Удочеряя Америку

Брэд задернул занавески – синева муарового шелка загустела – и устроился на полу рядом с Битси.

– Смотри, моя хорошая, – сказал он Джин-Хо. Она сосала большой палец, полуприкрыв глаза. Днем не поспала, возможно, ей передалось общее возбуждение.

Задвигались беспорядочные фигуры: Дикинсоны, Дональдсоны, вперемешку, все в летней одежде, видно, какой жаркий денек, все потные и взъерошенные, даже самые привлекательные из них не в лучшей форме – за исключением Пэт и Лу, эти свежи и прекрасны, словно пара фарфоровых фигурок (тем не менее Пэт со своего места на диване пробормотала: «Господи! Я тут совсем старуха»). Одна из кузин проскакала по экрану, болтались полы зеленой клетчатой рубашки.

– Это я! Моя старая рубашка! – завопила малышка Дейдра, и Джанин шикнула на нее. – Я так любила эту рубашку.

– Впереди – новоиспеченные родители, – вел репортаж Мак. – Брэд и Битси, оба очень счастливые. Битси поднялась сегодня в пять утра. Это самый важный день в их жизни.

Достаточно было этих слов, чтобы у Битси выступили на глазах слезы. Но самой ей казалось, что она тут на экране выглядит не столько счастливой, сколько испуганной. И такой несформировавшейся – такой робкой, неуверенной, словно лишь материнство превратит ее во взрослого человека. Вцепившись в диктофон, она что-то неслышное говорила в него, подбородок некрасиво выпячивался. Рядом с ней Брэд обеими руками сжимал автокресло, как будто их дочка должна была упасть с неба прямо туда. На этом эпизод завершился, и внезапно, сбивая зрителей с толку, на экране появился Мак самолично: кто-то со стороны снимал его, а он щурился в видеокамеру, поблизости в другую камеру щурился дядя Освальд. Битси вспомнила то Рождество в детстве, когда ей и братьям вручили фотоаппараты, – на снимках, оставшихся от того праздника, вместо лиц видишь только фотоаппараты, нацеленные на того, кто снимает снимающего.

Голос из телевизора – теперь это был Эйб – повествовал:

– Я попытался сосчитать всех собравшихся, но на тридцать четвертом сбился со счета. Джин-Хо, солнышко, если ты смотришь это в какой-то момент в будущем, сама суди, как рада была тебе твоя новая семья.

Все оглянулись на Джин-Хо, но девочка уже уснула.

Появилась Конни, она выглядела гораздо лучше, чем в последние месяцы, рядом с ней Дэйв, а дальше Линвуд – прислонился к стене и яростно жмет на кнопки геймбоя. Эйб представлял каждого по мере того, как наводил на него камеру:

– Вот твоя тетя Джанин, а это Бриджит, твоя кузина, а это кузина Полли.

Камера быстро скользнула по двум посторонним, на миг остановилась на Лоре и вернулась к Линвуду. От такого может поплохеть, словно в автомобиле на скоростной трассе. Битси на секунду прикрыла глаза, а когда открыла, обнаружила, что человек, монтировавший записи в фильм, почувствовал примерно то же самое и оборвал на этом эпизод. Снова зазвучал голос Мака:

– Порядок, ребята, сейчас уже намного позже, самолет задержался, но приземлился наконец, и мы видим, как выходят первые пассажиры. Час настал. Великий, великий час!

Битси увидела высоченного юношу и сообразила, что видела его тогда. Двое бизнесменов, мальчик с рюкзаком, женщина, уронившая портфель, чтобы скорее обнять двух детишек в пижамах. Как странно: эти люди казались давними знакомыми, хотя она про них и не вспоминала с той ночи и даже не подозревала, что их лица отпечатались в ее мозгу. Будто перечитываешь книгу и натыкаешься на страницу, где можешь каждое слово произнести вслух на полсекунды раньше, чем его увидишь, хотя самостоятельно и не восстановил бы ничего.

Например, та женщина из агентства. Кореянка в голубом костюме, похожем на форму стюардессы; широкие скулы, строгая официальная манера. Битси выбросила ее из головы в тот самый миг, когда они с Брэдом завладели своей дочерью, – уволила ее, чуть не изгнала, как беса, – но эти две тонкие морщинки под глазами оказались настолько знакомыми, что Битси призадумалась: уж не видела ли она их с тех пор каждую ночь во сне? А сумка с подгузниками? Гляди, гляди! Розовая синтетика, дешевая, плохо сшитая, возле ручки уже рвется, – они сразу же выкинули ее, заменили на ту, что Битси сшила собственноручно из собственноручно же сотканной материи, но вот эта сумка вновь, словно политик в гробу, появляющийся в вечерних новостях после того, как целый день демонстрировали его похороны.

И Джин-Хо. Вот она: камера крупным планом показала ее лицо и остановилась. Какая же маленькая! Все черты лица гораздо ближе друг к другу.

– Посмотри на себя, Джин-Хо, – шепнул Брэд, но для Битси девочка, уснувшая на коленях Полли, и младенец на экране были словно два совершенно разных ребенка. Боль утраты пронзила ее, как будто первая Джин-Хо навеки исчезла, перестала существовать.

На экране женщина из агентства передала малышку Битси, и Битси крепко прижала ее к себе, родственники улыбались и утирали платками глаза. Все, и там, на экране, и тут, в комнате, курлыкали тихонько, словно целая стая воркующих голубей. О, ведь правда же, усыновление – лучше деторождения? Более патетично, более осмысленно. Битси готова была пожалеть бедняжек, всего лишь родивших ребенка.

Очевидно, теперь камеру держал кто-то другой: Мак предстал на экране, он усиленно таращил глаза на Джин-Хо. Наверное, снимал дядя Освальд. Он в последний раз охватил стремительным движением камеры всех собравшихся, потом стал пятиться, дальше, еще дальше, чтобы вместить в кадр выход и последнюю горстку пассажиров, мужчину с тростью, седовласую чету и – о!

Сьюзен.

– Она все-таки попала в кадр! Мы ее сняли! – вскричала Битси. – Вот она!

Сами с Зибой тоже. И Мариам – царственная осанка, ясный, как звук трубы, голос: «Это мы. Яздан». Все трое явились без фотоаппаратов, без видеокамер и диктофонов, это бросается в глаза – они совершенно свободны от гаджетов. Путешествуют налегке по жизни. «У меня все в памяти» – так вроде бы сказала Зиба? На миг Битси позавидовала ей.

Камера запечатлела проход Язданов навстречу ребенку, а затем сосредоточилась на Сьюзен, на том немногом, что можно было разглядеть, – розовая футболка да редкие черные волосы.

Битси перегнулась через Брэда, высматривая среди зрителей Зибу. Та сидела рядом с Сами на полу у книжного шкафа.

– Как будто переносишься в тот день, правда? – окликнула она Зибу, и та ответила:

– Она такая крошечная! – Не отводя глаз от экрана. – Как будто это другая совсем девочка!

– Знаю, знаю.

– Мне от этого грустно.

– О, я это понимаю! – вскричала Битси. Если бы она сидела рядом с Зибой, она бы ее сейчас обняла, и Сами тоже, его милые маленькие очочки поблескивали в мерцании телеэкрана, словно слезы.

Затем Битси обернулась к телевизору – и обнаружила, что фильм уже закончился, по муаровому шелку бежали титры. Особая благодарность организации международных корейско-американских усыновлений «Любящие сердца». Брэд щелкнул пультом и поднялся, чтобы отдернуть занавес, комнату затопил свет. Все заморгали, распрямились. Джин-Хо спала, голова ее чуть колыхалась на груди Полли, но ничего страшного: у нее будет еще не раз возможность посмотреть эту запись и год, и два спустя. Битси похлопала Джин-Хо по ножке, обтянутой шелком, затем с усилием поднялась и подошла к Сами и Зибе. Сами держал на руках Сьюзен – бодрствующую, извивающуюся – и слушал инструкции Мака: тот объяснял, какой фирмы видеокамеру следует купить, но Зиба тут же обернулась к Битси и обняла ее.

– Почему мне стало так грустно? – спросила она. – Разве это не глупо?

Она совладала с собой, утерла глаза. На плече у Битси осталось влажное пятно.

– Самый счастливый день моей жизни. Я его никогда не забуду.

– И я тоже – но хотели бы вы туда вернуться? – уточнила Битси.

– Ни за что!

И они обе рассмеялись.

– Пойдем, поможете мне заварить еще чаю, – позвала Зиба.

Они протолкались сквозь толпу – с трудом, у всех вокруг глаза были тоже на мокром месте, все норовили их обнять. Мать Битси сказала:

– Сердце щемит, как видишь нашу Джин-Хо, – такое путешествие малютка проделала одна!

Отец Битси поспешил уточнить:

– Как же одна? Ее привезла та приятная кореянка.

– Да, но ты же понимаешь, о чем я.

– Может быть, оттого нам и грустно, – сказала Битси Зибе, когда они очутились на кухне. – Мы так привыкли к девочкам и забыли, что они были с нами не всегда. Мы видим, как их выносят из самолета, и вскрикиваем: «О, как же это, они летели так далеко без нас. Где же были мы?»

– И первые месяцы своей жизни они провели без нас, – подхватила Зиба. – Совсем одни! Сами за собой смотрели!

Женщины снова обнялись, рыдая и смеясь одновременно.

– О, Зиба, ведь больше никто не понимает, каково это! – продолжала Битси, прислонившись к раковине и нащупывая в кармане платок. – Как бы я хотела, чтобы вы жили поближе к нам. Ужасно каждый раз добираться до вас на машине. Вот бы вы поселились в соседнем доме – мы бы перекликались через забор, и девочки могли бы играть вместе сколько вздумается, без специальных договоренностей и подготовки.

Мысленно она уже видела это: обе они свободно приходят, уходят, хлопает сетчатая дверь – едва покончив с завтраком, девочки бегут друг к другу. Может, Сансомы из 2410-го согласятся продать свой дом Язданам? Они уже старые, и у них прекрасный дом на Кейп-Код, куда лучше стандартных в Хант-Велли.

Высморкавшись, Битси принялась развивать эту мысль:

– Мы могли бы подменять друг друга с детьми. Девочки быстро привыкнут.

– Станут чуть постарше, смогут ночевать друг у друга в гостях, – подхватила Зиба.

В кухню вошла Мариам. Деликатно отодвинула Битси в сторону, чтобы добраться до чайника.

– Если они все время будут вместе, они будут воспринимать удочерение как совершенно естественное, – рассуждала Битси. – То есть они поймут, что это обычное дело. Ни сомнений, ни комплекса неполноценности.

– Эта плита зажигается спичками? – спросила Мариам.

– О, простите! Нет, только эта конфорка, на остальных работает автоматика, – сказала Битси и снова обернулась к Зибе: – Я участвовала в поэтической группе и читала там про двух поэтесс, которые хотели всем-всем делиться друг с другом, и они установили отдельную телефонную линию и все время держали трубки снятыми, чтобы непрерывно общаться. Не то чтобы и я хотела так, но ведь и вы сочувствуете, понимаете, откуда такое желание?

– Они никогда не клали трубку на место? – уточнила Зиба. – Но ведь телефонная компания начала бы подавать такие сигнальные гудки.

– Ну я не знаю… может быть, какие-то детали не вполне точны, – сказала Битси. – Я же просто теоретически рассуждаю. Меня интересовало, как им удавалось не пропустить ни слова. Что, если одна говорила, а другая в тот момент выходила из комнаты? Не могли же они…

Со своего места у плиты Мариам заметила:

– Интереснее другое: что вас волнует именно это.

– Вы о чем? – удивилась Битси.

– Почему вас не беспокоит, что они могли услышать слишком много, а не слишком мало? Те личные вещи, которые у каждой семьи свои.

– А! – сказала Битси. – Ну да, разумеется. – Она оглянулась на Зибу: – Конечно, это было бы… Ну, наверное, они все же не держали трубки снятыми день напролет.

– Ага! – кивнула Мариам. – Тогда ладно.

– То есть я бы не стала так делать сама. Я же сказала. Я говорила только о том, что само это желание мне понятно.

Больше Мариам не комментировала. Она умела вот так оборвать разговор на полуслове, Битси уже замечала за ней эту манеру. Молча накладывала в чайник листья заварки. Вместо нее заговорила Зиба.

– И еще одна штука с этим видео, – сказала она. – Мне казалось, я помню все запахи. Помню, как пахла Сьюзен, когда я впервые взяла ее на руки, – словно пряная ваниль. Теперь она уже больше так не пахнет. Скорее как обычная ваниль. А вы тоже вспоминаете запахи?

– Нет… но я понимаю, о чем вы, – ответила Битси.

Но душа из разговора уже ушла. В собственной кухне Битси почувствовала себя неуместной. Мешала тут всем. Для нее дела не нашлось. У нее и в жизни не было своего дела, кроме Джин-Хо. Университет так и не закончила, никогда не работала на полную ставку. Занималась всякой ерундой, то йогу преподавала, то на поэтические семинары ходила, увлекалась гончарным ремеслом и ткачеством – всякие придуманные для себя профессии без устойчивого заработка и медицинской страховки. Брэд говорил, ее ткани изумительны, только он бы в любом случае так думал. Честно говоря, она уже много месяцев не садилась за ткацкий станок, а на прошлой неделе, вырядившись в одно из старых своих творений, вдруг поймала свое отражение в большом зеркале второго этажа и осознала, что с тем же успехом могла бы завернуться в ковер. Материал был грубый, в ярчайшую полоску; жесткий, словно ящик, параллелепипед, из которого торчат тощие узловатые руки и ноги.

– Так, – сказала Битси, – надо присмотреть за… – Развернулась и ушла из кухни.

Она пересекла столовую, где Лора и ее сексуальная дочка шипели друг на друга поверх кофеварочной машины. Миновала Линвуда, который пристроился в дверях, обкусывая ноготь на большом пальце, Бриджит, тащившую Сьюзен в мини-качалку. В угловом кресле гостиной обнаружила мать – ее-то она, осознала Битси, и искала. Она прошла мимо супругов Хакими, им явно недоставало собеседника, но какое до этого дело хозяйке дома? Битси присела на ручку кресла рядом с матерью.

– Хорошо, что ты пришла, – тут же сказала мать, и Битси обрела утешение в мысли, что хотя бы одному человеку она здесь нужна. Однако в следующее мгновение мать протянула листок: – Вот!

– Что это? – спросила Битси.

– Это женщина.

Берта Макрей, прочла Битси, а рядом телефонный номер, тщательным округлым почерком.

– Женщина, которая приходит на дом, – сказала мать.

– Приходит на дом?

Мать смотрела не мигая. В последнее время форма ее глаз изменилась. Нижние веки опустились, набрякли, это придавало ее лицу выражение укоризны, хотя мать никогда не имела склонности упрекать кого-то.

– Мне кажется, это не совсем сиделка, – уточнила мать. – Что-то вроде помощницы, но с сертификатом. Прошла обучение. И у нее есть две сестры, они работают посменно. Делят сутки на три смены.

– Откуда у тебя это? – спросила Битси.

– От Мариам. Эта женщина ухаживала за ее мужем перед смертью.

«Перед смертью». Какие резкие, сотрясающие душу слова, но Конни этого будто не замечала. Продолжала преспокойно:

– Мариам сказала, эта женщина все еще работает. Она с ней общается время от времени. Про сестер она в точности не знает, но если с ними не сложится, то эта женщина предложит других сменщиц.

Она взяла Битси за руку. У Конни так высохла кожа, что буквально обтягивала кончики пальцев, казалось – вот-вот прорвется.

– Поможешь мне с отцом? – попросила она.

– Чем помочь, мама?

– Ты же знаешь, он примется спорить. Скажет, что справляется сам. Но он не может всюду поспеть, Битси. Утром, днем, ночью. А мне то и дело что-то нужно – и я хочу просить и не опасаться, не слишком ли многого я прошу.

Битси выдохнула:

– Ох, мама! – и щекой прижалась к ее макушке. Бедные волосы, такие редкие, что сквозь них ощущается горячая кожа. – Помогу, конечно.

– Спасибо, моя хорошая.

Битси понимала, что должна быть благодарна Мариам, но в ней поднимался гнев. Словно Мариам присвоила себе нечто, принадлежавшее ей. Или сорвала ее план – да, так точнее. Хотя ведь и не было никакого плана, и следовало бы только порадоваться, когда этот план предложил кто-то другой.

Дети смеялись, шалили, мужчины обменивались техническими характеристиками автомобилей, мистер Хакими, кажется, что-то поучительное сообщал жене, однако говорил он на фарси, и Битси не понимала ни слова. Ей приходилось угадывать смысл по интонации, как приезжей в неведомой стране.

4

Сами охотно выступал перед родственниками с домашними скетчами, он даже славился этим. Родственники рассаживались в гостиной с чаем – кто-то из братьев и невесток Зибы, прибывших в гости из Лос-Анджелеса, или парочка тетушек или кузин из Техаса, – и кто-нибудь словно бы невзначай произносил:

– Эти американцы – разве их поймешь?

И рассказывал анекдот для затравки. Например: хозяйка спросила, откуда мы; я ответил: из Ирана. Она: «О, Персия». – «Нет, – сказал я, – Иран. Персия – выдумка. Всегда, с самого начала, был только Иран». – «Ну а я предпочитаю Персию, – сказала она мне. – Гораздо красивее звучит».

Все клохтали и кивали, сами не раз проходили через подобный обмен репликами. Ожидающие взгляды устремлялись на Сами. Тот закатывал глаза.

– Ах да! – говорил он. – Персидские страсти, это мне знакомо.

Иногда этого было достаточно, чтобы на лицах слушателей проступили широкие ухмылки: они жадно ждали продолжения.

– Надо бы ответить ей: «О, если так, разумеется! Двадцать пять веков истории – пустяк, пусть они вас не смущают, мадам!» (Откуда это «мадам»? В таких случаях Сами невольно соскальзывал к более церемонной, даже напыщенной речи.) А она бы заспорила. «Нет, нет! – сказала бы она. – Иран – это новая выдумка. В тридцатые годы они сменили название». А вы ей: «В тридцатые вернули подлинное название». И тогда она: «Как бы то ни было, я лично собираюсь и впредь именовать Персию Персией».

Или же он высмеивал американскую страсть к логике.

– Ради логики они все время судятся друг с другом. По их логике, у любого события непременно есть причина. То есть кто-то непременно виноват, скажут они. Споткнулся на улице, потому что глазел по сторонам, и сломал ногу? Подавай в суд на город! Подавай в суд на магазин, где покупал очки, и на доктора, выписавшего эти стекла. Упал с лестницы, стукнулся головой о шкаф, поскользнулся на плитке в ванной? В суд на домовладельца! И требуй не только оплату медицинских расходов – еще и компенсацию за боль, за эмоциональную травму, публичное унижение, удар по самооценке!