…and action!

В коридоре возле кулера я столкнулся с моим номинальным боссом, Владимиром Ивановичем Кузьминых. В нашей компании он занимался вопросами финансирования, ставил подписи на моих документах и гонорарных ведомостях, и даже самые гениальные издательские идеи ничего не стоили без его одобрения. Впрочем, это не мешало мне обращаться к нему на «ты» и «Иваныч», потому что возрастом он был ненамного солиднее меня — всего-то сорок два, — а относительно своего интеллекта он и сам не питал никаких особых иллюзий. Его дело — правильно считать.

Иваныч стоял у стены возле кулера, пил холодную воду из пластикового стаканчика и протирал платком потную лысину.

— Привет, шеф-редактор, — кивнул он мне.

— Здоров. — Я тоже остановился возле аппарата, наполнил стаканчик. — Мои в сборе?

Он не ответил, внимательно посмотрел на меня.

— Что такое? — спросил я.

— Мне их уже жалко. Не спал ночью?

— Спал как младенец.

— Угу, вижу.

Пояснять свою мысль Кузьминых не стал, только молча вернулся к прежнему занятию. Я же быстро допил воду и бросил стаканчик в корзину.

— Ладно, Иваныч, бывай.

— Не бей их сильно.

— Ничего не могу обещать.

Я шел по коридору, кивками здоровался со встречными коллегами. Сумка с видеокамерой больно била меня по ребрам, будто напоминая о себе. Ее «старания» были излишними — забыть о существовании адской машинки невозможно.

В офисе уже ждали все, кто мне был нужен. Пятеро молодых оболтусов, для которых работа в коммерческом журнале являлась маленькой ступенькой к славе и богатству, сидели за столами по периметру небольшого «аквариума», чесали языки, но когда я вошел, разговоры смолкли. Пять пар глаз уставились на меня, словно на гоголевского городничего.

«Вы пришли сообщить нам пренеприятнейшее известие?».

Я прошел за свое рабочее место у окна, бросил сумку на стул, сам присел на краешек письменного стола, едва не скинув на пол клавиатуру компьютера. Офигевшие журналисты нестройным хором промямлили:

— Здравствуйте!

— Привет всем.

Я смотрел на них и пытался понять, что со мной происходит. Забавно было наблюдать, как и они, зафиксировав выражение моего лица, теряются в схожих догадках: «Что с ним? Жена не дала? Туфли натирают? Мы чем-то провинились?». Они были настолько далеки от истины, что я едва удержался от смеха.

— Так, Марина и Лена…

Двадцатилетние пичужки съежились.

— Над анекдотами о блондинках громче всех смеются сами блондинки, — продолжил я. — Почему, как вы думаете?

Пацаны хихикнули, а девушки в недоумении раскрыли рты.

— Ну, наверно, потому что… — попыталась вступить в дискуссию Лена Хохлова, ярко выраженная блондинка из неполной семьи с непостоянными доходами. Вариантов ответа у нее, разумеется, не было.

Лена всегда выводила меня из себя множеством небрежностей в текстах и просто патологической неспособностью передавать в письменном виде живую речь, но ее профессиональное торможение не шло ни в какое сравнение с ее внешностью. Она была чертовски красива! И столь же скромна и неприступна. На последней новогодней корпоративной вечеринке я сидел за столом рядом с ней и как заведенный подливал шампанское. После четвертого она казалась уже вполне готовой к интимному общению, но каково же было мое удивление, когда десять минут спустя в темном закутке второй комнаты офиса, пустовавшей по случаю праздника, после долгого и сладкого поцелуя в губы, она вынула мою потную руку из своего бюстгальтера и произнесла твердое «Нет». Я прекрасно знал, что у нее давно не было кавалера, потому что девчонка с утра до полудня торчала на лекциях в университете, а с полудня до вечера пыталась заработать на новые брюки для себя и школьные принадлежности для младшего брата. Мне казалось, что от небольшой порции ласки такого потрясающего парня, как я, она не откажется. Вот и пойми после этого женщин!

В общем, из-за этого чудовищного диссонанса формы, содержания и условных рефлексов я Леночку люто ненавидел. И сегодня, кажется, готов был ее наказать. Именно сегодня.

Я бегло взглянул на сумку с видеокамерой и начал:

— Марина, как ты считаешь, почему блондинки смеются?

Вторая девчонка, будучи жгучей брюнеткой, добилась успеха:

— Ну, обижаться на шутки, — сказала она, — значит хотя бы отчасти признавать их справедливость. Таким образом, громко смеясь над анекдотами о себе, блондинки хотят показать, что эти анекдоты их не касаются и, следовательно, не задевают.

Кто-то из пацанов хлопнул в ладоши, кто-то присвистнул, а Марина горделиво вскинула голову. Впрочем, моя реакция была более чем скромной.

— Молодец, — без всяких эмоций произнес я, вынимая из пачки сигарету. — Лена, какие выводы мы с тобой делаем из этого небольшого экзамена?

Девушка опустила голову. Мне почему-то захотелось, чтобы она заплакала — пустила хотя бы одну слезинку! — но Лена держалась стойко.

— Не знаю.

— Очень жаль. — Я закурил, слез со стола и открыл окно. — Я прочел твое интервью с директором мясокомбината. Знаешь, что я подумал?

Обвиняемая, все так же глядя в пол, покачала головой.

— Я подумал, Леночка, что наш директор мясокомбината не только клинический придурок, не владеющий русским языком, но еще и слабо разбирается в мясной продукции, которой торгует уже десять лет в четырех регионах страны. Знаешь, будь он каким-нибудь прощелыгой, черт бы с ним, но этот парень покупает рекламную площадь на полмиллиона в год и посему должен выглядеть на страницах нашего издания как минимум Шекспиром в период полового созревания. Ты понимаешь, о чем я?

Лена подняла голову. Я торжествовал: девушка покраснела. К сожалению, я не сразу понял, что означала эта пунцовая окраска.

— Я поняла, — произнесла она таким тоном, что от моей скрытой радости не осталось и следа. Глядя мне прямо в глаза, Лена молча сообщала, что поняла истинную причину моего наезда. «И все равно НЕТ!» — говорил ее взгляд.

Тут я не выдержал.

— Десять минут на сборы. Расчет получишь у Кузьминых, сейчас напишу тебе бумажку.

Первое за последние два года увольнение повергло присутствующих в транс. Причем увольнение показательное и агрессивное — практически порка розгами по публично обнаженным мягким местам. Молодые писаки, включая недолго радовавшуюся брюнетку Марину, начали тревожно переглядываться. «Интересно, — наверняка думали они, — дело ограничится только Ленкой?»

Впрочем, это было не все, что я успел прочесть в их глазах. Они меня осуждали. Более того, к осуждению примешивалось еще одно чувство, которое я почувствовал почти кожей.

Презрение!

— Есть проблемы, друзья? — поинтересовался я. Они снова переглянулись. Желающих вступиться за коллегу пока не нашлось. — Ну, не пугайтесь, больно бить не буду! Есть что сказать — говорите.

Руку поднял самый старший и толковый из них — Сашка Лукьянов, двадцати пяти лет от роду, человек семейный и знавший приблизительную цену своим творческим достижениям.

— Знаешь, Виктор, — начал он, смущенно почесывая небритый подбородок и поглядывая на Лену (та уже смирилась с приговором и даже как будто не прислушивалась к нашим дебатам, молча собирая вещи), — мне кажется, это жестковато. Я согласен, что это твое право, но… как-то все это неправильно.

— А что правильно? — парировал я. — Оправдывать свое существование жалкими писульками? С утра до вечера висеть в интернете, ковырять в носу и раз в полгода требовать прибавку к зарплате, не имея на то никаких оснований? Здесь не благотворительная организация. Вы не привыкли работать, вы никуда не двигаетесь и даже не испытываете никакой потребности в этом. Вы готовы сидеть здесь до второго пришествия, зная, что свой кусок колбасы всегда получите, но я устал тащить вас за уши. Не умеете — учитесь; не хотите учиться — до свидания! Еще есть вопросы?

В ответ — гробовое молчание.

— Просьбы? Пожелания?

Та же реакция.

— На сегодня собрание окончено. Саша, с тебя завтра статья по виниловым проигрывателям. Марина, ты готовишь колонку новостей в следующий номер вместо Лены. Остальные — по плану. Всё!

Молодежь медленно потянулась к своим делам.

Не знаю, радовался ли я или огорчался в те минуты. Не могу сказать, что не достиг цели, но ожидаемого удовольствия я почему-то не ощущал. Весь пар ушел в свисток — свисток вылетел из носика и попал в лоб.

Я покинул офис сразу же после собрания. Закинул сумку на плечо, ни с кем не попрощался и вышел в коридор. У проклятого кулера снова встретился с Кузьминых. Очевидно, Иваныча мучил непреодолимый сушняк, потому что он как начал пить воду пятнадцать минут назад, так и пил ее по сию минуту. Впрочем, увидев меня, он прервал свое занятие.

— Вить, погоди!

Я задержался.

— Что?

— Я слышал твою арию.

— Хочешь поговорить об этом?

— Не юродствуй. — Он бросил пустой стакан в мусорную корзину. — Не было никаких объективных причин так зверствовать. Ты хоть знаешь, как она живет?

— А ты знаешь, как она пишет?

— Знаю, читал.

— Неужели? — Это известие меня удивило. Мне всегда казалось, что Иваныч не способен отличить колонку новостей от рубрики «Анекдоты», а профессиональный уровень авторов мог оценивать лишь с помощью моей гонорарной ведомости. — И что скажешь?

— То, что наш журнал читают в лучшем случае в машине, на парковке перед магазином, в худшем — дома в туалете. Вить, ты уволил девчонку за то, на что нашим читателям почти в буквальном смысле насрать.

— Это святое право читателей. Наше дело — съедобный продукт, а уж как они его перерабатывают после съедения, меня не касается. Еще есть вопросы?

Иваныч промолчал, наградив меня финальным взглядом Понтия Пилата. Я не сомневался, что он умоет руки.

— Вопросов нет, Вить, есть пожелание.

— Ну?

— Будь скромнее. Ты, конечно, опытный борзописец, но, извини, тоже не Толстой, и твои читатели по большей части точно так же сидят в сортире.

Я покраснел — от злости и от четкого понимания, что он прав, этот лысеющий и бородатый сукин сын, страдающий сушняком.

— Учту

7

Я ехал в никуда. Точнее, я не знал, куда бы мне поехать. Пожалуй, давненько я не был настолько свободен, чтобы мучиться подобным вопросом. Ехать домой? Нет. К друзьям? К каким? К сходящему с ума в одиночестве Сергею Косилову? А куда еще?!

Я застрял в пробке на проспекте Ленина. К реву клаксонов соседних машин и вонючей городской духоте добавлялась горечь от сказанного Иванычем. Конечно, я не Толстой. Я — Вавилов! Я пишу так, как этим салагам вовек не научиться, даже если они будут читать сотни разных книг и упражняться по десять часов в сутки. И я делаю этим чертям из супермаркета сногсшибательную репутацию!

Что ж такое-то, черт возьми?!

Мой автомобиль уперся в задницу грязного желтого «Икаруса», и я лишился возможности увидеть, насколько далеко тянется пробка. Метрах в десяти впереди был перекресток. Слева от меня стоял такой же нетерпеливый двести пятый «пежо», владелец которого даже пытался высунуть голову из окна, потому что ему обзор закрывал мусоровоз. Правая полоса неожиданно оказалась свободна.

Я взглянул в боковое зеркало, вывернул руль вправо и воткнул первую передачу. Широкий и покрытый пылью зад «Икаруса» медленно поплыл передо мной, как скала перед парусником. Я выехал на крайнюю правую полосу и, увидев впереди мигающий зеленый сигнал светофора, рванул вперед. Я был уверен, что успею проскочить перекресток!

«Знаешь, у каждого человека на пути стоит забор, — сказал добряк и чудик Сережка Косилов, — такая, знаешь, конкретная бетонная баррикада».

Я уже почти пролетел перекресток — оставалось всего каких-нибудь три метра, — как в меня справа на полном ходу врезалось нечто большое и черное с оскаленной сверкающей пастью. Я выпустил руль из рук, закрываясь от осколков стекла, мою машину развернуло на девяносто градусов, зад занесло влево, и я смог увидеть, что же такое на меня наехало. Каким-то свободным кусочком сознания я успел отметить, что это был огромный черный «Лэнд Крузер». Затем последовал второй удар, менее сильный — это меня бросило на проезжавший мимо «Жигуль». Затем еще удар, совсем слабый — это моего железного коня царапнули по заднему бамперу.

Вскоре все замерло. Причем не только снаружи, но и у меня внутри…

Миша, ты попадал в аварию?.. Прости, конечно, я не хочу ничего такого тебе накликать. Тьфу, не дай бог… А, машины нет? Ну, будет когда-нибудь… Только когда пойдешь выбирать тачку, внимательно отнесись к такому моменту как результаты краш-теста. Конечно, вероятность твоего попадания в серьезную аварию невелика — можно всю жизнь ездить без единой царапины, такое бывает, — но, блин, если уж попадать, то лучше на такой тачке, которая не сложится в гармошку вместе с тобой, как консервная банка с сардинкой внутри. Ну, это я к слову…

Разумеется, в те минуты я думал не о краш-тестах. Я понял, что больше никуда не еду. Ехать было не просто некуда, но и не на чем. Моя машина стала похожа на… я не знаю, как это назвать — наверно, что-то из коллекции Энди Уорхола — но совершенно ясно было, что она больше никогда не тронется с места и даже в гараж ее придется заталкивать вручную. Впрочем, гораздо больше меня убивало то, что я сам уже никогда не смогу сесть за руль!

Оценить состояние своего авто я смог только через полчаса после столкновения, а до тех пор я просто сидел на асфальте возле машины и пытался закурить. Даже те немногочисленные очевидцы, нашедшие время поинтересоваться моим состоянием, в ужасе отшатывались. Водитель «Крузера» тоже держался от меня на расстоянии. Полагаю, он чувствовал себя не лучше, чем его несостоявшаяся жертва.

Я вдруг понял, вернее даже физически ощутил, что значит переступить черту. Это когда твоя жизнь разламывается ровно пополам — «до» и «после». Вот теперь моя жизнь, наверно, так и разломилась. До встречи с черным джипом на этом чертовом перекрестке я был одним человеком, а теперь у меня все будет иначе. Я даже не мог точно понять, в чем дело, но вот именно теперь…

Хотя, может быть, и раньше — когда я заполучил проклятую камеру. Нет?

Да, именно так! Все началось гораздо раньше. До вчерашнего утра все было в порядке — в том порядке вещей, к которому я привык. Теперь же словно все мои внутренности, включая мозги, взяли в жесткий кулак и как следует встряхнули.

Мы парализовали движение практически по всему проспекту. Четыре автомобиля были раскиданы по перекрестку, как игрушки в комнате шаловливого ребенка, и объехать их не представлялось никакой возможности. Уже через полчаса на проспекте творилось нечто невообразимое: автомобили пытались вырваться из плена, выруливая на пешеходные дорожки и газоны, рев клаксонов оглушал, а на тротуарах столпились зеваки — десятки человек забыли о своих неотложных делах, чтобы посмотреть, нет ли свежего жмурика.

«Сволочи, — думал я, глядя на них исподлобья, — вам всегда интересно, не сдох ли кто-нибудь в этом безумном мире раньше вас».

К тому моменту, когда приехала бригада ГИБДД, я уже немного пришел в себя и смог более-менее адекватно оценивать обстановку. Вот тогда я и осмотрел внимательно свою машину и понял, что она больше не ездок. Во всяком случае, заниматься ее восстановлением я не собирался даже при условии хороших страховых выплат, потому что заставить себя сесть за руль — это будто снова войти в кабинет психиатра, лечившего тебя электрошоком.

Когда рисовали схемы и оформляли происшествие со страховщиками, водитель «Крузера» все же соизволил заговорить со мной. Это был невысокий мужчина лет пятидесяти, совсем не крутой и уверенный в себе, каким, наверно, был час назад. В глазах его стоял страх.

— Ты… это… — пробормотал он, взяв меня за руку, — ты вообще как, нормально, а? Понимаешь, чувак, тут, блин, совсем…

Я кивал, слушая монолог о тяжелой жизни простого русского бизнесмена, от которой он пытался сбежать по оживленному проспекту со скоростью 90 км/ч. Что я мог ответить? Что он козел, которому повезло врезаться в правый борт «Шевроле», а не в группу школьников, переходящих дорогу? Не думаю, что он оценит всю степень своего везения.

— Ты… это… — продолжал мужик, — извини, друг… торопился очень… Кхм, твою мать, блин…

Он опустил руки и отвернулся.

«Лучше не скажешь, — подумал я. — Надо выбить это золотыми буквами и повесить на стену в рамке».

Через несколько часов, когда моя машина уже покоилась на ближайшей к проспекту автостоянке, побитая и позабытая, а страховые агенты подсчитывали, на сколько они попали, я мирно пил коньяк в баре недалеко от своего дома. Компанию мне составляла только моя видеокамера. По непонятным мне причинам я не мог ее нигде оставить, я таскал ее с собой, как приехавшего из деревни родственника, которому надо показать город. Если дела мои и дальше пойдут таким же скверным образом, как сегодня, то скоро я сойду с ума и начну с ней разговаривать, любовно заглядывая в объектив.

Когда «два раза по полста» опрокинулись внутрь, мне немного полегчало. Появились какие-то совершенно другие мысли, более жизнеутверждающие, до которых я не мог дойти в своем взвинченном состоянии. А ведь я уже мог больше не пить коньяк! Лежал бы сейчас в морге, смотрел в потолок… тьфу, какое там смотрел, что за чушь…

Я улыбнулся, выпил еще полста. Потом еще. Вот подходит официантка, спрашивает, не нужно ли чего еще? Да нет, прелесть моя, мне ничего не нужно, мне уже ка-ра-що…