект
Разные области мозга набиты такими ЕР, связанными с разными объектами и объединяемыми не общим сходством объектов друг с другом, а их сходством именно в том аспекте, за который отвечает данный отдел мозга. Так, осязательная ЕР флейты может угнездиться рядом с осязательной ЕР сигареты, в то время как звуковая ЕР флейты будет располагаться рядом с ЕР чайника со свистком. Когда мы думаем о флейте, все ЕР флейты соединяются друг с другом, образуя совокупное представление, но наиболее знакомая нам грань, скорее всего, окажется и наиболее доступной нашему сознанию. Что это будет за грань, зависит от конкретного человека. У флейтиста особенно отчетливые воспоминания о флейте могут быть записаны в премоторной (манипуляции) и соматосенсорной коре (ощущения губ). У меломана, часто посещающего концерты, будут особенно яркие слуховые воспоминания. А у человека, никогда не слушающего музыку, воспоминания о флейте будут в основном зрительные и словесные.
Итак, возможно, что странные категории, выявляемые в ходе исследований пациентов, страдающих агнозией, представляют собой, по сути, результат случайных сближений на просторах коры больших полушарий. Один человек может успешно распознавать животных, пищу и музыкальные инструменты, но не распознавать части тела и орудия труда, потому что у данного человека для первых трех категорий имеются особенно сильные ЕР в неповрежденных частях мозга, а для последних двух таких ЕР не имеется. Объединения, порождаемые этой системой, должны быть похожи у разных людей, но отнюдь не одинаковы у всех. Например, у одного человека животные могут особенно сильно ассоциироваться с пищей, потому что у данного человека при виде изображения коровы активируется прежде всего вкусовая ЕР (мысль о бифштексе). У вегетарианца могут быть совсем другие ассоциации, а у индуса, считающего коров священными животными, еще какие-нибудь. Эксперименты с использованием методов нейровизуализации, требуемые для проверки этой концепции, еще предстоит провести.
Когда мне было лет шесть, я сказал брату, что люди, которые грабят банки, по-моему, поступают очень глупо, надевая маски. Какой смысл прятать лицо, говорил я, если все остальное тело остается на виду? У меня ушло немало времени на то, чтобы понять, какую роль играют лица в жизни большинства людей.
В жизни большинства из нас лица играют особую роль. Настолько важную роль, что, судя по всему, для их узнавания у нас в мозге имеется специальная система. У таких людей, как Билл, эта система нарушена, в результате чего они страдают от неспособности распознавать лица — прозопагнозии. У такого пациента может быть прекрасное зрение, но лицо другого человека будет производить на него не большее впечатление, чем, скажем, коленная чашечка. Точно так же, как коленные чашечки разных людей для большинства из нас похожи (разве что сильнее выступают у одних, чем у других), для Билла похожи все лица, даже хорошо знакомые. Билл вспоминает: “Однажды около полудня я встретил на улице свою мать, но не узнал ее. Мы шли навстречу друг другу и разминулись в полуметре, причем народу на тротуаре было не так уж много — это был торговый район неподалеку от нашего дома. Я знаю об этом только потому, что она сама рассказала мне вечером того же дня. Ее это совсем не обрадовало”.
Прозопагнозию могут вызывать нарушения, затрагивающие любой отрезок расположенного в коре больших полушарий проводящего пути, отвечающего за распознавание лиц. Степень тяжести и характер этого расстройства зависят от того, где именно произошло нарушение. Если оно происходит в начале пути и сказывается на обоих полушариях, последствия могут быть катастрофическими. Один пациент, страдающий этой формой прозопагнозии, решил, глядя на изображение собаки, что на картинке человек с необычайно густой бородой, а другой был способен на поступки, один из которых дал название знаменитой книге невролога Оливера Сакса “Человек, который принял жену за шляпу”.
Менее тяжелые повреждения начальных отрезков пути могут приводить к тому, что человек, хотя и видит, что лицо — это лицо, воспринимает лица искаженными. Один такой пациент говорил, что все лица выглядят для него “деформированными, почти как на картинах кубистов”. Другой мог определить пол человека только по прическе и рассказывал, что все лица выглядят для него как “странные белые, плоские овалы с темными дисками там, где глаза”. Если же поврежден один из отрезков ближе к концу пути, результатом может быть просто “плохая память на лица”.
Области коры больших полушарий, имеющие отношение к мышлению, сравнительно молоды. В своих заключениях они более самостоятельны, чем древняя стриальная кора, связанная со зрением. Перцептивная система не всегда соглашается с решением рассуждающих интеллектуальных отделов коры. Для этих отделов Луна находится от Земли на расстоянии около четырехсот тысяч километров, но для зрительных отделов мозга оно составляет нескольких сотен метров. Несмотря на то, что правильным является расстояние, которое нам подсказывает рассудок, зрительная область мозга ничего не знает об этом, и мы продолжаем видеть Луну так близко, как будто до нее можно достать рукой. Зрительные отделы мозга имеют свою собственную логику, свои предпочтения, которые не принимаются высшими отделами коры. Некоторые предметы воспринимаются нами как красивые, другие — как безобразные, но мы не знаем, почему это так, несмотря на все теории, которые выдвигались на этот счет. Ответ кроется где-то далеко в истории зрительных отделов мозга, и он потерян для новых механизмов, которые создают интеллектуальную картину мира. Мы рассматриваем восприятие как активный процесс, использующий информацию для того, чтобы выдвигать и проверять гипотезы. Безусловно, он включает в себя обучение, и, по-видимому, ясно, что знание особенностей предмета, воспринимаемых не зрительно, а посредством других органов чувств, влияет на наше восприятие предметов. Это справедливо и в отношении нашего восприятия человеческого лица: друга или любимого человека мы воспринимаем совершенно иначе, чем других людей; улыбка — это не просто определенная мимика, но и приглашение оценить шутку... Охотники могут узнавать птиц с невероятных расстояний по полету; они научились использовать небольшие различия для определения объектов, которые для других людей выглядят одинаковыми. То же самое наблюдается у врачей, рассматривающих рентгенограммы или микроскопические препараты, чтобы найти признаки патологии. Нет сомнений в том, что и в этом случае имеет место перцептивное обучение, однако... мы до сих пор не знаем точно, как далеко распространяется влияние обучения на восприятие. Нетрудно представить себе, почему в зрительной системе развивается способность использовать внезрительную информацию и выходить за пределы непосредственных показаний наших органов чувств. При построении и проверке гипотез мы руководствуемся не только тем, что дают нам наши органы чувств, но и тем, что вообще может произойти, и в этом-то и заключается суть дела. Мозг в значительной степени представляет собой вычислитель вероятности, и наши действия основаны на вероятностном анализе данной ситуации. Человеческий мозг весьма успешно использует довольно ограниченную сенсорную информацию, подобно тому как астрономы узнают расстояния и структуру звезд путем умозаключений. В самом деле, научные представления создаются в результате совместной работы разных органов чувств.
Наше восприятие окружающего мира сбивает нас с толку. Нам кажется, что это односторонний процесс: свет, отражающийся от различных объектов, попадает в глаза, сигналы от глаз передаются в мозг, мы видим данные объекты. Но как люди могут видеть галлюцинации, то есть мнимые объекты, никакой свет от которых в глаза не попадает?
Дело в том, что восприятие — двусторонний процесс. Необработанных сигналов, возникающих у нас в глазах, отнюдь не достаточно, чтобы дать нам отчетливое представление об окружающем. Для этого необходимо еще интерпретировать эти сигналы, исходя из нашего длительного опыта и текущих ожиданий. Это позволяет нашему мозгу прогнозировать, какие сигналы должны поступать от органов чувств. Его прогнозы не совсем точны. Но ошибки в них исключительно важны, потому что позволяют мозгу совершенствовать свою способность угадывать.
Описанный механизм необычайно пластичен, но за его пластичность нам приходится расплачиваться галлюцинациями. Они могут возникать и тогда, когда этот механизм работает совершенно нормально. Если лежать в темном, звуконепроницаемом помещении, наши органы чувств быстро привыкают к пониженной стимуляции, и мы начинаем замечать ничтожные вариации в едва заметном свете, едва заметных звуках и едва ощутимых прикосновениях. Через некоторое время мозгу удается упорядочить эти случайные шумы, и мы начинаем видеть галлюцинации. Бывает и другая крайность, когда наши ожидания того, что мы должны увидеть, оказываются настолько сильными, что именно ими, а не свидетельствами органов чувств, и определяется наше восприятие.
В работе механизма восприятия может происходить сбой. Из-за катаракты или повреждений сетчатки поток сенсорной информации, поступающей от глаз, становится ненадежным. У некоторых пациентов, страдающих подобными нарушениями, бывают зрительные галлюцинации в виде причудливых и разноцветных фигур (синдром Шарля Бонне). Нарушения слуха могут вызывать слуховые галлюцинации. Психотропные препараты, такие как ЛСД, вызывают зрительные галлюцинации — по-видимому, за счет нарушения взаимодействия между сенсорными сигналами и априорными ожиданиями, которое лежит в основе нашего восприятия.
Но особенно часто галлюцинации связаны с шизофренией. Обычно пациент слышит голоса, которые что-то говорят ему или о нем. Другое распространенное проявление шизофрении — бредовые идеи. Нередко галлюцинации и бредовые идеи наблюдаются вместе. Галлюцинации — это продукт ложного восприятия, а бредовые идеи — ложных убеждений. Пациент может быть убежден, что за ним шпионит ЦРУ (бред преследования) или что дикторы на телевидении обращаются непосредственно к нему (бред отношения).
См. также:
Fletcher, Р С., and C.D. Frith Perceiving is believing: a Bayesian approach to explaining the positive symptoms of schizophrenia // Nature Reviews Neuroscience 10: l (2008), pp. 48-58;
Corlett, P. R., Frith, C. D., and P. C. Fletcher From drugs to deprivation: a Bayesian framework for understanding models of psychosis // Psychopharmacology 206: 4 (2009), pp. 515-530*
Сведения (воспоминания) о знакомых лицах хранятся в головном мозге в виде особых нейронных сетей — единиц распознавания лиц (ЕРЛ). Когда любой новый образ человеческого лица достигает сознания, происходит сканирование многих ЕРЛ в поисках соответствия. Если оно обнаруживается, то соответствующая ЕРЛ активируется, извлекается из нашей памяти и соединяется с новым образом. Это совмещение воспоминания и стимула играет ключевую роль в процессе распознавания. Новые образы могут поступать извне, а могут и генерироваться сознанием. Активность мозга, наблюдаемая в том и в другом случае, одинакова. Поэтому даже если просто представить знакомого человека, это вызывает активацию связанной с ним ЕРЛ.
Существование ЕРЛ поддерживается их постоянным использованием. Каждый раз, когда одна из них активируется, она глубже врезается в мозг посредством долговременной потенциации. Кроме того, если некая ЕРЛ часто активируется, она держится “разогретой”. В норме для активации ЕРЛ требуется довольно мощный стимул — обычно вид человека, которого эта ЕРЛ представляет, или чего-либо, тесно связанного с ним. Но если ЕРЛ уже “разогрета”, то ее можно активировать и слабым стимулом. В крайних ситуациях, когда ЕРЛ день за днем остается почти постоянно включенной, зрительным напоминанием о соответствующем человеке может служить едва ли не что угодно.
Любому из нас доводилось время от времени это испытывать: когда мы влюблены или страдаем от утраты близкого человека, образ предмета нашего обожания возникает перед нами везде. Но присмотревшись внимательнее, мы каждый раз убеждаемся, что опять обознались и на самом деле видим не того самого, а лишь немного похожего нд него незнакомца. Вот что происходит, когда кто-то никак не выходит у нас из головы: его единица распознавания поддерживается “разогретой” и малейшего повода достаточно для ее включения.
Устройство мозга довольно стандартно, и поэтому почти всем свойствен стандартный взгляд на мир. Можно спорить, красив ли предмет, но когда двое смотрят на одно и то же, маловероятно, что один скажет, что это банан, а другой ответит: “Нет же! Это попугай!” В мозг “встроены” некоторые гипотезы о мире. Нам, например, не приходится обучаться тому, что от предмета, летящего в нас, лучше уклониться. Другие гипотезы возникают в результате обучения: когда четырехлетнему ребенку говорят, что толстяк в красном кафтане принесет в канун Рождества подарки, эта идея может так сильно спроецироваться на восприятие, что когда в подходящее время возле кровати что-то зашуршит, ребенок может остаться уверен, что к нему приходил Рождественский Дед. Однако со временем он выберет другую гипотезу. Как осуществляется переход от первой гипотезы к второй? Согласно одной теории, мозг пользуется методом статистического анализа, описанным в XVIII веке Томасом Байесом. Представьте, что вы приехали в далекую страну и встречаете кошку с красными глазами. Вам интересно, у всех ли кошек здесь красные глаза, или нет. Вы приписываете обеим возможностям равную априорную вероятность и кладете в мешочек один белый и один черный шарик. Вы встречаете вторую кошку с красными глазами и кладете в мешочек еще один белый шарик. Теперь вероятность того, что вынутый наугад шарик будет белым, выросла с одной второй до двух третей. Встретив третью красноглазую кошку, вы кладете еще один белый шарик, и вероятность возрастает до трех четвертей. Постепенно ваша убежденность в том, что вероятность того, что все кошки красноглазые, равна вероятности того, что это не так, уступает место уверенности, что красноглазие — это норма для здешних кошек. Учитывая, что помещение в мешочек каждого шарика соответствует изменению нейронной структуры мозга (на микроскопическом уровне), можно сказать, что с опытом мозг трансформируется физически, и наши убеждения в прямом смысле прописаны в нем.
Способность узнавать людей по лицу так важна для общения, что даже небольшие нарушения этой способности могут серьезно затруднять жизнь. Человек, страдающий такими нарушениями, рискует обижать знакомых, не узнавая их, и приводить в замешательство незнакомых, приветствуя их как родных (многие люди, неспособные распознавать лица, готовы приветствовать так чуть ли не каждого — “лучше перестраховаться”). Некоторые люди, страдающие слабыми формами прозопагнозии, по-видимому, даже не знают, что с ними что-то не так, осознавая только, что взаимодействовать с другими людьми им сложнее, чем прочим. Те же, кто страдает тяжелыми формами этого расстройства, порой оказываются изгоями общества и постоянно страдают от затруднительных ситуаций и одиночества. Вот еще одна цитата Билла: “На обычном званом ужине, где за столом собирается несколько гостей, мне довольно скучно. Наверное, я чувствую себя так, как чувствовал бы здоровый человек, которому пришлось бы сидеть весь вечер с людьми, у которых он видел бы только ноги. Найти подходящую работу сложно, потому что трудно наладить хорошие отношения с коллегами. Я даже не знаю, сколько у меня было сослуживцев на прошлом месте работы, потому что все они кажутся мне похожими, и я никогда не знал, вижу ли я того же человека, который заходил только что, или уже другого”.
Область мозга, ответственная за распознавание лиц, специализируется только на людях: один фермер, получивший травму мозга, полностью разучился распознавать людей, но по-прежнему мог без колебаний назвать каждую из тридцати шести овец своего стада. Приобретенная неспособность узнавать лица, судя по всему, только улучшила его способность различать животных: другие столь же умелые, но здоровые овцеводы могли безошибочно назвать лишь нескольких своих овец15. Некоторые люди, страдающие прозопагнозией, могут распознавать лица лишь в перевернутом виде, в то время как здоровым людям распознавать перевернутые лица сложнее.
Прозопагнозия обычно не затрагивает проводящие пути, связанные с эмоциональным распознаванием. В рамках исследований людям, страдавшим прозопагнозией, показывали изображения знакомых лиц, одновременно с помощью специального устройства отслеживая эмоциональные реакции испытуемых по таким параметрам, как электропроводность кожи и частота сердечных сокращений. Испытуемые говорили, что не могут распознать большинство лиц, но когда им показывали лица людей, мысли о которых вызывали у них сильные эмоции, можно было наблюдать проявления этих эмоций16. Это было так называемое скрытое распознавание — разновидность бессознательных эмоциональных реакций.
Людям, страдающим прозопагнозией, приходится постоянно преодолевать сложности: им трудно договориться о встрече, чтобы никого не смутить и не обидеть, трудно смотреть фильмы или спектакли, где они не могут различить героев, трудно разбираться, кого следует целовать, а кому пожать руку. Но все-таки это чисто технические трудности: такие пациенты не хуже здорового человека способны к нормальным эмоциональным отношениям с другими людьми, достаточно лишь научиться их отличать. Хотя жизнь этих больных и полна неловких ситуаций, им все-таки лучше, чем тем, у кого нарушения затронули эмоциональную систему распознавания, то есть тот нейронный путь, по которому образы лиц передаются в лимбическую систему, где они получают эмоциональную окраску, а затем пересылаются обратно в сознание.
Серьезные нарушения эмоциональной системы распознавания могут вызывать очень странные сенсорные ощущения. Когда такие нарушения возникают у человека, отличающегося к тому же ненормальными убеждениями, результатом может быть тяжелая патология. Например, синдром Фреголи проявляется в том, что больной постоянно принимает незнакомых людей за знакомых, несмотря на то, что прекрасно видит, что между ними нет ничего общего. Чувство узнавания, испытываемое таким больным, оказывается исключительно сильным — настолько сильным, что ему легче поверить в то, что незнакомец — это на самом деле переодетый и загримированный знакомый, чем в то, что сам больной обознался.
Типичный пример этого расстройства касается 69-летней мисс С., у которой возникло твердое убеждение, что за ней следят ее бывший любовник и его подруга. Мисс С. утверждала, что эти двое используют парики, накладные усы, темные очки и разные головные уборы. По ее словам, иногда кто-то из них притворяется газовиком, чтобы проникнуть в ее дом якобы для уточнения показаний счетчика. По ночам они ходят под окнами, а днем прячутся за углами. Они преследуют ее повсюду, пешком или на дюжинах различных машин. Мисс С. жаловалась в полицию, а иногда подходила на улице к незнакомым людям и требовала, чтобы они перестали притворяться, что не знают ее, и прекратили ее преследовать. В день, когда она впервые попала на прием к психиатру, мисс С. опоздала на несколько часов, потому что, как она объяснила, ей пришлось выбрать очень сложный маршрут, чтобы сбить преследователей с толку. “Они постоянно меняют одежду и прическу, но я-то знаю, что это они, — объяснила она врачу, когда наконец добралась до него. — Им стоило бы выдать медаль за актерские способности, они играют отменно, но я умею их узнавать по осанке и походке”. Преследователи мисс С. перестали досаждать ей лишь после того, как она начала принимать препарат, подавляющий работу дофамина. Он вызывает возбуждение многих подкорковых зон, а сильное ощущение узнавания, постоянно возникавшее в мозге мисс С., было, по-видимому, связано с чрезмерной стимуляцией проводящих путей лимбической системы правого полушария, сигнализирующих о встречах с знакомыми17.
При синдроме Капгра эмоциональная система распознавания демонстрирует, напротив, не повышенную, а пониженную активность. Пациенты видят, что другие люди похожи сами на себя, но не ощущают этого на эмоциональном уровне. Им не хватает того мысленного “ага!”, которое возникает у большинства из нас при узнавании знакомого лица, и без этой эмоциональной реакции больные, страдающие данным расстройством, не могут поверить, что их самые близкие люди и есть именно те, за кого они себя выдают. Пытаясь объяснить несоответствие между внешностью и чувствами, эти пациенты нередко приходят к убеждению, что членов их семьи, например, похитили инопланетяне. Один мужчина был так твердо убежден, что его отца похитили и заменили антропоморфным роботом, что в итоге перерезал несчастному горло, чтобы найти провода, приводящие того в движение18. Даже животные могут казаться не теми, кем они выглядят: одна женщина утверждала, что ее кошку подменили, потому что она больше не чувствовала, что это ее кошка.
Как и при синдроме Фреголи, в случае синдрома Капгра пациентам свойственны не только дисфункции системы распознавания, но и когнитивные нарушения, и именно сомнительная логика, связанная с такими нарушениями, заставляет пациентов придумывать странные объяснения своему искаженному восприятию. Когнитивные проблемы в таких случаях обычно объясняются довольно явными повреждениями коры больших полушарий. Так, компьютерная томография мозга мисс С. показала, что в результате инсульта она лишилась сравнительно обширного участка коры.
Возникает вопрос: как могла бы проявляться дисфункция системы эмоционального распознавания в отсутствие когнитивных нарушений? Представьте, что у вас, скажем, повышается активность механизма эмоционального распознавания, так что нейронные сети, обычно активируемые людьми, с которыми вы особенно сильно эмоционально связаны, начинают активироваться гораздо более широким кругом людей. В результате вам могут во многих людях начать мерещиться знакомые, но при ближайшем рассмотрении вы будете убеждаться, что эти люди совсем не похожи на тех, за кого вы их чуть было не приняли. Однако, в отличие от несчастной мисс С., вы, прислушиваясь к голосу своего неповрежденного разума, не увидите в этом доказательство, что вас преследуют, и со временем научитесь узнавать знакомых только в тех людях, которые вызывают у вас особенно сильное ощущение знакомства.
Тем не менее вас по-прежнему будет охватывать чувство узнавания при виде незнакомых людей, и, вполне вероятно, это наделит вас более сильными, чем у прочих, чувствами сопричастности и эмоциональной заинтересованности в других. Общение будет вызывать у вас постоянный эмоциональный подъем, один лишь вид друга радовать, а изображение знакомого лица (например, портрет знаменитости) — живейший интерес.
Если же ваша эмоциональная система распознавания, напротив, станет недостаточно активной, вы будете с трудом узнавать знакомых и, возможно, кто-то из них станет считать вас недружелюбным. Личная беседа будет привлекать вас лишь в той мере, в какой вам будет интересно ее содержание, и может выясниться, что общение по электронной почте стало нравиться вам гораздо больше. Вероятно, вы станете избегать многолюдных собраний — и потому, что вам будет скучно, и потому, что вы будете опасаться нечаянно обидеть кого-либо невниманием. Кроме того, вполне возможно, вы начнете чувствовать недостаток эмоциональной привязанности даже к самым близким, а также отчужденность по отношению к людям вообще.
Нетрудно заметить, что эти два стиля поведения соответствуют нашим представлениям об экстравертах и интровертах. Если так, не может ли уровень экстраверсии или интроверсии измеряться именно степенью активности эмоциональной системы распознавания? Не может ли степень активности этой системы вообще диктовать тип нашей личности? Недавнее томографическое исследование показало, что у экстравертов при демонстрации им изображений радостных лиц сильнее активируется миндалина правого полушария, чем у интровертов и у тех, чей характер определяется по результатам психологических тестов как невротический. Похоже, именно активность этой структуры, а не различия в каких-либо областях коры определяет тип личности каждого человека19. Как мы уже знаем, эмоциональное распознавание составляет одну из функций лимбической системы, поэтому чем сильнее активируется соответствующая область этой системы, тем, скорее всего, активнее и будет наша система эмоционального распознавания.
Какой бы ни оказалась роль механизма эмоционального распознавания в определении особенностей личности каждого из нас, уже ясно, что эта система играет важную роль в формировании межличностных связей, которые так важны для выживания у высокосоциальных видов вроде нашего. Без этих связей мы вообще не знали бы, кто есть кто.
Голландский врач-офтальмолог разослал пациентам, перенесшим некую хирургическую операцию, анкеты с вопросами, которые были составлены на голландском языке помощником этого офтальмолога, англичанином. Один из вопросов касался того, видят ли пациенты какие-либо искажения картины окружающего и если да, то какие. Но помощник допустил при переводе слова “искажения” ошибку, и в итоге в анкете появился вопрос, бывают ли у пациентов зрительные галлюцинации.
Анкеты вернулись с десятками подробных описаний призраков. Большинство призраков выглядели как отчетливые образы людей, занимавшихся повседневными делами. Некоторые из этих людей были незнакомцами, другие — знакомы пациентам. Один пациент, проходя из одной комнаты в другую, постоянно встречался с призраком жены. Он обнаружил, что если пройти сквозь привидение, оно исчезало. К сожалению, это закончилось несколькими столкновениями с самой женой, которая отнюдь не умерла и жила с пациентом в одном доме. Паре пришлось выработать сложный ритуал распознавания.
Некоторые люди рассказывали, что видели огромные здания на вересковых пустошах, которые, как этим людям было известно, не застроены. Некоторые встречали целые толпы. Видения нередко продолжались не один час. Одна женщина описывала случай, когда она выглянула из окна и увидела стадо коров на поле. Ей нечем было заняться, и она наблюдала за коровами. Это был холодный зимний день, и когда наступил вечер, женщина сказала приятельнице, что фермеру стоило бы загнать стадо в коровник, на что та ответила, что на поле никого нет и весь день не было.
Многие из пациентов писали, что никому не рассказывали о своих ощущениях, потому что боялись, что их засмеют, и испытали облегчение, когда им задали вопрос о галлюцинациях, заключив, что видения — один из известных побочных эффектов операции, которую им пришлось перенести. Но это было не так. Хотя привидения в целом чаще являются людям, страдающим нарушениями зрения, со зрительной системой мозга у этих пациентов все было в порядке. Ошибка в анкете показала, что галлюцинации (по крайней мере, у голландцев и голландок средних лет) встречаются чаще, чем можно было предположить.
Как они возникают? На самом деле мозг не видит, не слышит и не осязает мир. Все, что мы видим, слышим и осязаем, суть конструкции, создаваемые мозгом и ответ на стимулы. Обычно это внешние стимулы, например световые волны, которые отражаются от обьектов, а затем попадают на светочувствительные нейроны в глазах. Сигналы, посылаемые этими нейронами, стимулируют мозг к созданию образов, согласующихся с получаемой им информацией.
Однако иногда мозг либо неправильно интерпретирует получаемые сведения (создавая иллюзии), либо генерирует стимулы, которые трактует как поступающие извне. Когда это происходит, возникающие в сознании видения бывает совершенно невозможно — по крайней мере в ощущении — отличить от происходящего в окружающем мире.
Ощущение “фантомной конечности” возникает у 60 % людей, которым ампутируют руку или ногу21. Иногда оно за несколько месяцев исчезает, но нередко сохраняется на всю жизнь. Некоторым кажется, что они чувствуют ампутированную конечность так же, как чувствовали ее, когда она была на месте. Нередко бывает, что человек, которому недавно ампутировали ногу, получает новые травмы, на мгновение забывая об этом и пытаясь встать на утраченную ногу. Иногда людям кажется, что их ампутированная конечность зафиксирована в неудобном положении. Один старается проходить сквозь двери боком, потому что по его ощущениям одна из его рук, ампутированная уже несколько лет назад, вытянута перпендикулярно телу. А один молодой человек, лишившийся руки в аварии, не может спать на спине, потому что ему кажется, что эта рука по-прежнему изогнута у него за спиной в том положении, в котором она оказалась, когда он лежал на дороге. Другому человеку, лишившемуся обеих ног, когда его, ехавшего на велосипеде, сбила машина, время от времени кажется, что он по-прежнему крутит педали. Он говорит, что это доводит его до изнеможения22.
Механизмы возникновения галлюцинаций, плодов воображения и всего, что мы “на самом деле” видим, ничем, по сути, не отличаются друг от друга. Если посмотреть на результаты сканирования мозга человека, который представляет, скажем, свою спальню, мы увидим активность в тех же зрительных и распознавательных зонах, которые активируются, когда он своими глазами видит спальню. Однако обычно в ответ на внешние стимулы активируется больше сенсорных нейронов, чем в ответ на сенсорные ощущения, которые генерируются у нас в мозге.
Вы сможете оценить разницу, если оторветесь сейчас от чтения и пару минут посмотрите перед собой, стараясь запомнить картину, а затем закроете глаза и попытаетесь воспроизвести ее в памяти. Сначала вам, вероятно, покажется, что вы представили ее довольно отчетливо, но когда вы задумаетесь о деталях, вы, скорее всего, обнаружите, что они размыты. Это происходит оттого, что в зрительной коре возбуждается достаточное число нейронов, чтобы создать общее впечатление об увиденной картине, но недостаточное, чтобы представить ее во всех подробностях.
Но так бывает не со всеми. Некоторые люди обладают эйдетической (фотографической) памятью, которая позволяет воспроизводить увиденное так же отчетливо, как они видят мир. Возможно, в детстве все мы обладали такой памятью. Результаты исследований свидетельствуют о том, что до 50% пяти летних детей способны “считывать” информацию с мысленного образа, как если бы он был перед глазами23. Например, посмотрев на изображение зебры, ребенок может закрыть глаза и сосчитать полоски у нее на спине, а это примерно то же самое, что способность читать надписи на корешках книг, стоящих на запечатленной в памяти полке.
Способность отчетливо представлять себе зрительные образы сохраняется у немногих взрослых. Психиатр Мортон Шацман описал случай женщины по имени Рут, которую преследовал “призрак” отца, жестоко обращавшегося с ней в детстве. Просыпаясь по ночам, она видела его склонившимся над ее постелью, а заходя в гостиную, находила его в ее любимом кресле. Иногда бывало, что, наклонившись над ребенком, чтобы взять его на руки, она видела лицо своего отца, наложенное на лицо младенца. Когда все это происходило, ее отец был по-прежнему жив, но в остальном ее впечатления были очень похожи на классические истории, которые рассказывают люди, видевшие призраков. Рут рассказывала Шацману: “Когда я одна дома, я чувствую, что кроме меня в комнате кто-то есть, и этот кто-то желает моей смерти. Я чувствую, что я в опасности, что мне нужно спасаться бегством”24.
Впоследствии выяснилось, что Рут обладает способностью так отчетливо воспринимать мысленные зрительные образы, что они могут полностью заслонять мир. В ходе одного эксперимента к ней присоединили устройство, позволявшее измерять электрическую активность, возникавшую в мозге в ответ на различные стимулы. Когда перед ней зажгли лампочку, мозг сначала реагировал предсказуемым образом. Но когда Рут представила себе человека, сидящего между ней и лампочкой, ее мозг перестал реагировать на световые волны, которые продолжали исходить от лампочки. Образ человека, которого она представила, действительно заслонил реальный видимый предмет. Эта человеческая фигура отличалась от преследовавшего ее “призрака” только одним: Рут знала, что сама вообразила то, что увидела. Когда она осознала, что визиты образа ее отца также не более чем плоды ее воображения, они перестали ее пугать и в конце концов прекратились.
Поэтому галлюцинации лучше всего рассматривать как исключительно отчетливую разновидность генерируемых в мозге сенсорных ощущений. У людей, обладающих эйдетической памятью, галлюцинации случаются чаще, чем у других, а когда дети играют с “невидимыми друзьями”, они, вероятно, могут видеть их не менее явно, чем реальных людей.
Воображаемые сенсорные ощущения могут быть связаны с любым чувством. Звон в ушах может возникать в результате стимуляции слуховой коры и в отсутствие внешних раздражителей. Некоторые люди рассказывают, что иногда слышат, как у них в голове играет целый оркестр, так же громко и отчетливо, как если бы они слушали его в концертном зале. О Дмитрии Шостаковиче рассказывают, что он мог слышать музыку, наклонив голову в одну сторону, и что некоторые из мелодий пришли к нему именно так. Эта музыка начала звучать у него в голове во время войны, после того, как осколок снаряда застрял у него в мозге. Когда он наклонял голову, осколок, вероятно, соприкасался со слуховой корой, вызывая ее активацию25.
Слуховые галлюцинации чаще всего, по-видимому, представляют собой внутренние голоса. Исследования шизофреников, среди которых 75 % рассказывают, что слышат голоса в голове, показали, что голоса, которые те слышат, на самом деле принадлежат им самим. В одной части их мозга генерируется речь, а другая часть воспринимает эту речь как сигналы о слуховых ощущениях26. У нормальных людей этого не происходит, потому что мозг постоянно отслеживает работу собственной зоны генерации речи и сообщает зоне распознавания речи об ее активности. Это не дает им принимать собственные слова за чужие.
Однако иногда это машинальное разделение воспринимаемых нами голосов на чужие и наш собственный нарушается даже у нормальных людей. Те, кто недавно потерял близкого человека, совсем нередко могут слышать его голос.
В состоянии нервного возбуждения или стресса многие люди слышат голоса, которые кажутся им голосом божества. Хорошо известны также случаи, когда люди ощущали фантомные вкусы или запахи. Например, воображаемые запахи нередко сопровождают ранние стадии развития болезни Паркинсона, а люди, находящиеся в состоянии депрессии, нередко рассказывают, что страдают от запаха собственного тела или от неприятного вкуса у себя во рту.
Осязательные ощущения также могут генерироваться в мозге. Мы настолько привыкли к слабым осязательным галлюцинациям, что не обращаем на них внимания. Например, когда у нас чешется какое-либо место, мы отнюдь не бываем уверены, что на нашу кожу в этом месте действительно действует некий раздражитель. Однако некоторые формы соматосенсорных галлюцинаций относятся к числу самых неприятных. Например, фантомная конечность может вызывать страдания и много лет спустя после ампутации ее реального прообраза. Ложные сигналы, поступающие от центров мозга, следящих за телом, иногда также вызывают исключительно неприятные галлюцинации, например в форме двойников — видений, которые выглядят точно так же, как тот, кто их наблюдает. Их возникновение, по-видимому, связано с нарушениями тех участков мозга, где внутренняя карта тела пересекается со зрительной ассоциативной зоной.
Воображаемые двойники (известные науке как автоскопические галлюцинации) традиционно считаются предвестниками смерти. Однако на людей, которые сами их видят, их появление производит на удивление скромное впечатление. Пенсионерка
Некоторые относятся к своей воображаемой половине не столь доброжелательно. У
Глаза и зона V1 15 % людей, частично теряющих зрение, сообщают, что видят галлюцинации.
Лобная доля левого полушария. Проверка на связь с реальностью — повреждения этой доли могут нарушать способность мозга отличать внешние стимулы от стимулов, генерируемых им самим.
Затылочно-теменная область. Повреждения могут приводить к тому, что наблюдаемые предметы будто то появляются, то исчезают, в связи с симультанной агнозией — неспособностью одновременно видеть несколько разных объектов.
Височная доля. Стимуляция этой доли (вызываемая эпилепсией или психотропными препаратами) может вызывать необычайно яркие воспоминания об эпизодах прошлого или ощущение чьего-либо присутствия. Наблюдаемые предметы могут казаться странными или менять форму.
Височная доля и лимбическая система. Стимуляция этих отделов может вызывать сильное чувство радости и ощущение присутствия Бога. Могут возникать видения релш иозного толка.
Слуховая кора и речевые зоны. Стимуляция этих отделов вызывает слуховые галлюцинации в виде голосов.
Верхняя часть слуховой коры. Стимуляция этого отдела может вызывать звуки и шумы, например шипение, пощелкивания и треск. Мозг может интерпретировать их как бессмысленный шум. Активация этой области в полной тишине вызывает звон в ушах.
Зона зрительного восприятия очертаний (правое полушарие). Повышенная стимуляция зоны коры, отвечающей за зрительное восприятие очертаний, может вызывать появление “призрачных силуэтов”.
Зона зрительного распознавания лиц. Чрезмерная активность этой зоны может вызывать задержку в сознании образов лиц, которых на самом деле уже нет перед глазами.
Граница теменной доли и сенсорной коры. В результате нарушений в этой области у людей могут возникать видения двойников — призрачных копий их самих.
Некоторые галлюцинации могут возникать в результате изменений в системе концентрации внимания: человек перестает концентрироваться на мире, и это позволяет стимулам, генерируемым в голове, перетягивать внимание на себя. У пациентов с повреждениями покрышки среднего мозга (структуры, расположенной над ретикулярной формацией, входящей в состав механизма управления вниманием) иногда бывают исключительно подробные галлюцинации, представляющие собой повседневные сцены. Порой они знакомы пациентам. Сцены могут оказаться гораздо больше или меньше натуральной величины. Один пациент рассказывал, что видел у себя на ладони целое цирковое представление с клоунами, жонглерами и канатоходцами.
Хотя обычно такие галлюцинации отчетливы, нередко они не производят эмоционального впечатления: многие пациенты говорят, что наблюдают подобные вещи с отстраненным любопытством. Подобное отношение обычно демонстрируют дети к воображаемым друзьям. Оно характерно и для людей, утверждающих, что у них бывают видения. Например, люди, которым являются призраки, нередко не кажутся обеспокоенными. Они объясняют это так: “Призраки не могут поранить, так зачем их бояться?” Это заставляет предположить, что некоторые галлюцинации возникают в результате стимуляции лишь участков коры и не вызывают активации структур лимбической системы. Они могут выглядеть реально, но на бессознательном уровне мозг “знает”, что они не несут угрозы.
Поделиться книгой: