Помоги проекту - поделись книгой:
Принятие «Решения о реформе экономической системы» на Третьем пленуме ЦК КПК 12-го созыва в октябре 1984 года стало еще одной важной вехой на пути экономических перемен. Китай отказался от предложенного Чэнь Юнем определения социализма, которым руководствовался ранее при проведении преобразований. Согласно «Решениям» 1984 года, чтобы реформировать экономическую систему:
Дэн Сяопин одобрил «Решения», назвав их «новой политической экономикой марксизма». Чэнь Юнь также их поддержал их, а после пленума, согласно имеющимся сведениям, сказал, что китайская экономика так сильно выросла, что многие методы 1950-х годов больше непригодны (Xue Muqiao 1996: 310).
Понимание того, что рыночная экономика и необходима, и желательна, – ключевой момент в процессе реформирования китайской экономики. Несколько лет реформ убедили китайское руководство, что централизованное планирование – тайное оружие социализма – не является панацеей. Рыночная экономика вышла за рамки простого «дополнения» к централизованному планированию и стала восприниматься как незаменимый инструмент регулирования народного хозяйства. Однако она была идеологически приемлемой только в том случае, если не противоречила социализму. Хотя централизованное планирование больше не считалось священным столпом социализма, коллективная собственность продолжала восприниматься как экономическая основа социалистической системы. Компартия по-прежнему верила, что только коллективная собственность способна обеспечить всеобщее благоденствие и предотвратить имущественное неравенство. Таким образом, предвзятое отношение к частному сектору сохранилось и после 1984 года, хотя и в меньшей степени.
Это новое понимание социализма возымело немедленный эффект: оно сделало возможным реформу ценообразования (Wu Li 1999: 908–912; Peng Shen, Ohen Li 2008: 214–218)[127]. В начале 1980-х годов реформа системы ценообразования не получила политической поддержки, потому что централизованное планирование все еще воспринималось как обязательная черта социализма. Благодаря новой трактовке социализма у китайского руководства появился выбор при определении экономического курса. Самое важное отличие рыночной экономики от социалистической – это использование рыночной системы ценообразования для регулирования разделения труда; в рыночной экономике оно есть, в социалистической его нет. Но сразу перевести социалистическую экономику на рыночные рельсы и отладить ценообразование невозможно. При социализме цены в основном назначаются правительством. В условиях рыночной экономики цены определяет конкуренция на рынке[128]. Изменение политического курса может создать условия для действия рыночных сил, но заменить их оно не может.
Обсуждая ценовую реформу, китайское руководство выработало два разных подхода к ценообразованию. Правительство могло регулировать цены посредством «точной настройки» (китайцы называют такой метод ценообразования «тяо»), чтобы они постепенно приблизились к приемлемому уровню. При другом подходе правительство могло освободить цены от своего контроля и отдать ценообразование на волю рынка (этот метод называется «фан»)[129]. После Третьего пленума 1984 года был выбран и реализован второй подход, однако первый оставался в силе еще много лет. Одновременное существование фиксированных и гибких цен постепенно придало законный статус двойной системе цен – одной из самых прославленных инноваций в ходе экономических реформ в Китае.
1 января 1985 года китайское правительство отменило централизованные заготовки сельхозпродукции. Эта система была впервые введена в первой половине 1950-х годов по предложению Чэнь Юня с целью обеспечить страну продовольствием (Peng Shen, Ohen Li 2008: 209). Она была задумана как чрезвычайная мера: Чэнь прекрасно осознавал, к каким пагубным последствиям для крестьянства она может привести. Но в итоге система централизованных заготовок легла в основу аграрной политики Мао Цзэдуна и просуществовала более 30 лет. Эта система породила множество серьезных проблем. Так, она лишила крестьян экономической свободы, а потом, уже в сочетании с коллективизацией (насаждением кооперативов и, позже, коммун), превратила их в рабов и обрекла на голод и лишения. После отмены этой системы государство ввело квоты на закупки зерна по установленным ценам, а то, что закупалось сверх квоты, оплачивалось по рыночным ценам. В сельском хозяйстве закрепилась двухуровневая система цен, хотя правительство не ставило перед собой такой задачи. Выполнение государственной квоты сдачи зерна по искусственно заниженным ценам представляло собой завуалированное налогообложение крестьянства. Но крестьяне не были полностью ограничены системой государственных квот и, все еще оставаясь во власти государства, взаимодействовали с зарождающимися рыночными силами. При этом горожанам не приходилось платить за зерно рыночную цену: государственные субсидии сохранялись до 1992 года. Что касается сельского населения, введение системы производственной ответственности крестьянских хозяйств в 1982 году и отмена системы централизованных заготовок зерна в 1985-м положили конец эпохе централизованного планирования, а также ознаменовали начало эпохи рыночных отношений и экономической свободы.
Реформа ценообразования в промышленности изначально шла по тому же пути, что и в сельском хозяйстве, однако привела к совершенно другим результатам. Благодаря конкуренции, привнесенной в промышленность частными предприятиями, к концу 1984 года государство прекратило контролировать цены на многие потребительские товары. Но из соображений социального и политического характера (в частности, опасаясь инфляции) китайское правительство не спешило выпустить из-под контроля цены на сырье. Без субсидий на электроэнергию и другие факторы производства многим государственным предприятиям пришлось бы закрыться. В феврале 1985-го Государственное управление цен и Государственное управление материальных ресурсов объявили, что госпредприятия могут получать материальное снабжение из двух источников – пользуясь государственной системой распределения и закупая на рынке (Wu Jinglian 2003: 65). Точно так же цены на товары (в основном полуфабрикаты), произведенные в рамках системы государственных квот, фиксировались государством, а цены на товары, произведенные сверх нормы, зависели от превратностей рыночной конъюнктуры.
В отличие от сельского хозяйства, где государство закупало зерно у крестьян либо по договорным, либо по рыночным ценам и продавало его горожанам по фиксированным ценам, в промышленном производстве были задействованы длинные цепочки операций и множество предприятий, прежде чем конечный продукт поступал к потребителю. Даже социализм не мог отказаться от специализации и разделения труда. Поэтому в промышленности с государственным управлением и ценовым контролем возникало больше сложностей, чем в сельском хозяйстве. Поскольку материалы, которые предоставлялись государством (или, скорее, заявки на материалы, распределявшиеся различными ведомствами), можно было легко продать по рыночной цене (то есть намного дороже), китайцы, лично знакомые с чиновниками или директорами госпредприятий, получали возможность наживаться за счет спекуляции. В результате в Китае появилось множество компаний, которые существовали только на бумаге, зато имели связи в правительстве, а потому могли без всякого для себя риска продавать на рынке контролируемое государством сырье. Хотя подобная деятельность способствовала росту сырьевых рынков в Китае, она породила хаотическую ценовую среду во всех секторах экономики. Более того, столь откровенная коррупция вызывала негодование в обществе и настраивала китайцев против реформ.
Система двойных цен имела свои преимущества (например: Lau, Qian Tingyi, Roland 2000). Что касается негосударственного сектора экономики, она позволяла частным компаниям взаимодействовать с государственными посредством рыночного механизма и получать доступ к подконтрольным государству источникам сырья. Частные предприятия перестали зависеть от черного рынка, операции на котором были дороги и сопряжены с проблемами. Они смогли открыто покупать средства производства у госпредприятий по рыночным ценам. Система двойных цен стала одной из причин непрерывного роста частного сектора на протяжении 1980-х годов – и этот рост, вне всякого сомнения, ускорил деградацию госпредприятий.
Что касается госпредприятий, система двойных цен имела непредвиденные последствия. С ее введением реформа госпредприятий вышла за рамки простого «делегирования прав и передачи части прибыли». Уже в 1981 году правительство опробовало на некоторых госпредприятиях систему плановых заданий, разработанную по образцу и подобию системы ответственности крестьянских хозяйств; в 1984-м эта система была введена повсеместно. Главы предприятий подписывали договор с контролирующим ведомством, а рабочие – договор с руководством предприятия. В итоге на госпредприятиях возникла многоуровневая подрядная система, привязывавшая вознаграждение к результатам. В рамках новой подрядной системы сотрудники госпредприятий получили больше свобод. Те, кто мог предложить свои навыки на рынке или отличался инициативностью, производили товары и услуги для рынка; в противном случае они могли трудиться в рамках плана и выполнять государственный заказ. Таким образом, часть рабочих работала не на план, а на рынок – не покидая при этом государственного сектора. Прежде чем нырнуть в пучину рынка (называемого в ту пору «сяхай»), они смогли для начала попробовать воду ногой. Возможность работать на госпредприятии, но в то же время производить товары для рынка помогла им понять, как действуют рыночные силы, и облегчила усвоение уроков рынка. Вез всякой приватизации и без смены привычной структуры собственности сотрудники госпредприятий смогли поработать на рынке; они научились рисковать и раскрыли свой предпринимательский потенциал без ущерба для социализма.
Более масштабная реформа ценообразования стала бы суровым испытанием для госпредприятий, в то время как система двойных цен представляла собой более удобную и менее рискованную меру. Тем не менее в промышленности эта система просто легализовала и расширила практику, которая уже сложилась в разных отраслях на предыдущем этапе реформы госпредприятий и привела к схожим проблемам. Пекин быстро осознал, что требуется срочная всеобъемлющая реформа ценообразования.
7
Китайское правительство также приняло меры по развитию единого рыночного пространства во всей стране. В рыночных условиях ценовой механизм направляет поток ресурсов внутри экономики, сначала сообщая всем экономическим акторам о результатах использования ресурсов в условиях конкуренции, а затем позволяя ресурсам переместиться туда, где их применение наиболее выгодно. Рынок может так работать, потому что все
фирмы подчиняются общей рыночной дисциплине и конкуренция на товарном рынке ведет к эффективному использованию производственных факторов. Однако эта система рушится, когда выживание компаний не зависит от того, как их деятельность на товарном рынке оценивается потребителями. В китайской децентрализованной экономике активное вмешательство местных властей и хаотическая ценовая система препятствовали действию рыночных сил. Одним из самых серьезных последствий была фрагментация национальной экономики, затруднявшая свободное движение ресурсов и товаров. Когда ценовая система подавлялась, экономические ресурсы не могли приносить максимальную прибыль. Предприятия не имели возможности свободно продавать свою продукцию на рынке, потребители не могли свободно выбирать. Рыночная система была фактически парализована. Чтобы производство как-то продолжалось, нужна была «видимая рука» государства.
23 марта 1986 года Госсовет опубликовал «Решения по некоторым вопросам дальнейшего стимулирования горизонтальной экономической интеграции». Целью этого документа являлось поощрить к слиянию предприятия в разных регионах и с разным руководством (Peng Shen, Ohen Li 2008: 240). Выстраивание горизонтальных связей в то время считали важнейшей составляющей экономической реформы, без которой невозможно преодолеть торговые барьеры, созданные фрагментированной экономикой. О 31 марта по 19 мая газета «Жэньминь Жибао» опубликовала четыре редакционные статьи с призывом к горизонтальной экономической интеграции и с конкретными рекомендациями, как ее осуществлять (Ibid., 240–241). В отсутствие рыночной системы слияния предприятий хоть как-то способствовали эффективному использованию ресурсов.
Чтобы поддержать горизонтальную экономическую интеграцию, китайское правительство приступило к реформе организации труда (Ibid., 243–244). Система пожизненной занятости с одним-единственным работодателем – «железная чашка риса» – стала изменяться. Предприятия быстро взяли на вооружение практику подрядных работ. Возникло множество быстро развивающихся региональных рынков рабочей силы. Хотя Госсовет стремился сохранить контроль над общим уровнем зарплат на отдельно взятых предприятиях, в декабре 1986 года он предоставил государственным предприятиям полную свободу решать, как оплачивать труд работников, – самим определять размеры зарплат и бонусов. Эти нововведения позволили госпредприятиям лучше приспосабливаться к ситуации на рынке труда, тем самым упростив их слияние.
В то время интеграция предприятий давала дополнительное преимущество: она способствовала расширению самостоятельности госпредприятий за рамки подрядной системы. Обычно горизонтальная интеграция приводила к созданию «акционерных предприятий» – компаний, образовавшихся в результате слияния. В большинстве случаев в Китае – в отличие от корпоративных слияний в рыночной экономике – более крупное предприятие не поглощало полностью более мелких партнеров. Вместо этого каждое предприятие получало условленное количество акций в новообразованной «материнской компании». Хотя изначально передача акций не разрешалась, в других отношениях эти компании сильно походили на современные акционерные общества. Позже модель акционерного предприятия получила широкое распространение в качестве альтернативы подрядной системе и способствовала успеху промышленной реформы. В апреле 1984 года государственный торговый центр в Пекине получил разрешение на публичные продажи акций с целью привлечь капитал (Ibid., 196). В ноябре корпорация Shanghai Feilo Acoustics Corporation также продала свои акции своим сотрудникам и покупателям на рынке; она стала первой китайской компанией, проведшей публичное размещение бумаг (Ibid., 196–197). К концу 1986 года в Китае насчитывалось более 6 тысяч акционерных обществ (Ibid., 198). Благодаря тому что акционерные предприятия смогли привлекать капитал посредством публичного предложения акций и осуществлять деятельность одновременно в нескольких местах, контроль местных органов власти заметно ослаб. Это означало, что предприятия в Китае получили существенно больше прав на самостоятельное хозяйствование.
8
На этом этапе китайское руководство допустило серьезную ошибку в экономической политике, которая имела далекоидущие последствия. Для лучшего понимания проблемы следует начать с реформы банковского сектора[130]. До 1978 года в Китае был всего один банк – Народный банк Китая, подчинявшийся центральному правительству и подконтрольный министерству финансов. Его главной задачей являлось финансирование производственных планов государственных предприятий. Поскольку у населения почти не было сбережений, а централизованное планирование не предусматривало кредитование госпредприятий, китайская экономика особо не нуждалась в банках. По оценке Всемирного банка, в 1978 году сбережения домашних хозяйств составляли всего 3,4 % от общего объема сбережений, государственные сбережения – 43,4 %, остальные 53,2 % приходились на долю предприятий (цит. по: Wu Jinglian 2005: 190–191). О началом реформ ситуация в корне изменилась. К 1990-м годам сбережения домашних хозяйств заметно выросли: они составляли от четверти до половины общего объема сбережений (Кгаау 2000)[131]. В качестве первого шага на пути реформы банковской системы была введена двухуровневая банковская структура. Народный банк Китая стал Центральным банком Китая, между тем как четыре государственных банка занялись традиционным банковским бизнесом – хранением вкладов и выдачей кредитов. В феврале 1979 года был основан Сельскохозяйственный банк Китая, занимающийся операциями по кредитованию сельского хозяйства; в марте того же года был учрежден Банк Китая, работающий в сфере внешней торговли и инвестиций. Народный строительный банк Китая, занимающийся вложениями в основной капитал, отделился от министерства финансов в августе 1979 года. Промышленно-торговый банк Китая был основан в 1983 году; он проводит все коммерческие операции, не входящие в сферу деятельности трех других банков.
Новая структура покончила с монополией Народного банка Китая. Центральный банк отделили от четырех отраслевых банков, каждый из которых должен был работать как коммерческий банк. Они конкурировали друг с другом за вклады предприятий и частных лиц, но чувствовали себя защищенными на рынке кредитов, поскольку у каждого был свой, определенный государством круг клиентов. Четыре отраслевых банка не слишком утруждали себя выполнением базовых функций – скринингом и мониторингом: правительство продолжало решать за них, куда и сколько инвестировать. При децентрализованной системе управления выделявшиеся правительством инвестиции воспринимались местными органами власти как общий фонд. Это вело к агрессивной конкуренции за инвестиционные квоты и банковские кредиты. Столкнувшись с требованиями местных властей, центральное правительство часто шло на уступки и предоставляло дополнительные кредиты, не предусмотренные инвестиционными планами. К тому же местные власти могли оказывать давление на региональные подразделения государственных банков – и часто его оказывали. Как следствие, Китай постоянно испытывал «инвестиционный голод», как и многие другие социалистические страны[132].
Отличие Китая заключалось в том, что местные власти добивались инвестиций активнее, чем госпредприятия. Как только местные администрации получили новые полномочия в результате децентрализации управления, в КНР усилился «инвестиционный голод». Он, более того, разрастался – по причине еще одной выдающейся особенности китайской экономики. Начиная с середины 1950-х годов Китай ради субсидирования индустриализации приносил в жертву сельское хозяйство: как правило, цены на сельскохозяйственную продукцию и сырье занижались, а цены на промышленные товары повышались. В ходе реформ ценовой разрыв между сельскохозяйственными и промышленными товарами стал сужаться, тем не менее благодаря необъективной ценовой системе промышленное производство по-прежнему приносило больше прибыли, чем было бы способно приносить в других условиях. В результате промышленных инвестиций добивались как местные органы власти, так и предприятия, особенно негосударственные.
После Третьего пленума ЦК КПК 12-го созыва 1984 года в Китае начался новый этап банковской реформы. Необходимо было предоставить четырем отраслевым банкам больше самостоятельности в сфере кредитования с тем, чтобы банковский сектор стал более конкурентоспособным и независимым. Центральный банк Китая должен был сначала оговорить сумму, которую каждый банк мог выделять на кредитование, а затем дать возможность банкам самостоятельно решать, каким образом выдавать кредиты[133]. В последнем квартале 1984 года из Центрального банка просочилась информация, что общая сумма кредитов, которые банкам позволят выдать в 1985 году, будет определяться исходя из реального объема кредитования в 1984-м. Неудивительно, что все банки постарались немедленно выдать кредиты.
Хуже того, в это же время министерство труда обдумывало реформу зарплат. Оно предложило, чтобы при повышении зарплат в последующие годы за отправную точку были приняты зарплаты 1984 года. В результате государственные предприятия поспешили занять деньги в банках, чтобы повысить рабочим зарплаты – в то самое время, когда банки использовали любую возможность выдать займы. Как следствие, объем банковских кредитов в декабре 1984 года вырос почти на 50 % по сравнению с декабрем 1983-го. Премии сотрудникам госпредприятий увеличились более чем в два раза, общая сумма зарплат – на 38 %. Денежная масса в последнем квартале 1984 года прибавила более 160 %. 8а весь 1984-й она выросла почти на 50 % к предыдущему году и на 45 % превзошла плановые показатели (Xue Muqiao 1996: 313). Ожидался рост инвестиций и потребления: все условия для ускорения инфляции были налицо.
Благодаря щедрым банковским кредитам рост инвестиций в последующие годы заметно ускорился. Стремительно расширялся промышленный сектор, и в первую очередь за счет волостных и поселковых предприятий. В городском округе Уси (провинция Цзянсу), где уровень концентрации волостных и поселковых предприятий наиболее высок, объем промышленного производства рос на 100 % в год и в январе и в феврале 1985 года (Ibid., 316–317). Параллельно с этим усиливалось инфляционное давление. В 1985-м инфляция ускорилась до 9,3 с 2,8 % в 1984 году. Показатель оставался высоким на протяжении 1986 и 1987 годов (6,5 и 7,3 % соответственно), прежде чем подняться до двузначных чисел в 1988-м. Китайское правительство полагало, что умеренная инфляция является обязательным побочным продуктом экономического роста, и не стало предпринимать решительных действий (Ibid., 324).
При подрядной системе руководство госпредприятий стремилось инвестировать в проекты, обещавшие прибыль в краткосрочной перспективе, и считало, что с долгосрочными последствиями должны разбираться их преемники – ив конечном счете государство. В середине 1980-х годов доходы сотрудников госпредприятий неуклонно росли, в то время как государство наращивало инвестиции, чтобы удержать эти предприятия на плаву. В 1987-м субсидии госпредприятиям составляли одну треть расходной статьи государственного бюджета.
Одновременно с этим китайское правительство задумало провести реформу ценообразования, поскольку реформа госпредприятий с ее двойным ценовым механизмом переживала «болезнь роста». Но момент для преобразований был выбран как нельзя неудачно. В 1988 году, когда китайское руководство объявило, что собирается изменить систему ценообразования, резко ускорилась инфляция. Индекс потребительских цен подскочил с 9,5 % в январе до 16,5 % в июне, 19,3 % в июле и 38,6 % в августе – беспрецедентного для КНР уровня. В феврале 1988-го во многих китайских городах началась паническая скупка товаров. Сообщалось, что житель города Уханя купил 200 килограммов соли, а покупатель в Наньцзине унес с собой 500 коробков спичек (Tang Jisheng 1998: 394; Peng Shen, Chen Li 2008: 319). В таких условиях ценовая реформа связана с чрезмерными политическими рисками, решило правительство и отказалось от попытки ввести новый ценовой механизм. Провал реформы ценообразования затронул широкий спектр отраслей. Процесс реформирования приостановился, а в некоторых сферах пошел вспять. В сентябре правительство приняло программу жесткой экономии и китайская экономика вступила в период «корректировки и реорганизации», которому суждено было затянуться на четыре года (Peng Shen, Chen Li 2008: 321)[134].
9
Пауза в экономических реформах в Китае продлилась с середины до конца 1980-х годов; политическую сферу также постигли неприятности в этот период[135]. Ху Яобан, бывший, пожалуй, самым прогрессивным политиком в истории Коммунистической партии Китая, в январе 1987 года был вынужден уйти в отставку. В конце 1970-х – начале 1980-х годов Ху Яобан боролся за прагматический подход и господство здравого смысла в политике, за толерантность и либеральное мышление, необходимые для того, чтобы снова сплотить народ вокруг компартии. Но товарищи по партии не разделяли прогрессивных политических взглядов Ху Яобана. У генерального секретаря ЦК КПК возник конфликт с ветеранами КПК и с самим Дэн Сяопином. В 1980-х годах, когда большинство партийцев видели угрозу в «мирной эволюции» и «буржуазной либерализации», Ху Яобан считал, что партии вредит «феодальный деспотизм». Он верил, что компартия сможет отразить любую внешнюю угрозу, если окрепнет изнутри, поддержав свободный обмен мнениями. Ху выступал за ослабление политической диктатуры КПК и за терпимость по отношению к инакомыслящим, в то время как генеральная линия партии этого не предусматривала. В ходе кампании «против духовного загрязнения» в 1983–1984 годах Ху подвергли критике за излишне мягкое отношение к интеллигенции, которой вменяли в вину распространение «духовного загрязнения» в Китае, а также за неспособность сохранить руководящую роль компартии (см. также: Zhao Ziyang 2009: 161–166). В то время как большинство партийных лидеров хотели упрочить однопартийную систему, стремление Ху Яобана услышать и защитить несогласных, а также создать среду для открытых политических дискуссий воспринималось как признак политической слабости.
Поводом для снятия Ху Яобана с должности генерального секретаря ЦК КПК стало его нежелание применять жестокие меры для усмирения студенческих волнений в 1985–1986 годах. В середине 1980-х годов студенты китайских университетов периодически устраивали уличные протестные акции, требуя проведения демократических реформ и соблюдения прав человека. Неполитические мотивы – например, низкое качество еды в университетских столовых – также подпитывали рост недовольства в студенческих городках и побуждали молодежь активно протестовать. В 1986 году в Пекине, Шанхае и других крупных городах с высокой концентрацией высших учебных заведений прошли массовые студенческие демонстрации. Ветераны КПК обрушились на Ху Яобана за то, что он чересчур снисходительно относился к студентам и действовал недостаточно жестко, отстаивая монополию партии на власть. Дэн Сяопин не поддержал Ху Яобана: отношения между двумя коммунистическими вождями к тому времени ухудшились. Ху Яобану не оставалось ничего другого, как уйти с занимаемой должности[136]. Но китайцы (прежде всего студенты и интеллигенция) продолжали считать Ху Яобана защитником свободы слова и невинной жертвой партийной политики. Внезапная смерть Ху Яобана 15 апреля 1989 года поразила весь Китай: люди оплакивали покойного, признавались в любви к вождю. В отсутствие площадки для публичных выступлений студенты вышли на улицы Пекина, чтобы почтить память Ху Яобана. Так начались студенческие волнения 1989 года.
Как всякое политическое явление, студенческое движение 1989 года имело множество причин; судьба его определялась целым рядом факторов[137]. Никто не мог предположить, с чего начнутся волнения и к какой трагической развязке они приведут. Но возникновение и развитие движения объясняются вполне понятными экономическими причинами.
Любая экономическая реформа сопряжена с тем, что меняются правила игры – с неизбежными последствиями для системы распределения. Реформа госпредприятий в Китае не стала исключением из правил. Проигравшие – как в относительном, так и в абсолютном отношении – по понятным причинам стремились выразить свое недовольство, как только у них появлялась такая возможность. Китайская экономическая реформа превозносилась как «реформа без проигравших» (Lau, Qian Tingyi, Roland 2000). Но такого не может быть, если измерять доходы в относительном выражении. Даже если в результате реформы все члены общества стали бы богаче, то относительное положение на «лестнице доходов» у многих бы изменилось. В относительном измерении некоторые китайцы неизбежно почувствовали себя проигравшими. Кроме того, китайцы, имевшие политические привилегии, в 1980-х годах получили возможность нажиться в ходе реформы госпредприятий. Согласно широко распространенному мнению, правительственные чиновники, которые контролировали доступ к государственным ресурсам, и руководители государственных предприятий обогащались за счет арбитражных операций, ставших возможными благодаря системе двойных цен. Злоупотребление государственной властью вызвало недовольство результатами реформ; именно поэтому студенческое движение в 1989 году нашло поддержку у широкой общественности. Таким образом, даже если в абсолютном выражении мы имеем «реформу без проигравших», она все равно может вызвать разочарование и чувство безысходности. Кроме того, ошибки в экономической сфере – в частности, неудачи с денежно-кредитной политикой, преследовавшие Китая начиная с 1985 года и в результате закончившиеся двузначной инфляцией в 1988-м, – породили волну народного негодования: люди готовы были выйти на улицы протестовать.
Как это ни парадоксально, именно сочувствие студентам и активная поддержка со стороны широких слоев населения вызвали тревогу в китайском правительстве. В предшествовавшие годы в студенческих волнениях участвовали в основном только учащиеся университетов; прочие граждане практически не были вовлечены в протестное движение. В 1989 году вместе со студентами на улицу вышли обыкновенные горожане, и это поразило муниципальные власти Пекина. Испуганные муниципальные чиновники в докладах Дэн Сяопину писали о мирных, ненасильственных студенческих демонстрациях как об «антиреволюционной смуте». Большинство китайцев, услышав это, вспомнили о мрачных временах «культурной революции». 26 апреля 1989 года «Жэньминь Жибао» опубликовала редакционную статью под названием «Выше флаг, не бойся смуты», обвинив нескольких активистов – их прозвали «черными руками» – в том, что те являются «заговорщиками», стремящимися «погрузить всю страну в хаос, подорвать политическую стабильность и единство китайского народа». Агрессивный тон статьи и ужасные обвинения не испугали студентов, как надеялись власти. Напротив, молодые люди почувствовали себя оскорбленными и ответили широкомасштабными демонстрациями, заручившись поддержкой населения.
Помимо Пекина студенческие волнения охватили более 130 китайских городов. Многие студенты устремились в Пекин, чтобы проявить солидарность и выказать поддержку демонстрантам, а также просто побывать в столице. Центральное правительство не стало просить губернаторов остановить студентов, направлявшихся в Пекин, и не приказало министерству путей сообщения ссаживать их с поезда. Напротив, студентам разрешили бесплатно доехать до столицы. Когда Пекин наводнили студенты со всей страны, ситуация стала выходить из-под контроля. По прошествии времени в студенческом движении верх взяли радикальные элементы. 13 мая несколько сотен студентов объявили голодовку. Конфронтация между протестующими и правительством постепенно усиливалась; ни одна из сторон не хотела – или не могла – пойти на компромисс. 20 мая китайское правительство ввело военное положение, но не смогло обеспечить соответствующий режим из-за активного сопротивления студентов и жителей Пекина. 50 тысяч военнослужащих, направлявшихся в сторону площади Тяньаньмынь, чтобы выполнить приказ, были остановлены студентами и горожанами; спустя два дня войска отступили. Это событие не только накалило страсти, но и уверило демонстрантов, что они смогут победить правительство, если сохранят единство и проявят решимость. Привычная к войнам, революциям и классовой борьбе, но не умевшая выстраивать диалог с населением, партия не была готова к примирению. Кроме того, студенты, стоявшие на площади с середины мая, были слишком плохо организованы, чтобы договориться с правительством. В ночь с 3 на 4 июня с одобрения Дэн Сяопина вооруженные армейские подразделения при поддержке танков и бронетранспортеров взяли площадь штурмом, расстреляв сотни мирных граждан.
События на площади Тяньаньмынь имели серьезные последствия для китайской экономической реформы, по крайней мере в краткосрочной перспективе. В последующие годы объем иностранных инвестиций уменьшился, а международная торговля значительно сократилась. Многие реформы пришлось свернуть, а в некоторых областях наметился откат. Частный бизнес переживал худшие времена с начала реформ. Тем не менее разгон демонстрации на площади Тяньаньмынь не означал, что начинается еще один затяжной период преследования инакомыслящих. Китай не отказался от политики открытости Западу После 10 лет реформ китайская политика существенно изменилась по сравнению с эпохой Мао Цзэдуна. В долгосрочной перспективе события на площади Тяньаньмынь не сказались на экономических реформах. Поскольку китайцы разочаровались в политике, все свои таланты они направили в русло частного предпринимательства. Но Китаю пришлось подождать, пока в 1992 году Дэн Сяопин не отправится в «южное турне», чтобы снова зажечь огонь рыночных реформ. Использование оружия и танков против безоружных студентов и других гражданских лиц выявило слабость и уязвимость непрочной политической власти Китая – в частности, полное отсутствие у нее институциональных механизмов для решения проблемы общественного недовольства и недостаток политических навыков для того, чтобы убедить и увлечь народ мирными способами.
10
На протяжении 1980-х годов наиболее упорное сопротивление рыночным реформам оказывали не опасавшиеся конкуренции сотрудники государственных предприятий и не партийные функционеры или правительственные чиновники, боявшиеся потерять привилегии. Главным врагом реформ была приверженность Китая социалистическим идеям. Политика оставалась по сути социалистической; она демонстрировала, насколько прочна власть идеологии, даже если правительство стремится от нее освободиться. Свидетельством тому служит пример Чэнь Юня, который, с одной стороны, отстаивал плановую экономику, а с другой – поощрял развитие рынка и частного предпринимательства. В этой связи «Решения о реформе экономической системы» 1984 года представляют собой настоящий прорыв: они преодолели границы, очерченные Коммюнике 1978 года. Начиная с этого момента целью экономических реформ была объявлена не социалистическая модернизация, а рыночная экономика.
Дэн Сяопин воспринимал экономические реформы в Китае как рискованное предприятие или эксперимент, основанный на методе проб и ошибок. Китайскому народу, прежде всего вождям, предстояло расстаться со старыми идеями, привычным образом мысли и обрести новые. В первую очередь это касалось представлений о рыночной экономике и понимания того, что значит разделение труда между государством и рынком, между субъектами общественной и частной собственности. В этом коллективном процессе обучения главным стимулом приобретения новых знаний очевидно является личная выгода. Важнейшей составляющей частью китайских экономических реформ был акцент на материальной заинтересованности, которую осуждали и жестоко подавляли во времена Мао Цзэдуна с их радикальным идеализмом. Экономические реформы начались с осознания того факта, что нищета не является социалистической добродетелью. «Выть богатым – это почетно!» – гласило знаменитое высказывание Дэн Сяопина. Мысль о том, что следует исходить из личных интересов, тогда была сама по себе революционной. Учебники по экономике, возможно, слишком активно пропагандировали идею Адама Смита о том, что человеком движут прежде всего личные интересы. Этот упрощенный подход был бы оправдан, если бы идеи навеки оставались неизменными. Однако в реальном мире они меняются, и эти трансформации имеют далекоидущие последствия – хотя бы потому, что помогают нам заново определить, кто мы, куда идем, что нам позволено, а что нет. Избрав экспериментальный подход к реформе, китайское правительство верило, что идеи доминируют над интересами, и настойчиво подчеркивало важность «раскрепощения сознания» на протяжении всего периода реформ. Перефразируя Дэвида Юма, интересы – это рабы идеи[138].
Как правило, институциональные изменения в равной степени зависят от личных интересов и идей, и часто такие преобразования срываются из-за неумения преодолеть конфликт интересов или столкновение идей. Конфликт интересов и его разрешение посредством имущественных прав и рыночной конкуренции был и остается главным предметом экономического анализа[139]. Столкновение идей, однако, не получило должного внимания. Когда институциональный анализ принимает во внимание идеи и идеологии, их часто рассматривают как неотъемлемую часть неформальных институтов, которая включает нормы, обычаи и ценности, поддерживающие работу формальных институтов. Не обладающие ни официальным статусом, ни значительными возможностями принуждения, неформальные институты часто считаются менее действенными, чем формальные институты, оказывающие непосредственное влияние на человеческое поведение. Однако, похоже, это больше относится не к реальным институтам, а лишь к представлению о них.
Вообще говоря, институты выполняют две взаимосвязанные, но различные социальные функции. Во-первых, институты – это созданные человеком приспособления, без которых человеческое общество не выжило бы. Многие институты возникают в результате действий человека, но без предварительного плана, непреднамеренно; некоторые создаются целенаправленно, однако дают неожиданные плоды, которые могут бросить тень на изначальную цель. Институты работают, объединяя отдельных граждан в разные социальные организации – например, в семьи, фирмы, политические партии и национальные государства.
Работа этих корпоративных акторов и их взаимодействие друг с другом ради достижения намеченных целей регулируются и координируются с помощью других институтов. Неудивительно, что различные научные дисциплины в последнее время уделяют повышенное внимание той сложной роли, которую институты играют в экономике и жизни общества[140].
Во-вторых, так как институты активно участвуют в создании и деятельности организаций, а также в определении и укреплении социальных границ, они постепенно начинают играть дополнительную роль. В этой второй роли институты представляют собой не столько инструмент, призванный служить нашим интересам, сколько символ нашей идентичности, показывающий окружающим, кто мы и каковы наши ценности. Когда мы отождествляем себя с каким-либо институтом, вместо того чтобы видеть в нем средство структурирования социальной жизни и продвижения наших интересов, он становится символом статуса. Глубокие когнитивные изменения происходят на индивидуальном и социальном уровнях, когда созданный в прагматических целях институт начинает играть роль социального статуса – определять нашу личную и коллективную идентичность.
Когда Мао Цзэдун в середине 1950-х годов приступил к социалистическим преобразованиям, принято было считать, что социализм – лучший способ сделать Китай сильной и процветающей страной. Стремительное превращение Советского Союза из отсталой аграрной страны в мощное индустриальное государство убедило китайских лидеров в превосходстве социализма; победа СССР над немецкими захватчиками во Второй мировой войне укрепила их веру в непобедимость социализма. В результате социализм был принят китайским правительством в качестве программы строительства нового Китая. Кроме того, централизованное планирование и коллективная собственность должны были искоренить экономическое неравенство, которое считалось корнем всех социальных зол. Однако со временем отношение к социализму в Китае изменилось. Социализм постепенно превратился из инструмента политики во всепоглощающую цель, во имя которой можно было принести в жертву китайский народ. Под предлогом защиты и распространения социализма народ стал пешкой в политической игре. Эта двойная метаморфоза остается загадкой. Процесс двойного отчуждения социализма вызывает иронию: как получилось, что социализм, призванный повести китайский народ «золотой дорогой» к миру и процветанию, стал служить оправданием хаоса и нищеты? Как мог китайский народ вместе со своим несговорчивым, претендующим на величие лидером оказаться рабом чуждой ему идеологии, хотя мнил себя хозяином истории?
К сожалению, китайцам понадобилось пережить катастрофу «большого скачка» и «культурной революции», чтобы пересмотреть свои взгляды на социализм и перестать себя с ним идентифицировать. Если китайские руководители извлекли из своих ужасающих ошибок какой-то урок, он, безусловно, был самым дорогостоящим в истории человечества. В любом случае дебаты о критерии истины в 1978 году имели важные последствия: они заставили усомниться в священном статусе марксизма и в правомерности национальной идентификации с социализмом. Когда Китай в конце 1978-го взял курс на «социалистическую модернизацию», он по-прежнему верил в превосходство социализма. Тем не менее социализму вернули прежний статус: из сверхзадачи он снова превратился в рабочий инструмент, как и положено политической идеологии. Теперь Китай мог подвергнуть социализм эмпирической проверке и судить о нем по результатам опыта. Идентичность сменить трудно, гораздо легче заменить малоэффективный инструмент.
Освобождение коллективной ментальности от тисков социализма имело далекоидущие последствия для китайского народа. Пока социализм был частью их коллективной политической идентичности, любые сомнения в идеологии были равносильны самоубийству, любая критика социализма приравнивалась к измене. В такой атмосфере было просто невозможно вести какую-либо значимую интеллектуальную дискуссию. Многие политические оппоненты Мао стали жертвами преследования только за то, что выразили свое несогласие с мнением вождя: во время коллективизации сельского хозяйства в начале 1950-х годов пострадал Дэн Цзыхуэй, в период «большого скачка» – Пэн Дэхуай, во время «культурной революции» – Лю Шаоци и Дэн Сяопин. Отсутствие институционального механизма для разрешения политических споров и идейных разногласий не только стоило коммунистам политической карьеры (и даже жизни, как было в случае Лю), но и позволило Мао продолжать вести страну неверным, гибельным курсом[141].
После окончания «культурной революции» китайские руководители стали спокойнее относиться к внутрипартийным разногласиям и проявлять снисходительность к терпящему поражение противнику. Свидетельством тому стал суд над «бандой четырех», а позже – снятие с поста Хуа Гофэна (1981), Ху Яобана (1987) и Чжао Цзыяна (1989). Проигравших в борьбе за власть публично не разоблачали и не унижали, как раньше; к смертной казни приговаривали редко, хотя до прихода к власти коммунистов и в эпоху Мао Цзэдуна оппонентов часто лишали жизни. На протяжении 1980-х годов политическая жизнь Китая была организована гораздо более разумным образом.
Улучшения объяснялись в основном двумя институциональными изменениями. Первым из них было более активное участие ученых в политической жизни[142]. По контрасту с эпохой Мао Цзэдуна, когда ученых называли «вонючим девятым классом», с началом реформ их начали признавать за профессиональный опыт и знания. Затем ученые стали играть свою традиционную роль, выступая в качестве консультантов и советников правительства. Они владели знаниями, которых порой не хватало участникам политических дебатов, и, самое главное, были беспартийными, а потому способствовали деполитизации дискуссий.
Иногда ученые принимали непосредственное участие в спорах – когда становились членами государственных или квазигосударственных аналитических центров, которые появились в начале 1980-х. Эти центры включали Китайскую академию социальных наук (в нее входил Институт экономики), Центр исследований проблем развития экономики сельского хозяйства (создан в сентябре 1980 года), Управление реформы экономической системы (1980), Центр экономических исследований (1980), Государственный комитет по развитию и реформе (создан в марте 1982 года при Госсовете KHF), а также Центр по изучению аграрной политики при секретариате ЦК КПК (1982). Все они, независимо от статуса, работали в тесном сотрудничестве с китайским правительством: предоставляли руководству информацию, помогали ему проводить политические дискуссии и определять курс экономической политики. Непосредственное участие ученых в разработке курса способствовало более спокойному течению политических дискуссий, помогало избежать прямой конфронтации различных партийных фракций. Хотя в некоторых случаях ученые занимали государственные должности и были уважаемыми членами компартии, они редко принимали участие в борьбе за власть. К тому же ученых можно было легко уволить или просто проигнорировать: на политической стабильности это бы никак не сказалось. Споры между учеными и конкуренция между идеями служили аналогом «борьбы за доверенности», благодаря чему удавалось избежать прямых столкновений между враждующими группировками в центре политической власти.
В начале 1980-х годов ученые в значительной мере повлияли на содержание и тон дискуссий по вопросам реформирования сельского хозяйства, предприятий и цен. Ярким примером тому служат разногласия в связи с рекомендательным планом развития экономики, когда правительство хотело ввести рыночные механизмы и сохранить централизованное планирование. Чэнь Юнь был категорически против подобных перемен, в то время как Чжао Цзыян хотел с их помощью придать гибкость экономической политике, избежав однозначного отказа от централизованного планирования. Группа экономистов из Китайской академии социальных наук выступала в защиту рекомендательного плана. Когда Чэнь подтвердил намерение не идти на уступки, ведущие ученые получили выговор за свои взгляды, что должно было послужить сигналом для Чжао. Таким образом опасную конфронтацию между Чэнем и Чжао удалось предотвратить (Tang Jisheng 1998: 324–325; Tang Jisheng 2004: 195–199).
Вторым, более заметным, институциональным изменением стала перестройка китайской правовой системы[143]. Во время «культурной революции» законы не соблюдались и даже председатель KHF Лю Шаоци не смог отстоять свои основные права. Пострадали большинство китайских лидеров эпохи Дэн Сяопина (в первую очередь сам Дэн), и неудивительно, что они стремились изменить правопорядок. Прежде чем заняться другими вопросами, постмаоистское правительство направило усилия на реформу в области права. 5 марта 1978 года на Первой сессии
ВОНП 5-го созыва была принята третья Конституция Китайской Народной Республики, восстановившая положения о прокуратурах и судах.
Дэн Сяопин, по его собственным словам, был сторонником «правовой демократии». Принимая японскую делегацию 28 июня 1979 года, он сообщил гостям:
Позже, выступая перед членами правительства 13 декабря 1979 года, Дэн Сяопин вернулся к этой мысли, признав, что «[наша] правовая система нуждается в укреплении… Правовой демократии нужна систематизация, чтобы система и законы не менялись при смене руководства или изменениях во взглядах или приоритетах. [В прошлом] люди часто считали, что слово вождя – закон; несогласие с мнением вождей приравнивалось к нарушению закона… Когда речи вождей менялись, негласно менялись и законы» (цит. по: Shen 2000: ix). В течение нескольких лет после выступления Дэн Сяопина было издано множество законов, охватывающих уголовное, гражданское, экономическое и административное право, в том числе новая Конституция 1982 года, которая действует до сих пор (изменения в нее вносились четыре раза – в 1988, 1993, 1999 и 2004 годах). В период 1978–2008 годов китайские законодатели приняли 229 федеральных законов. В настоящее время действуют всего восемь законов, введенных до 1978 года (Gilboy, Read 2008: 155).
Еще больше поражают успехи в законотворческой деятельности, касавшейся особых экономических зон. 1 июля 1979 года в Китае был принят Закон о паевых совместных предприятиях с китайским и иностранным капиталом. Он был воспринят как «важная веха в развитии законодательства» (Clark, Murreil, Whiting 2008: 381) и свидетельствовал о том, что Китай, дабы заручиться доверием на международном уровне, готов привлекать иностранные инвестиции и твердо намерен придерживаться законов. 13 декабря 1981 года был принят Закон об экономических контрактах; за ним последовали Закон о товарных знаках (23 августа 1982 года), Закон о внешней торговле (21 марта 1985 года), Закон о предприятиях с иностранным капиталом и Общие положения гражданского права (12 апреля 1986 года), Закон о банкротстве предприятий (12 декабря 1986 года). 13 апреля 1988 года появились Закон о контрактных совместных предприятиях с китайским и иностранным капиталом и Закон о промышленных предприятиях, находящихся во всенародной собственности, а 25 июня 1988 года – Временные положения о частных предприятиях. Одновременно с этим бурно развивались и другие правовые институты, такие как адвокатура и суды. Так, если в 1979 году в Китае практически не было адвокатов, то в 1984-м на условиях полной занятости работали 10 тысяч адвокатов, а в 2004 году их было уже 100 тысяч[144].
Необходимо отметить тот факт, что развитие правовой сферы в постмаоистском Китае – процесс, о котором Уильям Альфред из Гарвардской школы права отозвался как о «событии грандиозных исторических масштабов» (Alfred 1999: 193), – помогло деполитизировать китайскую политику и ограничить власть центрального правительства посредством принципа верховенства закона. Даже сегодня в Китае этот принцип не всегда соблюдается и государство продолжает вмешиваться в экономику и жизнь общества в целом. Тем не менее принцип верховенства закона, активно внедряемый с 1978 года, обеспечил правовую защиту местным властям, стремящимся помимо прочего обеспечить экономическое развитие региона. В качестве примера можно привести принятие ВОНП Положения об особых экономических зонах провинции Гуандун 26 августа 1980 года (Chen Hong 2006: 19–23; Xiao Donglian 2008: 766–768). Это был первый случай в истории КНР, когда Всекитайское собрание народных представителей приняло закон, подготовленный провинциальным законодательным органом. Создание особых экономических зон было настолько смелым шагом, что провинциальные чиновники не чувствовали себя в безопасности, не получив от центрального правительства санкций в виде специального закона. Этот закон предоставил особым экономическим зонам постоянную правовую защиту и независимость от местных властей, что усилило доверие иностранных инвесторов. Вместе с тем он гарантировал правовую защиту и местным органам власти, которые почувствовали, что могут спокойно развивать предпринимательство под защитой «имперского меча», как говорят китайцы.
Во времена Мао правительственных чиновников часто понижали в должности или даже приговаривали к тюремному заключению, если их слова или поступки признавались «антипартийными» или «контрреволюционными». Критерии того, что следует считать нарушением партийной дисциплины, были субъективны и расплывчаты, поскольку по большей части их определял сам Мао Цзэдун, известный своей непредсказуемостью. Это означало, что, несмотря на попытки Мао провести децентрализацию управления, местные чиновники редко действовали по собственной инициативе: они подчинялись прихотям Мао. Развитие правовой системы в постмаоистскую эпоху было задумано для того, чтобы такого больше не повторилось, и в этом отношении Китай добился несомненных успехов.
Важно также подчеркнуть, что, поскольку за соблюдением законов следили местные органы власти, правовое развитие означало передачу полномочий от центрального правительства местным администрациям. Как мы увидим в следующей главе, это способствовало зарождению региональной конкуренции.
Вместе с тем «закон» и «порядок» в понимании тогдашнего китайского руководства принципиально отличались от того, как «верховенство права» трактуется с точки зрения западной правовой и политической культуры. Основной целью правовой демократии в Китае было поддержание политической стабильности и преемственность политического курса в условиях однопартийной системы. После «культурной революции» китайское правительство провозгласило верховенство закона, чтобы защитить политическую структуру от двух негативных факторов, которые, по его мнению, в прошлом поставили китайскую политическую систему на грань краха, – от безрассудных решений высшего руководства и активного участия масс в политической жизни. Ни на один из этих факторов правовые ограничения до этого не распространялись. Вез надлежащих институциональных механизмов, способных направить и укротить народные страсти, «большая демократия», за которую выступал Мао, оказалась не в состоянии выполнить поставленную перед ней задачу – освободить политику от обюрокрачивания. Мао не понимал, что без права не будет ни демократии, ни порядка. Поскольку сам Мао часто ставил себя превыше закона, два источника хаоса вступили во взаимодействие и парализовали китайскую политическую систему во время «культурной революции». Такой сценарий был бы катастрофой для Дэн Сяопина и других лидеров постмаоистского Китая.
Поскольку децентрализованная политическая структура увеличивала риск того, что местные власти начнут принимать причудливые решения, требовалось срочно установить верховенство закона. Однако, как было указано выше, верховенство закона по сути являлось попыткой структурировать и регулировать иерархию властных отношений в дебрях китайской политики. Это означало, что при принятии решений Пекин должен был соблюдать юридические процедуры, в то время как местные власти пользовались свободой действий в рамках закона. По сравнению с политической системой времен Мао Цзэдуна это было существенным шагом вперед. Однако контраст с верховенством закона, под которым в первую очередь понимают выстраивание горизонтальных отношений между индивидуальными и корпоративными акторами, обладающими равным политическим и правовым статусом, был разительным.
Более того, поскольку законодательная власть в Китае принадлежит центральному правительству, верховенство закона более действенно помогает сдерживать н дисциплинировать центральное руководство. Эффективность верховенства закона в том, что касается поддержания политической стабильности, впечатляет: если с 1949 по 1976 год Пекин практически все время боролся за то, чтобы не погрузиться в политический хаос, то после смерти Мао передача власти происходила спокойно, без угрозы для политического порядка – за исключением событий на площади Тяньаньмынь. Стремление к верховенству закона также помогает укрепить позиции местных органов власти по отношению к Пекину. Поскольку центральное правительство не готово отказаться от монополии на власть или подчиниться диктатуре закона, оно вынуждено осуществлять свою власть на местах за пределами области права, полагаясь на административные (неправовые) формы управления и кадровую политику. Эта тактика реализуется по большей части через аппарат Коммунистической партии, в частности мощный организационный отдел ЦК КПК[145]. Следовательно, экономическая реформа не ослабила роль партии, не снизила ее значимость в политической жизни. Напротив, партия стала неотъемлемой частью сложной институциональной структуры, лежащей в основе китайской экономической реформы. Тем не менее вопрос о том, как интегрировать партию в правовую систему, остается открытым. Пока КПК стоит выше закона, те, кто может действовать от ее имени, законов не признают. Это подрывает и право, и руководящую роль партии.
Начальный этап китайской экономической реформы в 1980-х годах проходил под знаком верности идеям социализма и ознаменовался приходом сильных лидеров в руководство Коммунистической партии Китая. Шло время, и по мере накопления опыта реформирования влияние социализма на умы партийных вожаков начало ослабевать. Прежде всего это относится к сфере экономики, где блестящие успехи частного сектора столь явно контрастировали с результатами госсектора, что не заметить этого было просто невозможно. Хотя китайцев отличал открытый и реалистичный стиль мышления, избавиться от старых представлений было нелегко, а практика и неоднозначный опыт не всегда подсказывали, какое решение принять. Приходилось рисковать, и ошибки были неизбежны. Тем не менее Китай не отказался от того, что Дэн Сяопин назвал «великим экспериментом».
Глава 5
Как Китай перерос социализм: капитализм с китайской спецификой
В конце 1980-х годов китайская экономическая реформа впервые столкнулась с полномасштабным кризисом, прервавшим непрерывный рост экономики на протяжении почти десяти лет. Пиком кризиса стали студенческие волнения 1989-го, и их трагический исход только усугубил кризисные явления и задержал выздоровление экономики. Год, предшествовавший событиям в Пекине, и несколько последующих лет часто объединяют в единый период, называемый «тяньаньмыньской интерлюдией» (1988–1992) – то есть промежуточным эпизодом, связывающим основные периоды. Слово «кризис» по-китайски пишется с помощью двух иероглифов– «опасность» и «возможность», и эти четыре года таили немалую опасность: сценарий, при котором Китай мог бы отказаться от проведения реформ, был абсолютно реален.
В сентябре 1988 года китайское правительство запустило экстренную программу строгой экономии, чтобы снизить темпы инфляции, разогнавшейся в июле до 19,7 %, а также покончить с панической скупкой товаров и изъятием банковских вкладов в городах (Peng Shen, Chen Li 2008: 321–323). В августе объем розничных продаж вырос на 38,6 % к предыдущему году, что усилило инфляционное давление (Wu Li 1999: 980). Программа жесткой бюджетной экономии включала сокращение банковского кредитования и денежной массы; было решено повременить с экономической реформой, а также отказаться от ряда уже принятых мер – в частности, в сфере частного бизнеса. Программа, призванная охладить перегретую экономику и укротить инфляцию, затормозила экономический рост и застопорила реформу. Спустя шесть месяцев, в марте 1989 года, британская газета Guardian опубликовала статью под заголовком «Реформы Пекина затормозили со скрежетом»[146]. После разгона студенческой демонстрации 4 июня прогноз развития китайской экономики только ухудшился. Американский журнал Newsweek напечатал статью «Большой скачок назад: Дэн Сяопин»[147]; анализ в The Economist назывался «Как стагфлирует дракон»[148]. Цитируя документ, незадолго до того опубликованный Центральным разведывательным управлением, газета Washington Post сообщила, что «китайская экономика находится в глубокой рецессии, которая не показывает никаких признаков ослабления и угрожает социальной стабильности страны»[149].
Свидетельств тому было множество. Программа строгой экономии ударила по местным органам власти в китайской деревне: им не хватало кредитов. Летом 1990 года местные власти были вынуждены выпустить кредитные билеты, чтобы расплатиться с крестьянами за зерно, что вызвало недовольство сельского населения. Когда годом ранее по стране прокатилась волна студенческих демонстраций, крестьяне в них не участвовали. Тем не менее китайская деревня, породившая в прошлом немало восстаний и бунтов, включая коммунистическую революцию, оставалась политически уязвимым местом.
Кроме того, число «единоличных хозяйств» (частных предприятий, которым разрешалось нанимать не более семи работников) в 1989 году в Китае сократилось на 15 %. Количество частных предприятий, трудоустроивших более семи человек, уменьшилось более чем на половину: в 1988 году их было свыше 200 тысяч, к концу 1989-го осталось чуть более 90 тысяч. В течение 1990 года показатель не рос и только в 1991-м поднялся до 107 тысяч (Ma Licheng 2008: 149).
Помимо всего прочего, главные тенденции в политическом дискурсе сменились на прямо противоположные. Если в конце 1980-х годов китайская экономическая реформа застопорилась, будучи не в состоянии выбрать между централизованным планированием и рынком, как справедливо отмечают некоторые ученые (например: Shirk 1993; White 1993), то теперь политическое течение несло экономику в обратном направлении, пытаясь вернуть ее в прежнее состояние. Политическая коалиция, сформированная Дэн Сяопином в поддержку реформы в конце 1970-х годов, к середине 1980-х дала трещину. Это привело к отставке Ху Яобана в начале 1987 года; после разгона демонстрантов на площади Тяньаньмынь в 1989-м коалиция практически распалась. 23 ноября 1989 года премьер Госсовета Ли Пэн дал эксклюзивное интервью Манфреду Шеллу, главному редактору немецкой газеты Die Welt. Отвечая на вопрос о политике Китая в отношении экономических реформ и открытости, Ли Пэн объяснил, что «реформы в Китае – это самосовершенствование социалистической системы. С экономической точки зрения совместить плановую экономику с регулированием рынка не означает привести Китай к капитализму»[150]. Ли Пэн совершенно недвусмысленно поставил знак равенства между капитализмом и рыночной экономикой, построение которой было главной целью реформ с 1984 года. Политический консенсус – единогласное одобрение рыночных реформ – был разрушен. Как говорилось в предыдущей главе, мысль о том, что «плановая экономика – главный, а рыночная – вспомогательный элемент», глубоко укоренилась в китайском социализме. Чэнь Юнь был первым, кто предложил эту формулировку в 1956 году, и после 1978-го китайское руководство решило взять ее на вооружение. Идея Чэня служила эффективной подсказкой правительству на ранней стадии экономических преобразований, но, поскольку она предполагала противопоставление плановой и рыночной экономики и безусловное доминирование плана, от нее отказались в 1984 году. Модернизация социализма уступила место развитию рыночной экономики как конечной цели китайской экономической реформы. Но с 1989-го правительство перестало поддерживать рыночные реформы и вернулось к экономическому мышлению времен Чэнь Юня.
Смена ориентиров оказала непосредственное влияние на экономическую политику. Выступая на Национальной конференции по планированию 11 декабря 1989 года, Ли Пэн заверил аудиторию, что правительство продолжит экономическую реформу и поддержит политику открытости, но иным способом[151]. Тем самым он стремился отстоять программу строгой экономии и вновь заявить о преданности китайского правительства социализму – то есть подтвердить приоритет общественной собственности и централизованного планирования. Ли предложил конкретные меры по ограничению роста негосударственного сектора экономики и восстановлению госрегулирования в области ценообразования. Во-первых, следовало включить в государственный план волостные и поселковые предприятия – самый динамичный и быстрорастущий сектор экономики с начала реформ. Подобные предложения поступали еще в конце 1970-х, но всерьез их никто не воспринимал.
Во-вторых, Ли Пэн попытался осуществить еще более амбициозный план – подчинить весь частный сектор влиянию государства. В случае успешной реализации этот план целиком и полностью уничтожил бы частный сектор:
В-третьих, отходя от прежней политики либерализации цен, Ли Пэн рекомендовал государственное регулирование цен в качестве инструмента борьбы с инфляцией:
1
Сдвиг в экономической политике был подкреплен в 1990 году серией прокатившихся по всей стране политических кампаний против рыночных реформ. Они были направлены против зарождавшегося частного сектора как экономического оплота буржуазной идеологии, которую китайское правительство считало основной причиной студенческих демонстраций, вылившихся в студенческое движение в 1989 году. 22 февраля 1990 года «Жэньминь Жибао» опубликовала передовицу под названием «О буржуазной либерализации», автор которой предположил, что «либерализация буржуазии» – движение навстречу капитализму – имеет экономические корни в частном секторе[155]. Статья положила начало нападкам на рыночную реформу, продолжавшимся в течение целого года. Для ортодоксальных марксистов и маоистов частный сектор был рассадником капитализма. О их точки зрения студенческое движение 1989 года было наглой попыткой путем «мирной эволюции» заманить Китай в ловушку капитализма, избежав кровопролитной войны. Чтобы сохранить социалистический режим в Китае, правительство должно было в зародыше уничтожить капитализм.
Неприятие рыночной реформы китайскими политиками усугублялось падением советского блока и банкротством коммунистических стран в конце 1989–1990 годов, происходившим по «принципу домино». Эти события потрясли китайских лидеров, которые только что сами пережили политический кризис. Быстрый и бескровный переход социалистического содружества к капитализму привел китайских правителей и Коммунистическую партию Китая в состояние боевой готовности, заставив их почувствовать всю остроту конкуренции между капитализмом и коммунизмом. Чувство незащищенности и уязвимости, не покидавшее китайское руководство, объясняет, почему в начале 1990-х оно испытывало столь сильную антипатию к рынку.
Глубоко укоренившиеся идеологические предубеждения против частного сектора усугублялись неверными, хотя и правдоподобными представлениями об экономике. После того как в 1988 году экономическая реформа дала сбой, экономисты и правительственные чиновники критически оценили экономический курс, которого придерживалась страна до резкого ускорения инфляции в 1988 году. Власти сочли, что в повышении цен и галопирующей инфляции был повинен быстрый рост рыночных сил, начавшийся с 1984 года. Укрепление негосударственного сектора после 1984-го (в первую очередь подъем волостных и поселковых предприятий при участии местных органов власти), а также двойная система ценообразования и доступность банковских кредитов нагнетали инфляционное давление. В начале сентября 1985 года на реке Янцзы состоялась конференция, известная как Конференция на теплоходе «Ва Mountain»[156]. Делегация ведущих китайских экономистов встретилась с видными зарубежными экспертами, чтобы обсудить макроэкономические проблемы Китая. В состав западной делегации вошли венгерский экономист Янош Корнай, ученые из Оксфорда Александр Кейрнкросс и Влодзимеж Брус, а также лауреат Нобелевской премии по экономике Джеймс Тобин из Йельского университета. Эксперты пришли к выводу, что одновременный рост инвестиций и заработной платы поставил китайскую экономику на грань гиперинфляции. Однако китайское правительство в погоне за быстрым экономическим ростом проигнорировало это предупреждение (Xue Muqiao 1996: 319–326). Позже, уже после гиперинфляции 1988 года и студенческих волнений 1989-го, некоторые китайские экономисты пришли к убеждению, что виной всему было «Решение о реформе экономической системы» 1984 года, разрешившее рыночную экономику. Они посчитали, что рыночные реформы повлекли за собой экономические проблемы и усиление политических рисков.
б июля 1990 года политбюро ЦК КПК пригласило порядка десяти экономистов, чтобы обсудить текущие экономические вопросы и политическую стратегию. Экономисты придерживались разных взглядов. Их можно было бы разделить на две разновеликие группы: большинство верило, что реформы, начатые в 1984 году, породили гиперинфляцию в 1988-м и студенческие волнения в 1989-м. Они решительно выступали за возвращение на старые позиции – к формулировке, принятой до 1984 года: «Плановая экономика – главный, а рыночная – вспомогательный элемент». Голоса тех немногих экспертов, которые защищали рыночные реформы, потонули в общем хоре. 86-летний Оюэ Муцяо, убежденный сторонник рыночных реформ, был настолько деморализован нападками оппонентов, что не смог выступать (Wu Xiaobo 2010: 147–148; Xue Muqiao 1996: 336).
На протяжении всего 1990 года дискуссии о направлении реформы и природе социализма занимали центральное место в китайской политике, особенно в Пекине. Южные провинции Китая, как мы вскоре увидим, были настроены иначе: рыночные реформы в тех краях зашли достаточно далеко – дальше, чем в других регионах. Однако в те времена в Китае транслировалось только одно мнение: несогласные вынуждены были молчать. Воинственная статья под названием «Социализм придет на смену капитализму»[157], опубликованная в «Жэньминь Жибао» 7 декабря 1990 года, лучше других отражает позицию Пекина. Автор объясняет, что во всех трудностях и потрясениях, пережитых Китаем с конца 1980-х, виноваты рыночные реформы, проводившиеся с начала того десятилетия, и призывает вернуться к социализму, чтобы покончить с экономическими и политическими проблемами. Как указано в статье, «рыночная экономика стремится уничтожить коллективную собственность и построить капитализм в Китае, покушаясь на руководящую роль Коммунистической партии и социализм». Если бы эта позиция нашла отражение в экономической политике, рыночные реформы в Китае были бы обречены на провал.
2
Начало 1990-х годов – сложное время в истории Китая, время сомнений и неуверенности в себе. Пекин был поглощен критикой капитализма; экономические реформы замерли. Из этого периода политического разброда и шатаний Китай вышел с тем, чтобы с новыми силами приняться за рыночные преобразования, пустив в вход удачу, решительность и дальновидность. К концу 1990-х повсюду в Китае действовала динамичная рыночная экономика. Вступление Китая во Всемирную торговую организацию в 2001 году способствовало дальнейшей консолидации рыночных сил и усилению роли КНР в процессе глобализации. Китайская экономика к тому времени окончательно перешла на рыночные рельсы. В конце нулевых начавшийся на Уолл-стрит международный финансовый кризис привел к серьезному экономическому спаду, и Запад усомнился в прочности мирового порядка, основанного на рыночных принципах. Китай, однако, твердо стоял на рыночных позициях и поддерживал экономическую глобализацию: 1 января 2010 года был подписан договор о свободной торговле между Китаем и АСЕАН (Ассоциация государств Юго-Восточной Азии). Так появилась самая густонаселенная в мире зона свободной торговли (1,9 миллиарда человек), которая к тому же занимает третье место по объему производства после Европейской экономической зоны и Североамериканской зоны свободной торговли.
Здесь может возникнуть вопрос: что заставило китайское руководство настолько сильно поверить в рынок, что эта вера вела его вперед в период сомнений и неопределенности? Однако так задавать вопрос неправильно. Во время «тяньаньмыньской интерлюдии» вопрос, сможет ли Китай перерасти социализм, оставался открыт. Дело совсем не в том, что китайские лидеры были наделены даром провидения и твердая вера в рынок стала для них путеводной звездой во времена спада и в конце концов привела к построению рыночной экономики. Когда Китай приступил к преобразованиям в конце 1970-х – начале 1980-х годов, его экономическое развитие определяли маргинальные революции. Они и породили рыночные отношения и частный сектор, которые сделали для экономической перестройки гораздо больше, чем государство со всеми его инициативами, и направили реформу в сторону рынка. Рыночная реформа начала 1990-х годов также шла по пути, не предусмотренному китайским правительством.
Экономическая реформа и политика открытых дверей в Китае всегда были взаимосвязаны, при этом одна поддерживала Другую. Во время «тяньаньмыньской интерлюдии» китайское руководство сохраняло курс на открытость страны внешнему миру, хотя одни реформы оно заморозило, а другие повернуло вспять. 9 июня 1989 года Дэн Сяопин предупредил китайских лидеров:
Неделю спустя, 16 июня, встречаясь с новыми членами Центрального комитета КПК, Дэн Сяопин сказал:
28 ноября 1990 года, обращаясь к собранию в честь 10-й годовщины образования особых экономических зон в Шэньчжэне, генеральный секретарь ЦК КПК Цзян Цзэминь подтвердил социалистическую ориентацию преобразований: «Наша реформа призвана улучшить и развить социалистическую систему устранить различные структурные недостатки, доставшиеся в наследство от прошлого, и выявить превосходство социализма»[158]. Цзян также упомянул о приверженности Китая политике открытых дверей:
Как ни парадоксально, Цзян Цзэминь заговорил о превосходстве социалистической системы не где-нибудь, а в Шэньчжэне, который стал площадкой для экспериментов по применению капиталистических методов в целях спасения социализма. К счастью,
Цзян смог найти оправдание для проведения этого эксперимента и порадоваться его успехам на том основании, что Шэньчжэнь был для Китая проводником современной науки, техники и способов управления – или, по его словам, находился «в авангарде реформ и открытости внешнему миру». В своем выступлении Цзян Цзэминь подтвердил, что «открытость внешнему миру является долгосрочной, базовой целью нашей страны. Цель эта не изменится»[160]. Во времена, когда в Пекине публично осуждали и всячески поносили рыночные реформы, Шэньчжэню, к счастью, разрешили продолжать эксперимент и проводить политику открытых дверей.
Раздельное восприятие экономической реформы и политики открытости оказалось на тот момент только на руку последней: слишком много вопросов вызывала реформа у блюстителей чистоты социализма. Политику открытых дверей воспринимали менее болезненно, а потому она не подвергалась нападкам. Даже самые ярые приверженцы социализма не сомневались в том, что Китаю полезно будет познакомиться с последними достижениями западной науки и современными технологиями, а также получить доступ к западному капиталу. Следует также отметить, что Цзян Цзэминь отказался от пропагандируемого Мао огульного отрицания китайского наследия. Он подчеркнул, что «в деле распространения социалистической материальной и духовной цивилизации» Китаю важно «наследовать и развивать прекрасные идеологические, моральные и культурные традиции китайского народа», а также «перенимать передовые технологии, научные методы управления и прогрессивные культурные достижения других стран, включая капиталистические развитые страны»[161]. Начиная с 1990-х годов верность Китая социализму перестала означать отсутствие знаний о внешнем мире или отказ от собственной многовековой истории, как было на протяжении большей части правления Мао, особенно во время «культурной революции».
Продолжение политики открытых дверей в конце 1980-х – начале 1990-х годов оградило некоторую часть реформ как от пагубного влияния программы жесткой экономии, так и от политической неопределенности. Самым важным результатом политики открытости в начале 1990-х было создание зоны развития Пудун в Шанхае в апреле 1990 года. С этого началось возрождение
Шанхая как финансового и делового центра (Peng Shen, Ohen Li 2008: 353–356). Спустя два года, в 1992-м, Государственный совет одобрил строительство Нового района Пудун. 8а 10 лет Пудун превратился в витрину достижений китайской экономической модернизации. Еще в начале 1990-х годов район Пудун, отделенный от Шанхая рекой Хуанпу, представлял собой бескрайние рисовые поля. Созданный по модели Шэньчжэня Пудун стал главным показателем политики открытости 1990-х годов. Если Шэньчжэнь был символом «открытого» Китая в 1980-х годах, то в 1990-х лидерство перехватил Пудун. Дельта реки Янцзы вокруг Шанхая быстро сравнялась по своему значению с дельтой Жемчужной реки на юго-востоке Китая, став еще одним, вторым, мотором экономического роста.
3
19 декабря 1990 года в Шанхае произошло другое важное событие – официальное открытие Шанхайской фондовой биржи (Ibid., 360–364). Подготовка к нему заняла более года; работы шли в условиях политической неопределенности. Торговля акциями и облигациями считалась символом капитализма и долгое время была под запретом. В середине 1980-х некоторые государственные предприятия превратились в акционерные общества (один из вариантов реформирования предприятий). Они использовали новый способ привлечения капитала – через продажу облигаций и неторгуемых акций сотрудникам и на фондовой бирже. Первая площадка для вторичного предложения акций и облигаций открылась в экспериментальных целях в августе 1986 года в городе Шэньян на северо-востоке Китая, который в дореформенные времена имел сильную промышленную базу: в нем работало множество государственных предприятий (Ibid., 254–259). Биржевой офис в Шэньяне стал платформой, на которой сотрудники государственных предприятий могли продать свои акции и облигации. Хотя деятельность этого учреждения была весьма скромной по масштабам, а инфраструктура – весьма примитивной, первая попытка эксперимента с вторичным рынком акций и облигаций привлекла большое внимание общественности и, в частности, иностранных СМИ. Спустя три месяца, в конце сентября, в Шанхае открылся еще один офис. Когда Джон Фелан, председатель Нью-Йоркской фондовой биржи, в ноябре 1986 года приехал в Пекин на конференцию, организованную Народным банком Китая, он, встретившись с Дэн Сяопином, настоял на том, чтобы посетить шанхайский биржевой офис, представлявший собой комнату площадью 12 квадратных метров (Ibid., 256–258)[162].
Первой фондовой биржей, оказавшей реальное влияние на экономику, стала Шэньчжэньская биржа (Peng Shen, Chen Li 2008: 364–368). Начиная с 1986 года в Шэньчжэне стали появляться акционерные общества. К концу 1980-х их было уже больше 200. В июне 1988 года муниципальные власти Шэньчжэня сформировали Руководящую группу по фондовым биржам, которой было поручено изучить возможности открытия в городе фондовой биржи. Власти Шэньчжэня неоднократно обращались в Пекин за разрешением, но безуспешно; тем не менее биржа открылась и заработала; ее активность резко возросла после 1989-го. К середине 1990-х годов в Шэньчжэне насчитывалось более 300 биржевых офисов, в которых люди могли продавать и покупать акции, несмотря на отсутствие официального разрешения (Ibid., 366).
Разрыв между практикой и законами являлся характерной чертой китайской экономической реформы. В Китае в таких случаях говорят: «Сначала сядь в автобус, а уж потом купи билет». Может показаться, что государственные регулирующие органы проявили безответственность или даже халатность, позволяя внедрять новую практику до того, как будут разработаны соответствующие нормы. Но, не попробовав новую практику на деле, как узнать, что именно и как надо регулировать? Вместе с тем эксперимент, особенно в отсутствие регулирования, мог провалиться, и у политических оппонентов появилось бы достаточно оснований для того, чтобы поставить на нем крест. Чтобы такая тактика работала, правительству следовало быть терпимым, не идти на поводу у предубеждений и научиться быстро действовать в зависимости от обстоятельств – либо создавать нормативно-правовую базу для дальнейшего закрепления практики, либо отказаться от нее после неудачного эксперимента. Безусловно, власти могли ошибиться – слишком быстро прервать многообещающий эксперимент или отказаться от неудачного опыта с большим опозданием. Важнее то, что, поскольку результаты эксперимента зависели от институциональной среды, в которой он проводился, небольшие изменения в регулировании могли решить судьбу нововведения. К тому же незначительные перемены в самой практике могли превратить неудачный эксперимент в удачный. В результате вопрос о том, будет ли новая практика санкционирована государством, решался в зависимости от исхода противостояния между двумя сторонами. Ее сторонники прилагали максимум усилий, чтобы добиться успеха на экспериментальной стадии, внося изменения после нескольких испытаний и трансформируя институциональную среду в рамках существовавшей политической системы. А критики новой практики жаждали покончить с ней, выискивая сделанные в ходе эксперимента ошибки и используя их в качестве законного основания для борьбы с оппонентами. Для тех, кто хотел ускорить проведение реформ за счет внедрения новых, жизнеспособных практик, самым эффективным методом было как можно больше экспериментировать (понимая при этом, что по мере разрастания эксперимента число ошибок может возрастать) и тем самым найти за короткий промежуток времени нечто, заслуживающее дальнейшей разработки. Именно это имел в виду Дэн Сяопин, когда сказал: «Не надо спорить! Ставьте смелые эксперименты и прокладывайте новые пути».
В случае с фондовыми биржами китайское правительство во главе с Цзян Цзэминем заняло аналогичную позицию, но по иным причинам. Вступив в должность уже после событий на площади Тяньаньмынь, Цзян не пользовался достаточным политическим влиянием, чтобы преодолеть сопротивление рыночным реформам и официально признать фондовую биржу. В то же время он не хотел или не мог принять драконовские меры для пресечения уже начавшихся экспериментов на местах. Таким образом, власти Шэньчжэня пошли на огромный риск, позволив бирже работать без правового регулирования или официального признания. Пекин одобрил открытие Шэньчжэньской фондовой биржи только 3 июля 1991 года (Ibid… 368).
4
Поделиться книгой: