Как Китай стал капиталистическим

Нельзя сказать, что волостные и поселковые предприятия появились из ниоткуда. Многие из них обязаны своим происхождением старым коммунам и производственным бригадам, так что их можно считать наследием Мао Цзэдуна, пытавшегося провести индустриализацию села. Наследие пригодилось: образование волостных и поселковых предприятий шло легче и проще, чем могло бы. К 1978 году на коммунных и бригадных предприятиях работало более 28 миллионов крестьян, что составляло 9,5 % всей рабочей силы на селе (Wu Li 1999: 792). Однако наследство оказалось серьезно обременено собственным прошлым. Многие коммунные и бригадные предприятия произошли от дворовых доменных печей эпохи «большого скачка». Они были крайне невыгодны и с трудом справлялись с производством низкокачественного чугуна и стали. Помимо этого, они конкурировали за сырье с государственными металлургическими комбинатами, которые в результате работали с недозагрузкой производственных мощностей. К тому же в «дворовой металлургии» было задействовано слишком много рабочих рук: из-за нее крестьянам было некогда возделывать землю, что лишь усугубляло катастрофическую ситуацию с массовым голодом (например: Li Wei, Dennis Tao Tang 2005). После «большого скачка» государство первым делом закрыло все дворовые доменные печи, чтобы позволить подконтрольным ему крупным сталелитейным предприятиям работать на полную мощность (например: Xue Muqiao 2008: 19). История с «дворовой металлургией» внушила партийным функционерам, отвечавшим за развитие промышленности, скептицизм и недоверие по отношению к волостным и поселковым предприятиям. Связанные с другими представителями госаппарата и напрямую работавшие с государственными заводами и фабриками, эти функционеры воспринимали успех волостных и поселковых предприятий как угрозу. К тому же большинство этих предприятий использовали устаревшее оборудование и технологии, от которых отказались госпредприятия. В результате они считались ущербными и отсталыми конкурентами, теснящими более совершенные и современные государственные заводы и фабрики (например: Li Lanqing 2008: 28–29). Исходя из этого Пекин разработал ряд мер, чтобы лишить волостные и поселковые предприятия кредитов, ресурсов и доступа на потребительский рынок.

Несмотря на все злоключения, волостные и поселковые предприятия быстро росли и развивались. Многие отзывались о них как о «самой динамичной части китайской экономики» (Naughton 2007: 274) и «локомотиве экономического роста и индустриализации на первом этапе реформ» (Xu Chenggang, Zhang Xiaobo 2008). Число крестьян, занятых на этих предприятиях, увеличилось с 28 миллионов в 1978 году до максимума в 135 миллионов в 1996-м. За тот же период доля волостных и поселковых предприятий в ВВП Китая поднялась с 6 до 26 %, притом что и сам ВВП стремительно рос (Naughton 2007: 274–275). Они обогнали государственные предприятия по темпам роста производства и производительности труда, хотя не имели преимущественного доступа к сырью, электроэнергии, кредитам и потребительским рынкам. Наоборот, против них применялись дискриминационные меры.

Волостные и поселковые предприятия – одна из самых любимых тем у исследователей, занимающихся китайской экономикой. В научной литературе эти предприятия принято описывать как коммунальное или коллективное имущество, находящееся в собственности и в управлении местных органов власти. Следовательно, потрясающие успехи волостных и поселковых предприятий противоречат базовому принципу современной экономики: без частной собственности невозможно стимулировать предпринимательскую деятельность и поддерживать конъюнктуру на рынке.

Активное участие местных органов власти часто видится как главный фактор успешной деятельности волостных и поселковых предприятий. Это справедливо в отношении некоторых регионов. После введения частного фермерства и роспуска производственных бригад их бывшие руководители-чиновники остались без работы, и единственным подходящим местом для их трудоустройства оказались волостные и поселковые предприятия. Эти чиновники были сравнительно неплохо образованы; они знали жизнь за пределами своей деревни, имели связи в местных органах власти. Но одного этого недостаточно, чтобы объяснить успех волостных и поселковых предприятий.

У государственных предприятий было даже больше связей на более высоком уровне, и государство оказывало им гораздо более ощутимую поддержку. Здесь следует объяснить, почему близкое знакомство с представителями местных властей работало на волостные и поселковые предприятия, в то время как госпредприятиям связи с чиновниками более высокого уровня только вредили. Объяснять успехи волостных и поселковых предприятий участием местных органов власти – значит просто констатировать тот факт, что у этих предприятий была одна счастливая особенность: управляя ими, местные чиновники должны были вести себя как настоящие предприниматели – брать на себя риски и нести полную ответственность за свои решения. В отличие от государственных волостные и поселковые предприятия были ограничены в средствах. Предположение о том, что их успех доказывает преимущества государственного управления перед рынком, только сбивает с толку.

Последние исследования показали, что значительная часть волостных и поселковых предприятий на самом деле представляла собой настоящие частные предприятия, особенно в бедных, расположенных вдали от моря провинциях (Huang Yasheng 2008: 10). На основании выборочного опроса «Ежегодная книга по частному сектору экономики Китая» (1994) сообщает, что 83 % волостных и поселковых предприятий – это частные компании, а государственные они только по названию. Спустя два года «Ежегодная книга» (1996) приходит к тому же выводу (цит. по: Tang Jisheng 2009: 297). Согласно резолюции Госсовета № 4 от 1984 года, переименовавшей бригадные и коммунные предприятия в волостные и поселковые, в новом названии отражалось местоположение этих предприятий (Huang Yasheng 2008: 77). Из этого ни в коем случае не следует, что волостные и поселковые предприятия были коллективными и управлялись городскими или сельскими властями.

Возможно, важнейшим преимуществом волостных и поселковых предприятий был слабый бюрократический контроль из центра. Не связанные государственным планом, они регулировали производство в зависимости от спроса на рынке и могли быстро реагировать на изменения конъюнктуры. Государственные предприятия, напротив, должны были дожидаться от чиновников одобрения, если хотели внести коррективы в план. Гибкость, свойственная волостным и поселковым предприятиям, давала им внушительный перевес. Даже после начала реформ госпредприятия страдали от бюрократических препон. Переход рабочих с одного госпредприятия на другое был крайне редким явлением; избыток рабочей силы воспринимался как ситуация, возникшая по решению свыше. Хотя госпредприятия были лучше оснащены и профинансированы, они не имели премиальной системы, существовавшей на волостных и поселковых предприятиях. Долгое время им даже не надо было беспокоиться о продвижении и продаже товара. Первое рекламное объявление, опубликованное госпредприятием, появилось 25 июня 1979 года на полосах «Жэньминь Жибао» – его разместила станкостроительная фирма из Оычуани. Но за привилегии пришлось дорого заплатить: госпредприятия утратили дух предпринимательства[102].

Не являясь государственными хозяйственными единицами, волостные и поселковые предприятия имели ограниченный доступ на все рынки. Однако автономность позволяла им давать взятки– «премию к цене» – при закупке сырья и продаже своих товаров. Кроме того, они могли сами принимать решения об управлении персоналом, договорах о найме и выплате компенсаций. Например, они привязывали вознаграждение к результату труда посредством премий и сдельной оплаты. Вдобавок они с самого начала сосредоточили усилия на производстве товаров, которые пользовались повышенным спросом благодаря реформам, но поставлялись госсектором в малых количествах или вовсе им игнорировались. В эту категорию входили строительные материалы, продукция, применявшаяся в жилищном строительстве и транспорте, товары легкой промышленности и предметы домашнего обихода. В отличие от государственных предприятий волостные и поселковые использовали трудоемкие производственные методы и комплектующие низкого технического уровня. По некоторым оценкам, отношение труд / основной капитал у волостных и поселковых предприятий в восемь раз превышало этот показатель у госпредприятий (Findlay, Watson, Wu 1994: 19). И, наконец, в 1984–1988 годах волостные и поселковые предприятия получили доступ к банковским кредитам, что облегчило рост производства.

Вскоре волостные и поселковые предприятия превратились в серьезных конкурентов для госпредприятий. Они переманивали квалифицированные кадры и директоров из госсектора, предлагая высокую зарплату и прочие блага. Получив право распоряжаться прибылью, они вкладывали средства в совершенствование производственных технологий. Жестокая конкуренция заставила госпредприятия задуматься об улучшениях. Подъем волостных и поселковых предприятий покончил с монополией государственных предприятий в китайской промышленности – за исключением нескольких секторов под государственным управлением. Значение волостных и поселковых предприятий выходит за рамки их вклада в рост ВВП. Они привнесли в китайскую экономику конкуренцию и послужили катализатором экономических преобразований.

5

Силы, двигавшие периферийную революцию в городах Китая, так же как и их сельские аналоги, являлись порождением социальной и экономической политики Мао. Гордостью социалистических стран было отсутствие (по крайней мере на бумаге) безработицы, считавшейся капиталистическим злом. Мао придумал, как занять население – направить миллионы городских молодых людей «ввысь в горы, вниз в села, чтобы учиться у крестьян»[103]. Хотя программа преподносилась как политическая кампания, направленная на переобучение городской молодежи, она служила удобным решением проблемы городской безработицы. В то же время все фабрики, магазины, больницы и прочие городские поставщики услуг, наряду с государственными и образовательными учреждениями, были превращены в «рабочие единицы»[104]. Поскольку безработица при социализме считалась недопустимой, всем рабочим единицам в городах было поручено занять как можно больше народа, даже если стоимость чистого продукта уступала размеру фонда зарплаты. Но проблема безработицы не исчезла, и обычай отправлять городскую молодежь в деревню, появившийся в начале 1950-х годов, получил максимальное распространение в годы «культурной революции».

После смерти Мао Цзэдуна и окончания «культурной революции» молодежь перестали посылать в деревню. Официально об этом было объявлено в октябре 1978 года, но юноши и девушки начали предпринимать отчаянные попытки вернуться в город много раньше. В конце 1970-х – начале 1980-х годов в китайские города хлынул поток возвращавшихся из деревни молодых людей; по некоторым оценкам, их число достигало 20 миллионов, что составляло 10 % городского населения (Ma Licheng 2005: 147). В 1979 году в Пекин вернулось более 400 тысяч человек – 8,6 % от общей численности столичного населения. В Тяньцзине дела обстояли еще хуже: туда вернулись 380 тысяч человек, что составило 11,7 % от численности населения (Xiao Donglian 2008: 621). Возвратившаяся молодежь испортила показатели занятости. Помимо государственного сектора взять их на работу могли только немногие коллективные предприятия, которыми управляли уличные комитеты и которые и без того испытывали огромное давление и не могли обеспечить работой такое количество людей. Не желая признавать масштаб безработицы и промахи социализма, китайское правительство придумало новый термин для вернувшихся из деревни – «молодежь, ожидающая трудоустройства». Словесный кунштюк не помог: ситуация приняла угрожающий поворот. Большие города были охвачены протестами, поскольку лишь небольшое число вернувшихся смогли найти работу, а решения не предвиделось. В начале 1979 года безработная молодежь в 21 провинции с лишним прибегла к разнообразным формам протеста: блокировала железнодорожные пути, окружала правительственные здания.

Оюэ Муцяо, известный экономист и советник Госсовета по экономике, опубликовал 20 июля 1979 года статью в «Жэнь-минь Жибао», призвав правительство разрешить индивидуальную трудовую деятельность. Эта стратегия уже доказала свою эффективность, решив проблему безработицы, с которой многие города столкнулись в 1949-1950-х годах вскоре после образования Китайской Народной Республики (Xue Muqiao 1996: 268–272). Будучи правоверным коммунистом, Оюэ верил в идеи социализма и общественной собственности; но как экономист он знал, что предложенные им меры возымеют действие. Растущая безработица и угроза массовых социальных беспорядков заставили китайское правительство прислушаться к совету Оюэ Муцяо. 29 сентября 1979 года на собрании в честь 30-летия КНР председатель Постоянного комитета ВОНП Ε Цзяньин предложил признать «индивидуальное хозяйство» («гэти цзинцзи»); это был эвфемизм для обозначения частного предпринимательства (Ma Licheng 2005: 150). Три месяца спустя – 30 ноября 1979 года – в городе Вэньчжоу появилось первое официально зарегистрированное «индивидуальное хозяйство». Китай открыл дорогу для возрождения частного предпринимательства в городах. То, что Мао заклеймил полной противоположностью социализму, теперь приветствовалось на официальном уровне как «дополнение и добавление к социализму» (Ibid.). Через два года – 17 октября 1981 года – ЦК КПК и Госсовет издали «Несколько постановлений о политике открытых дверей, оживления экономики и о решении проблемы безработицы в городах», в котором «индивидуальные хозяйства» превозносились как «необходимое дополнение» к социалистической экономике, основанной на коллективной собственности (Ibid., 151).

Становление «индивидуальных хозяйств» покончило с монополией коллективной собственности в китайских городах. За пределами подконтрольного государству общественного сектора экономики возникла совершенно новая экономическая сила. Хотя «индивидуальные хозяйства» получили официальное признание в 1981 году, они не были защищены в той же мере, что и госпредприятия, до 1992 года, когда рынок был объявлен неотъемлемой частью китайской экономики. На протяжении 1980-х частные компании, как и волостные и поселковые предприятия, подвергались неофициальной дискриминации и вынуждены были мириться с многочисленными ограничениями. Например, горожане не желали выдавать дочерей замуж за молодых людей, занятых в частном секторе, – такая работа считалась небезопасной, унизительной и постыдной. «Индивидуальные хозяйства» не могли нанять более семи человек: любая частная компания с восемью и более наемными работниками считалась капиталистической, а значит, незаконной[105]. Чтобы обойти подобные препоны, многие негосударственные компании были вынуждены «надеть красную шапочку» – то есть вступали в экономические отношения с властями волостного уровня и ниже, чтобы стать волостным или поселковым предприятием, а в городах договаривались с уличными комитетами и другими властными структурами, чтобы стать коллективным предприятием. Китайское правительство по-прежнему верило, что основой социализма является государственный сектор, и не хотело признавать частный. Но угроза массовой безработицы и общественных беспорядков заставила его пойти на уступки. В результате был найден компромисс: политика «трех „нет"» – ни содействия, ни публичного освещения, ни запрета – действовала в течение 1980-х – начале 1990-х годов.

В подъеме частного предпринимательства в Китае существенную роль сыграл географический фактор, что лишний раз демонстрирует периферийный характер экономической революции. Городок Вэньчжоу и прилегавшие к нему территории во времена Мао считались одним из беднейших районов провинции Чжэцзян[106]. Эта гористая местность, практически лишенная пахотных земель, не была приспособлена под ведение сельского хозяйства. Центральные власти не вкладывали средства в индустриальное развитие Вэньчжоу, полагая, что эта прибрежная область в любой момент может быть атакована Тайванем. В конце 1970-х годов транспортная система Вэньчжоу оставалась крайнє неразвитой. Тем не менее в начале 1980-х Вэньчжоу быстро превратился в колыбель частного предпринимательства. Хотя китайское правительство в 1981 году официально признало частный бизнес, оно продолжало придерживаться социалистических установок и неохотно допускало частников в сферы, в которых те могли «дополнить» общественный сектор. Власти ограничивали присутствие частных предпринимателей в отраслях, где хорошо себя чувствовали госпредприятия. В Вэньчжоу госсектор был представлен слабо и защищать его не требовалось, а потому местные власти отнеслись к частным предпринимателям более благосклонно, чем можно было ожидать. Как только в Вэньчжоу появились частные компании, местные власти, видя в них замену государственным предприятиям, начали оказывать им всяческую поддержку, в то время как в других регионах, с мощным госсектором, к частному бизнесу относились с подозрением. Не стоит забывать, что до 1949-го в Вэньчжоу в течение длительного времени успешно развивались торговля и обрабатывающая промышленность (в основном ремесленное производство), и это наследие – наряду с отсутствием госпредприятий – позволило расцвести частному бизнесу. Напротив, в регионах, которые щедро спонсировались государством в эпоху Мао Цзэдуна (таких, как, например, северо-восток Китая, самая развитая в промышленном отношении область страны накануне реформ), частный сектор продемонстрировал весьма посредственные темпы роста.

6

Среди периферийных революций, положивших начало рыночным преобразованиям в Китае, одна сыграла особо важную роль, открыв Китай для мировой экономики. Речь идет о развитии Шэньчжэня и других особых экономических зон (ОЭЗ). Прежде чем прославиться на всю страну, Шэньчжэнь был маленьким бедным городом в уезде Ваоань на юго-востоке провинции Гуандун. Отделенный от Гонконга рекой, Шэньчжэнь оказался на передовой линии, когда Китай решил интегрироваться в мировую рыночную экономику[107].

Благодаря уникальному географическому положению Шэньчжэнь издавна привлекал нелегальных эмигрантов, задумавших бежать из Китая в Гонконг[108]. В эпоху Мао Цзэдуна крупнейший исход из КНР случился сразу же после провала «большого скачка». Расследовал этот случай журналист Лянь Юньшань, приехавший в Шэньчжэнь по заданию редакции «Жэньминь Жи-бао» (см.: Chen Hong 2006: 24–27). Лянь работал по обе стороны границы. Он провел в Гонконге больше месяца, беседуя с пограничниками и жителями города, в первую очередь с недавними беглецами. Услышанное и увиденное в Гонконге помогло Ляню осознать, как широка пропасть между двумя экономиками. В результате расследования он пришел к выводу, что единственным решением проблемы в долгосрочной перспективе является создание в Шэньчжэне зоны свободной торговли– «китайский ответ Гонконгу». Лянь написал письмо своему непосредственному начальнику, который счел послание слишком смелым и не стал публиковать. Возможно, Дэн Сяопин был единственным представителем центрального аппарата, кто прочел его.

В конце 1970-х годов проблема нелегальной эмиграции крайне обострилась, главным образом из-за слухов о проведенной Гонконгом иммиграционной амнистии. Тысячи китайцев бросились переправляться через водные преграды, многие утонули, и их тела вынесло течением обратно на родной берег. Местные власти регулярно подбирали и хоронили утопленников. Из некоторых прибрежных деревушек в Гонконг убежало около половины всего дееспособного населения. Из-за нелегальной эмиграции в регионе было объявлено чрезвычайное положение.

Дэн Сяопин посетил провинцию Гуандун в ноябре, после возвращения во власть в июле 1977-го. Местные чиновники рассказали ему, что ситуация с нелегальной эмиграцией в Шэньчжэне ухудшается, и попросили прислать солдат, чтобы усилить охрану границы. Согласно отчетам, Дэн ответил: «Это говорит о слабых местах в нашей политике. Армия тут не поможет» (Ibid., 7; Xu Mingtian 2008: 5–6). Его собеседники не осмелились спросить, что это значит, и остались в недоумении. Они считали, что только изменники родины и враги социализма могут сменить свою родину на развращенный мир капитализма.

Секретарь парткома провинции Гуандун У Наньшэнь решил провести собственное расследование. Итогом стала история двух деревень Лофан. Многие жители деревни Лофан, расположенной в районе Шэньчжэня, бежали в Гонконг (на Новые территории) и поселились на другом берегу реки, как раз напротив родных мест. Новую деревню они назвали так же, как и старую, – Лофан. К своему удивлению, У Наньшэнь выяснил, что жители нового Лофана получали почти в сто раз больше своих земляков в Шэньчжэне. Теперь У Наньшэнь понимал, что имел в виду Дэн Сяопин, и пришел к тому же выводу (Ohen Hong 2006: 8): без преодоления экономической пропасти никакая политика, никакая армия не в состоянии остановить нелегальную эмиграцию.

Год спустя, в январе 1979 года, У Наньшэнь посетил свой родной город Шаньтоу, расположенный в провинции Гуандун на побережье Южно-Китайского моря. В 1930-х годах Шаньтоу называли маленьким Шанхаем – настолько бурно развивалась его экономика, в целом сопоставимая с экономикой Гонконга. Через 40 лет Гонконг стал одним из «азиатских тигров», а Шаньтоу пришел в упадок. Сможет ли Шаньтоу догнать Гонконг? Сингапурский предприниматель подсказал У Наньшэню решение: Шаньтоу должен стать особой экспортной зоной. Эта мера, в свое время помогшая Тайваню и Сингапуру поднять экономику, может сработать и в Китае.

Похожая идея была реализована в Шэкоу, еще одном городе в уезде Ваоань. На этот раз первопроходцем стал не чиновник, стремящийся перестроить местную экономику, а базировавшаяся в Гонконге компания China Merchants, принадлежавшая китайскому правительству. Изначально China Merchants была транспортной компанией, основанной в 1872 году Ли Гунчжаном и пережившей военные действия в конце XIX – начале XX века. После 1949-го она отошла министерству транспорта КНР. В июне 1978-го главой China Merchants – 29-м по счету – стал Юань Гэн. Юань был ветераном: во время Японо-китайской войны (1937–1945) он работал на китайскую разведку на юге страны, в том числе и в Гонконге. После образования KHF его направили на дипломатическую службу в Южную Азию. Во время «культурной революции» он провел в тюрьме более пяти лет, но в 1973 году был освобожден и занял высокий пост в министерстве транспорта. Известный своей прямолинейностью и независимостью мышления, Юань пользовался авторитетом у коллег как способный, честный, предприимчивый человек, открытый всему новому. Когда Юаню исполнился 61 год, его назначили руководителем компании China Merchants, которая до того времени не слишком интересовала министерство. Амбициозный и энергичный, Юань быстро разработал план, как превратить China Merchants в конкурентоспособную прибыльную корпорацию, занимающуюся производством, торговлей и транспортными перевозками. Поскольку земля в Гонконге была слишком дорога, Юань остановил выбор на Шэкоу. В январе 1979 года он направил заявку властям провинции Гуандун и в министерство транспорта в Пекине с детальным планом создания промышленного парка в Шэкоу. В Гуандуне план одобрили 6 января, в Пекине – 10-го, далее заявка была направлена в Госсовет КНР. 31 января заместитель премьера Госсовета Ли Сяньнянь одобрил предложение. Идея о создании промышленного парка Шэкоу – первого в истории Китая – стала реальностью. Гассмотрев план Юаня, Ли Сяньнянь предложил целый полуостров Наньтоу – территорию площадью как минимум 30 квадратных километров. Но Юань ограничился Шэкоу на южной оконечности полуострова, объяснив это тем, что в случае неудачи на этом участке бесплодной земли никто не пострадает. На остальном полуострове уже была какая-то промышленная инфраструктура, и включить эти земли в проект означало повысить его себестоимость и усилить политические риски.

Тем временем У Наньшэнь обсуждал создание особой экспортной зоны в Шаньтоу с другими провинциальными чиновникам, в первую очередь с Си Чжунсюнем и Ян Шанкунем. Власти провинции знали о предложении Юань Гэна, но разработали еще более смелый план: они хотели превратить всю провинцию в экспериментальную площадку, чтобы опробовать на ней все методы, принесшие успех Гонконгу и Тайваню. Они верили, что Гуандун – провинция, граничащая с Гонконгом и Макао, – станет первопроходцем на пути экономических реформ.

Об этих планах Си Чжунсюнь как представитель Гуандуна рассказал в ходе рабочего совещания, которое состоялось в Пекине в апреле 1979 года и на котором присутствовали губернаторы провинций и члены правительственного экономического блока. Си особо подчеркнул то обстоятельство, что Гуандун может использовать близость к Гонконгу и связи с проживавшими за рубежом китайцами, чтобы наладить торгово-экономические отношения и технологический обмен с остальным миром. Хотя некоторые выступили против, предложение Си Чжунсюня было одобрено большинством участников – включая Хуа Гофэна, являвшегося горячим сторонником открытости Китая внешнему миру и укрепления экономических связей с другими странами.

Гу My, вице-премьер по вопросам торговли, сообщил об итогах совещания Дэн Сяопину Тому понравилось поступившее из Гуандуна предложение, и он посоветовал название – «особые экономические зоны». Несколько месяцев Гу My усиленно работал с властями провинций Гуандун и Фуцзянъ. 15 июля 1979 года ЦК КПК и Госсовет обнародовали совместную резолюцию, одобрив создание в этих провинциях особых экономических зон (0Э8). Такие зоны были призваны не только стать промышленными парками для экспортно ориентированных компаний, но и предоставлять все услуги, необходимые для успешного развития производства и торговли, – образовательные, коммерческие, юридические и административные. Таким образом, промышленные парки в особых зонах решено было дополнить научно-исследовательским, жилым, торговым и административным районами. По завершении строительства каждая особая зона должна была представлять собой полностью оборудованный, самоокупающийся хозяйствующий субъект.

Стремясь закрепить существование особых экономических зон в законодательном порядке, власти провинции Гуандун преследовали еще одну цель – они хотели сделать эти зоны более весомыми в глазах иностранных инвесторов. Идею подсказали предприниматели из Гонконга. 26 августа 1980 года Национальный народный конгресс принял Положение об особой экономической зоне в провинции Гуандун. В процессе обсуждения законопроекта китайские лидеры рассказали о том, что именно их беспокоит.

Прежде всего особые экономические зоны должны были «поставить капитализм на службу социализму». Побывав в Гонконге, Макао, Сингапуре, Японии, Соединенных Штатах и Западной Европе в 1978 и 1979 годах, китайские функционеры были потрясены успехами капиталистической системы – технологическим прогрессом, эффективностью производства и высоким уровнем жизни среднего класса. Они были вынуждены признать выдающиеся достижения капитализма в инновационной, технологической и институциональной областях (их признавал еще Карл Маркс). Китайские лидеры больше не сомневались, что при строительстве социализма Китай может многое позаимствовать у капитализма. Однако это желание учиться у капитализма сопровождалось нежеланием изменять социализму. Мало кто из членов правительства сомневался в жизнеспособности социалистической экономики. Китайское руководство верило, что, как только Китай позаимствует у капиталистических стран средства производства и современные технологии, он обязательно догонит Запад в силу превосходства социалистической модели. Следуя примеру своих предшественников из династии Цин, которые в 1861–1894 годах пытались взять у Запада технологии, чтобы укрепить традиционную культуру своей страны, китайские коммунисты были готовы использовать капитализм для спасения социализма.

Особые экономические зоны должны были стать лабораторией для экспериментов с капиталистическими принципами во благо социализма. Эти зоны получили автономный статус; были введены некоторые элементы материального поощрения, стимулировавшие к тому, чтобы учиться у капитализма. Будь особые экономические зоны ограничены рамками социализма, они не стали бы особыми. В то же время они не должны были стать плацдармом для капиталистического завоевания Китая; конечной их целью являлось служение социализму. Но, как говорят китайцы, нельзя проветрить комнату, не впустив в нее мух. Страх перед возможным проникновением капитализма через ОЭЗ преследовал власти на протяжении 1980-х годов.

Первые четыре ОЭЗ – Шэньчжэнь, Чжухай и Шаньтоу в провинции Гуандун, а также Сямынь в провинции Фуцзянь – были выбраны благодаря компромиссу. Во-первых, все четыре города были расположены на территориях, прозванных историками «прибрежным Китаем» (например: Deng Gang 1997). Их жители издавна занимались торговлей с другими странами и общались с проживавшими за границей китайцами. В эпоху Мао Цзэдуна Гуандун и Фуцзянь проигрывали другим регионам из-за своего географического положения: Пекин инвестировал очень мало средств в их развитие, опасаясь конфликта с Тайванем. Однако теперь соседство с Гонконгом, Макао и Тайванем стало важным преимуществом: эти города должны были прорубить Китаю окно на Запад. Но другие китайские города были расположены не менее удачно. В качестве варианта правительство также рассматривало Далянь и Циндао, расположенные рядом с Южной Кореей и Японией, а также Шанхай. Кандидатуры этих городов были быстро отвергнуты, поскольку все они (особенно Шанхай) играли настолько важную роль в китайской экономике, что провал эксперимента с 0Э8 мог привести к разрушительным последствиям для всей социалистической системы[109]. Пекин стремился сделать выбор, который, окажись он неудачным, не нанес бы большого ущерба экономике. Как сказал один из вице-премьеров Госсовета КНР: «Нам надо возвести стену на границе Гуандуна с другими провинциями, чтобы уберечь их от дурного влияния капитализма» (Ohen Hong 2006: 12).

Шэньчжэнь выделяется среди прочих городов, отведенных под ОЭ8. Промышленный парк Шэкоу, позже вошедший в состав Шэньчжэньской особой экономической зоны, сыграл роль первопроходца, и это обусловило невиданный подъем экономики Шэньчжэня. Компания China Merchants, которая была приписана к министерству транспорта, пользовалась рядом недоступных для местных властей преимуществ, включая возможность напрямую общаться с министрами и членами Госсовета. Экономическая модель Шэкоу и его девиз «Время – деньги, эффективность– жизнь» поразили китайцев, впервые познакомившихся с новыми методами работы и образом мышления. Шэньчжэнь стал испытательным полигоном для рыночных сил в Китае. Начинающие предприниматели и многие талантливые люди (включая тех, кто был недоволен положением дел и мечтал о лучшем будущем) отовсюду съезжались в Шэньчжэнь – первую в истории Китая и самую крупную ОЭ8. 8а 30 лет Шэньчжэнь превратился из рыбацкого городка, в котором от силы проживало 30 тысяч человек, в третий по величине и самый быстрорастущий город Китая с численностью населения, превышающей 14 миллионов человек. Город, который некогда служил работорговцам остановкой на пути следования «живого товара», стал ослепительным маяком, к которому устремились предприниматели.

В 1984 году, убедившись в успехе первых четырех ОЭЗ, китайское правительство решило открыть для иностранных инвестиций еще 14 прибрежных городов. В 1988-м особыми экономическими зонами стали остров Хайнань, дельты рек Янцзы и Жемчужной, треугольник Оямынь-Чжанчжоу-Цюаньчжоу на юге провинции Фуцзянь, Шаньдунский полуостров, Ляодунский полуостров в провинции Ляонин, а в 1992 году – Новый район Пудун в Шанхае. После этого для прямых иностранных инвестиций были открыты все провинциальные столицы. Последними в списке ОЭЗ оказались Новый район Виньхай в Тяньцзине (в 2006 году) и город Кашгар в Синьцзян-Уйгурском автономном районе (в 2010-м). За 30 лет реформ особые экономические зоны приникли с периферии в глубь материка – до самой сердцевины китайской экономики.

7

Как было сказано выше, реформа китайской экономики набрала ход после Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва, состоявшегося в 1978 году: китайское правительство поддержало меры, впервые опробованные при Хуа Гофэне. Если тогда, на раннем этапе реформ, власти и придерживались какого-то единого принципа, то это был известный лозунг тех лет: «Покончить с хаосом, восстановить порядок». Члены нового китайского руководства во главе с Дэн Сяопином и Чэнь Юнем были единодушны относительно того, откуда произошел «хаос» и на чем зиждется «порядок». В значительной степени реформы в сельском хозяйстве и промышленности должны были вернуть Китай к экономической политике, предшествовавшей «культурной революции».

В сельском хозяйстве партия по-прежнему исходила из принципа «централизованных заготовок и перераспределения». Хотя этот принцип был внедрен еще в начале 1950-х годов как чрезвычайный план, он все еще определял аграрную политику Китая. Сохранение ценового контроля являлось одним из важнейших моментов государственной программы реформирования агросектора, призванной усилить роль государства. Реформа промышленности, направленная на предоставление большей автономии государственным предприятиям, во многом продолжала курс, взятый еще до Третьего пленума. Поскольку китайское руководство считало, что государственные предприятия представляют собой краеугольный камень социализма, все надежды были связаны с реформой государственного сектора экономики.

Когда государственным предприятиям позволили выходить за рамки госзаказа, они стали играть двойную роль, что не было предусмотрено планом реформ. О одной стороны, госпредприятия подчинялись централизованному планированию, получая различные факторы производства через систему государственных квот и выпуская продукцию согласно плану; с другой – они начали перевыполнять план, чтобы получить прибыль. Система централизованного планирования продолжала распределять ресурсы, но параллельно с ней возник рыночный механизм, сигнализировавший предприятиям о том, что и в каких объемах производить, чтобы использовать изменчивую рыночную конъюнктуру себе во благо. Не подлежит сомнению, что государственный сектор только выиграл от «двухрельсовой экономики». По крайней мере, Китай не знал серьезных сбоев в координации экономической деятельности, а потому избежал рецессии, которую пережили многие экономики бывшего социалистического лагеря в переходный период. Наличие «двухрельсового» механизма и двойственный характер государственных предприятий затрудняют оценку относительной доли государственного сектора в китайской экономике. Сейчас принято приписывать госсектору всю продукцию, произведенную на госпредприятиях, но это ведет к предвзятому завышению государственных показателей.

Возможно, Китай продолжал бы двигаться по пути построения социализма, если бы произошедшие на периферии революции не вернули в экономику частное предпринимательство. Изначально частное фермерство, индустриализация села и возвращение «индивидуальных хозяйств» в города воспринимались в штыки и даже приравнивались к уголовному преступлению, как было в случае с фермерством. Инициированные «снизу» реформы позволили решить неотложные вопросы или смягчить остроту проблем – например, тех, что были связаны с производством зерна, обнищанием крестьян и городской безработицей. В то же время эти преобразования не представляли угрозы для социализма: китайское правительство неохотно, но все же терпело частников. Прошло немало времени, прежде чем власти с энтузиазмом приветствовали индивидуальное предпринимательство, когда экономические выгоды от частного сектора были признаны неотъемлемой чертой социалистической экономики.

Четыре периферийные революции, произошедшие на обочине выстроенной Мао социалистической экономики, породили динамично развивающийся частный сектор. Они освободили 800 миллионов крестьян от подневольной работы на государство, позволили основать свой бизнес почти 20 миллионов молодых людей, вернувшихся из деревни в город, а также создали несколько зон, где добились успеха китайские и иностранные предприниматели, невольно продемонстрировав преимущества капиталистической системы. В ускорении темпов экономического роста и переходе на рыночные рельсы периферийные революции сыграли более существенную роль, чем усилия, направленные государством на совершение «скачка вовне» или на реформирование госпредприятий. Даже когда государство активно участвовало в развитии особых экономических зон, его роль в основном сводилась к созданию относительно безопасной политической и правовой базы, благоприятствовавшей рыночной конкуренции. Вместо того чтобы поддерживать госпредприятия, Китай создал особые экономические зоны в районах, где социалистическая система себя не оправдала или просто не существовала. Это позволило не только избежать сопротивления реформам со стороны госсектора, но и снизить риски, связанные с возможным неуспехом проекта.

Как ни странно, верность правительства социалистическим принципам была только во благо реформе: она позволила выработать стратегию, направленную на сохранение ядра социалистической экономики (государственных предприятий) и одновременно допускавшую периферийные революции. Нельзя сказать, что «ядро социализма» оказалось не затронуто преобразованиями. Однако реформа госпредприятий в Китае была направлена на укрепление госсектора, а не на приватизацию – в отличие от России и других переходных экономик. В результате реформированный государственный сектор продолжал испытывать трудности, в то время как негосударственный, порожденный периферийными революциями, рос уверенно и быстро за пределами централизованного планирования. Китай вернулся к смешанной экономике, которая доказала свою эффективность еще до того, как в начале 1950-х годов Мао Цзэдун насадил в Китае социализм. Не менее важным представляются сдвиги в идеологии и мышлении центрального руководства страны. Высказывания Мао и Маркса перестали восприниматься как божественное откровение, определяющее курс экономической политики: в этом огромную роль сыграли дебаты, вызванные публикацией статьи «Практика как единственный критерий истины». Коммунистическая партия Китая, взращенная на жесткой идеологии, далеко не сразу начала «искать истину в фактах». Значительный вклад в становление прагматического подхода внес Ху Яобан (сначала на посту директора Центральной партийной школы, затем – на посту генерального секретаря ЦК КПК). Когда большинство китайских лидеров признали, что «хаос» в Китае начался с «культурной революции», Ху Яобан предложил вернуться к более раннему периоду. В основу экономической реформы были положены принципы «четырех модернизаций», выдвинутые Чжоу Эньлаем в 1964 году. Однако в политической сфере дела обстояли иначе: Ху Яобан видел истоки «хаоса» в том, что на протяжении всей своей истории Коммунистическая партия прибегала к террору и насилию для устранения политических разногласий. Признав, что корни «хаоса» уходят в прошлое, Ху Яобан гораздо раньше своих коллег пришел к мысли о необходимости нового политического порядка в Китае[110].

И наконец, следует отдать должное политической дальновидности и проницательности Дэн Сяопина. В 1992 году, вспоминая начальный период реформ, Дэн сказал:

В самом начале у нас было много разногласий по поводу реформ, и политики открытости… Это в порядке вещей. Я предложил отменить дискуссии. Не вступая в прения, мы экономили время для того, чтобы попробовать разные решения. Если бы мы спорили, все было бы сложнее. Время бы шло, а результатов бы не было. Не надо спорить! Ставьте смелые эксперименты и прокладывайте новые пути[111].

Провозглашенный Дэн Сяопином принцип «Никаких дискуссий!» на удивление хорошо сработал, когда потребовалось перенастроить КПК с коммунистических идей на прагматический лад. Большинство китайских лидеров не имели четкого представления о путях развития страны, а потому были готовы воспринять новые идеи. Осознавая глубокие разногласия среди китайского руководства, в частности между ним и Чэнь Юнем, Дэн Сяопин не верил, что теоретические споры смогут привести к политическому консенсусу или решить стоящие перед Пекином проблемы. Китайским лидерам оставалось положиться на «практику в качестве критерия истины» и поддержать эксперименты, инициированные снизу. Сдвиг в сторону прагматизма ознаменовал прощание с идеями Мао и его непосредственного преемника Хуа Гофэна. Вез этого сдвига периферийные революции были бы невозможны.

Когда стартовали рыночные реформы, китайское правительство в первую очередь взялось за промышленность и государственные предприятия. Любой генерал, начавший военную кампанию, посылает в бой лучших, тщательно экипированных солдат. Вполне естественно, что государство точно так же поручит проведение экономических реформ своим привилегированным, самым продуктивным предприятиям. На государственные предприятия в Китае возлагались большие надежды – столь же большие, как объем выделявшихся им инвестиций. Но наиболее мощные силы любого общества – не лучшие агенты перемен, и не только потому, что им выгодно сохранение привычного положения дел. Эти силы часто ментально укоренены в существующей системе и не могут мыслить нестандартно. Они в состоянии только перенастраивать и сохранять систему. Действующие же на периферии силы, напротив, могут предложить новые стимулы, новые умения и новые перспективы – крайне важные для революции вещи. В Китае в авангарде рыночных реформ были крестьяне, безработные горожане и другие маргинализированные участники социалистической экономики.

Третий пленум ЦК КПК 12-го созыва, состоявшийся в Пекине в 1984 году, в качестве главной цели преобразований назвал создание «плановой товарной экономики» – иными словами, рыночной экономики. Это стало поворотным событием в истории китайских экономических реформ. Пленум закрепил завоевания периферийных революций, произошедших в Китае после смерти Мао Цзэдуна, и официально признал законность частного сектора в рамках социалистической экономики. Модернизация социалистической экономики – укрепление государственного сектора – больше не была главным лозунгом реформы. На XIII съезде КПК 1987 года Чжао Цзыян, бывший в то время генеральным секретарем ЦК КПК, официально провозгласил курс на строительство «социализма с китайской спецификой», предложенный Дэн Сяопином еще в 1982 году[112]. Новая идеология горячо приветствовала введение рыночных механизмов и терпимо относилась к частному сектору. Рыночная экономика должна была постепенно вытеснить централизованное планирование, частная собственность – хотя бы отчасти сравняться в правах с общественной. Никто не ожидал, что за первое десятилетие реформ в китайской экономике произойдут столь разительные перемены.

Глава 4

Птица в клетке: рыночная реформа при социализме

Экономическая реформа в Китае в начале 1980-х годов представляла собой «историю двух экономик» – стагнирующего госсектора и быстрорастущего негосударственного сектора. Последний возник на обочине китайской экономики во время периферийных революций. Честолюбивые предприниматели быстро поняли, что перед ними открываются новые, еще не изученные или недостаточно проработанные экономические возможности, – и поспешили ими воспользоваться. Поскольку на протяжении многих десятилетий в социалистической экономике сохранялся уклон в сторону тяжелой промышленности, в стране существовал дефицит основных потребительских товаров и услуг. О этим надо было что-то делать. В начале 1980-х предприниматели начали предлагать товары, чтобы удовлетворить накопившиеся у населения потребности, и это оказалось крайне прибыльным бизнесом. Самозанятые парикмахеры, к примеру, имели больший доход, чем хирурги в государственных больницах. Лоточники, торговавшие лапшой и закусками, зарабатывали больше ученых-ядерщиков. Лавочники, владельцы небольших магазинов и частных ресторанов – многие из них вышли из рядов «ожидающей трудоустройства молодежи» – в 1980-х годах принадлежали к числу самых состоятельных китайцев. Вполне закономерно, что количество семейных и единоличных предприятий увеличилось с 140 тысяч в 1978 году до 310 тысяч в 1979-м, 806 тысяч в 1980-м и достигло 2,6 миллиона в 1981 году (Ma Licheng 2005: 150–152). Горожане получили товары и услуги, которые государственные учреждения не могли им предложить.

Сельское хозяйство, на момент смерти Мао представлявшее собой самое слабое звено экономики, в 1979–1984 годах продемонстрировало впечатляющий рост производства – на 6,7 % в год. Объем сельскохозяйственного производства вырос с 305 миллионов тонн в 1978 году до 407 миллионов тонн в 1984-м (Wu Li 1999: 886). Более того, благодаря условному одобрению частного фермерства в 1980 году китайские крестьяне постепенно освободились от колхозного ярма и впервые после земельной реформы получили относительную экономическую свободу. 18 июня 1980 года в провинции Оычуань была распущена первая народная коммуна. В конце 1982-го система производственной ответственности крестьянских дворов охватила более 80 % сельского населения, включая деревню Дачжай – образцовую коммуну в эпоху Мао Цзэдуна. Спустя год показатель вырос до 95 %: в сельскохозяйственном секторе завершилась деколлективизация (Chung 2000; Shi Zhengfu 2008).

Самым быстрорастущим сектором китайской экономики на протяжении всех 1980-х годов были волостные и поселковые предприятия. Общая доля сельского населения, занятого на таких предприятиях, выросла с 9 % в 1978 году до более чем 14 % в 1984-м. К середине 1980-х годов на волостные и поселковые предприятия приходилось свыше половины всей продукции, произведенной сельским хозяйством, и четверть всего промышленного производства Китая (Xu Chenggang, Zhang Xiaobo 2008).

Напротив, реформа, которая должна была вдохнуть новую жизнь в государственные предприятия, – начиная с 1978 года она являлась главной задачей китайского правительства – принесла одни разочарования. В рамках реформы госпредприятия получили больше прав на самостоятельное принятие решений и удержание прибыли для собственных нужд. У директоров и рабочих выросли зарплаты и премии. Но каждое предприятие должно было согласовывать с надзирающим органом свои права и долю прибыли, которую ему следовало отдать государству. При этом соображения неэкономического характера (например, политическая власть) часто брали верх над экономической логикой. В результате эффективные предприятия вынуждены были отдавать государству значительную часть своей прибыли, в то время как нерентабельные пользовались государственными субсидиями. Как следствие, эффективные предприятия не всегда развивались, а убыточные в любом случае не разорялись. Вдобавок госпредприятия по-прежнему подвергались вмешательству со стороны разных государственных органов. Согласно китайской поговорке, за ними следило множество «свекровей». Далее, поскольку реформы осуществлялись в рамках унаследованной от Мао структуры децентрализованного управления, местные органы власти создавали разнообразные торговые барьеры, чтобы защитить подконтрольные предприятия в обмен на право влиять на их деятельность. Это сильно мешало реформе госпредприятий. На общенациональном уровне местный протекционизм толкал всю страну по направлению к феодальной экономике.

1

Почему не удалась реформа госпредприятий? Чтобы ответить на этот вопрос, следует подробно остановиться на дореформенной структуре китайской промышленности[113]. Из-за неоднократных попыток Мао Цзэдуна провести децентрализацию управление китайской экономикой редко осуществлялось по советскому образцу, предполагавшему, что производство, распределение, ценообразование и инвестиции подчинялись указам Госплана – ведомства, отвечавшего за централизованное руководство. Государственные предприятия в Китае контролировались разноуровневыми органами власти, включая центральное правительство (министерства, подчинявшиеся Госсовету) и находившиеся на более низких уровнях провинциальные, окружные, муниципальные органы управления (в городах) и уездные власти (в сельской местности). Существовали городские коллективные предприятия и сельские хозяйства, которые принадлежали органам власти на более низких, чем муниципальный и уездный, уровнях. Кроме того, действовали две разные цепочки управления госпредприятиями – вертикальная («тяотяо») и горизонтальная («куанкуан»). Во всех отраслях народного хозяйства вертикальная цепочка иерархии выстраивалась от центрального аппарата (министерства) вниз до местных отраслевых департаментов (провинциальных, муниципальных, уездных). Горизонтальная цепочка простиралась от Госсовета до провинциальных, муниципальных и уездных органов власти.

По вертикали власти государственный металлургический комбинат, например, входил в юрисдикцию министерства металлургии, если он контролировался центральным правительством, а потому считался предприятием центрального подчинения; предприятие входило в юрисдикцию провинциального (муниципального, уездного) департамента металлургии, если оно контролировалось провинциальными (муниципальными, уездными) властями и считалось провинциальным (муниципальным, уездным) госпредприятием. По горизонтали государственное предприятие курировалось центральным (провинциальным, муниципальным или уездным) правительством, если оно было центральным (провинциальным, муниципальным или уездным) предприятием. Прямая цепочка управления шла от центрального правительства вниз до провинциального, муниципального и уездного уровней. В результате система контроля над государственными предприятиями имела сетчатую структуру.

Структуру управления государственными предприятиями усложняли и другие факторы. Во-первых, все местные отраслевые департаменты были подотчетны как местным органам власти, так и вышестоящим отраслевым департаментам – и наконец центральному министерству, подчинявшемуся Госсовету. В сталинской модели экономики горизонтальных связей не было. В Китае в результате проведенной Мао децентрализации местные органы власти получили больше полномочий, а горизонтальное управление пользовалось большим доверием. Во-вторых, отдельные аспекты производственной деятельности госпредприятий – в том числе кадровая политика (повышение по службе, переход на другие предприятия, наем рабочей силы), зарплаты, финансы, производство и инвестиции – часто контролировались разными органами государственной власти. Кадровая политика и зарплаты обычно контролировались по горизонтали, а производство и инвестиции – в основном по вертикали, хотя горизонталь также оказывала влияние. Сегментация контроля и взаимосвязанность контролирующих органов сильно усложняли и без того непростое управление госпредприятиями. В-третьих, государственные предприятия и их руководители распределялись по ступеням административной иерархии точно так же, как партийные функционеры и правительственные чиновники, которые получали (и получают) зарплаты и привилегии в зависимости от уровня иерархии. Предприятия, подотчетные властям более высокого уровня, стояли на высших ступенях иерархии и часто пользовались приоритетным доступом к различным государственным ресурсам, например к финансам и сырью. Кроме того, они несли больше ответственности за выполнение плана. И наконец самое неприятное: разделение контроля менялось от отрасли к отрасли, от предприятия к предприятию и зависело от конкретного периода – от фазы централизации/ децентрализации политической власти. Таким образом, госпредприятия страдали не только от обилия предписаний и норм, но и от того, что в каждом отдельном случае предъявлялись свои требования.

На оперативном уровне госпредприятия часто испытывали дополнительные сложности вдобавок к тем ограничениям, что возникали вследствие государственного контроля. Например, власти выборочно субсидировали отдельные госпредприятия по случайным и краткосрочным соображениям, что позволяло тем выделиться среди других. Даже если госпредприятия перевыполняли план, что случалось довольно часто, они все равно сталкивались с теми же сложностями. Государственное планирование не учитывало всю продукцию, произведенную на госпредприятиях. Следовательно, предприятие совершало и другие сделки, не предусмотренные планом; их называли «кооперативными». Чтобы провести такую сделку, стороны должны были договориться о ценах, и здесь возникала проблема, о которой плановое хозяйство и не подозревало. Поскольку план оперировал лишь количественными показателями – как на «входе» (затраты), так и на «выходе» (объем производства), – цены были нужны исключительно для финансовой отчетности. Из-за нехватки информации о рыночных ценах спотовые цены на произведенные помимо плана товары сильно разнились.

Разные предприятия закупали одинаковое сырье и полуфабрикаты по разным ценам. Исключение составляла рабочая сила: по всей стране зарплаты были фиксированными, а следовательно, редко когда отражали уровень производительности труда. Эта ситуация прямо противоположна рыночной, при которой зарплаты в каждом случае обсуждаются индивидуально, но прочие факторы производства стоят одинаково для всех фирм: цены на них продиктованы рынком. Когда реформа позволила госпредприятиям в индивидуальном порядке договариваться с государством о своих правах и обязанностях, количество многообразных ограничений только возросло.

В рыночной экономике фирма постоянно испытывает влияние со стороны более широкого рынка, на котором она осуществляет свою деятельность. Рынок реализации продукции сообщает информацию, критически важную для выживания фирмы, – например, о том, какие товары не стоит производить (продажная цена в таком случае не будет покрывать производственных затрат); рынок факторов производства сообщит о стоимости замены одного фактора другим. Хотя фирма вправе искать более низкие цены, она не в силах заметно повлиять на рыночную стоимость факторов производства. Чтобы повысить шансы на выживание, фирма может пойти по пути инноваций: либо предложить потребителям новую, улучшенную продукцию, либо повысить производительность труда и производить ту же продукцию, но с меньшими, нежели у конкурентов, издержками. Таким образом, конкуренция на рынке позволяет доходному бизнесу расти, в то время как нерентабельные фирмы бывают вынуждены свернуть производство и перейти на выпуск другой продукции.

В условиях рыночной экономики зарплаты сотрудников фирмы зависят от их продуктивности; если показатели работы неудовлетворительны, сотрудника увольняют. Таким образом фирма получает в свое распоряжение мощный инструмент стимулирования персонала, продуктивность которого, в отличие от других факторов производства, зависит от размера компенсации. Это внутреннее давление заставляет сотрудников работать на максимуме своих возможностей; достаточно ли этого, решат потребители. Насколько успешна деятельность фирмы, покажет самый главный экзамен: сможет ли фирма выжить на рынке.

До реформы предприятий, начатой в 1981 году, государственный сектор китайской экономики не знал, что такое настоящий ценовой механизм и настоящая рыночная дисциплина. Цены на потребительские товары и товары промышленного назначения в основном устанавливались государством, и только небольшие колебания в цене отражали качество продукции. У предприятий не было особого стимула повышать качество выпускаемых товаров, не говоря уже о разработке новых. Каждое госпредприятие подчинялось специфической системе ограничений, навязанной целым рядом контролирующих органов. Поэтому, даже если госпредприятие и хотело улучшить свое положение, оно должно было озаботиться тем, как изменить систему ограничений себе во благо, вместо того чтобы рационализировать производство или перейти на выпуск новой продукции. Более того, поскольку зарплата не была привязана к результатам труда, моральное состояние рабочих на госпредприятиях оставляло желать лучшего. Но самое страшное в том, что решать вопросы найма или увольнения рабочих предприятия не могли. Во имя социализма, во имя стабильной занятости и всеобщего равенства они были лишены основных методов поощрения персонала и совершенствования продукции.

Благодаря реформе госпредприятия получили право самостоятельно принимать решения и оставлять себе часть прибыли; однако они по-прежнему больше стремились к изменению внешних условий (к частичному снятию ограничений), чем к наращиванию внутренних ресурсов. Госпредприятия имели возможность согласовывать с контролирующими органами практически все аспекты производственного процесса, включая количество производимой продукции, объем закупаемого сырья, размер государственных кредитов и процент удерживаемой прибыли. Это все равно как если бы фирме можно было бы самой определять для себя налоговые ставки или устанавливать цены на производственные ресурсы. Поскольку предприятия могли влиять на правила игры, они не испытывали острой потребности улучшать производственные процессы. По сути, именно по этой причине реформа госпредприятий закончилась провалом. Она так и не приучила госпредприятия к рыночной дисциплине – к тому, что вознаграждение достается только тем фирмам, продукция которых нравится потребителям. Госпредприятия не были заинтересованы в нововведениях или повышении рентабельности.

2

Без системы ценообразования, которая подчинила бы все компании рыночной дисциплине, реформа госпредприятий не давала результатов. Хотя она и привела к усилению стимулирования на госпредприятиях, фирмам не удалось стать столь же эффективными, как компания Mssan, поразившая воображение Дэн Сяопина во время его первого визита в Японию. Оюэ Муцяо – известнейший китайский экономист, много лет проработавший в экономическом блоке правительства, – одним из первых осознал ограниченность реформ (Xue Muqiao 1996: 272–277). В «Предварительных замечаниях о реформе экономической системы» – докладе, подготовленном для Госсовета в начале 1980 года, – Оюэ писал, что вследствие экономической реформы на смену централизованному планированию должны прийти рыночные механизмы. Он считал, что необходимо покончить с вмешательством государства в деятельность госпредприятий, чтобы те смогли стать совершенно независимыми компаниями, стремящимися к получению прибыли (Ibid., 273–274). Доклад Оюэ был рассмотрен Госсоветом в сентябре 1980-го и получил высокую оценку генерального секретаря ЦК КПК Ху Яобана (Ibid., 277). В 1981 году, выступая с докладом на Всекитайском собрании народных представителей, премьер Госсовета Чжао Цзыян заявил: «Эти реформы [госпредприятий и агро-сектора] по-прежнему носят неполный, экспериментальный характер. Наша работа пострадала от ряда неувязок и плохой координации. Перед нами стоит задача обобщить полученный опыт и после тщательного рассмотрения, анализа и повторного утверждения экспертами по возможности быстро разработать всеобъемлющий план реформирования экономики, чтобы приступить к пошаговому его осуществлению». Предложенная Оюэ Муцяо реформа ценообразования – то есть замена централизованного планирования системой ценообразования, выступающей в качестве первичного механизма распределения ресурсов, благодаря которому все предприятия подчинятся рыночной дисциплине, – должна была стать основным моментом «всеобъемлющего плана», о котором говорил Чжао.

Генеральный секретарь ЦК КПК Ху Яобан и премьер Госсовета Чжао Цзыян поддержали предложение. Однако реформа ценообразования шла вразрез с общепринятым пониманием социализма, согласно которому рыночные механизмы были несовместимы с централизованным планированием и коллективной собственностью. На протяжении 1980-х годов Дэн Сяопин,

Чэнь Юнь и некоторые другие ветераны партии оставались серыми кардиналами внутри КПК: в силу возраста они не могли занимать формальных постов, но продолжали диктовать политический курс. Им было сложно расстаться со старым образом мышления[114]. В спорах о взаимоотношениях рыночной и плановой экономики при социализме и о природе самого социализма громче всех звучал голос Чэнь Юня, ведущего китайского экономиста и авторитетнейшего лидера[115].

Автором первого пятилетнего плана и убежденным сторонником централизованного планирования был Чэнь Юнь. Гожденный и выросший в бурлящем Шанхае, Чэнь Юнь с уважением относился к индивидуальному предпринимательству. В середине 1950-х годов Чэнь выступил с критикой политики Мао Цзэдуна, направленной на ликвидацию частной собственности, и был уволен с ответственных постов, лишившись звания главного специалиста по экономике. Экономические взгляды Чэня («три главных и три вспомогательных элемента») впервые прозвучали на VIII съезде Коммунистической партии Китая, состоявшемся в 1956 году (Xiao Donglian et al. 1999: 93–95). По мысли Чэнь Юня, в области промышленности и торговли следует сочетать государственно-коллективный сектор с частным, причем первый должен играть главную роль, а второй – служить дополнением; в области планирования основная роль принадлежит государству, а дополнительная – рыночному регулированию; что касается социалистической экономики в целом, следует взаимно сочетать плановую экономику и рыночную, при этом плановая экономика должна главенствовать, а рыночная – выступать в качестве дополнения. Четкое представление о смешанной экономике, сложившееся у Чэнь Юня, и знаменитый доклад Мао Цзэдуна «О десяти главных взаимотношениях» помогли Китаю решительно отмежеваться от сталинизма. Однако прямые ссылки Чэнь Юня на частную собственность и рыночные механизмы не понравились Мао Цзэдуну; хотя делегаты VIII съезда КПК благосклонно восприняли предложения Чэня, Мао их проигнорировал, и они не оказали сколько-нибудь значительного влияния на экономическую политику партии.

После провала «большого скачка» Чэня призвали руководить экономикой, но он вскоре снова впал в немилость. Окончательное возвращение на государственную службу произошло только после Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва. Его понимание социализма («Плановая экономика – главный, а рыночная– вспомогательный элемент») служило ориентиром при проведении экономических реформ вплоть до середины 1980-х. Аргументация в пользу дополнения социалистической модели рыночной экономикой и частным сектором носила прагматический характер: при централизованном планировании невозможно разработать план, который будет учитывать все детали без исключения. Неизбежные пробелы в государственном плане должны быть восполнены рынком или частным сектором. При этом Чэнь считал, что макроэкономического равновесия в социалистической экономике (баланса между инвестициями и сбережениями, доходами государственной казны и расходами, между промышленностью, сельским хозяйством и сектором услуг, а также надлежащих темпов экономического роста) можно достичь только благодаря централизованному планированию. Чэнь приветствовал возрождение рыночных механизмов и негосударственного сектора экономики, однако опасался, что слишком быстрый их рост может подорвать экономические основы социализма. Он не был готов принять социализм, лишенный централизованного планирования и коллективной собственности.

По мнению Чэня, если сравнивать социалистическую экономику с птицей, то способность государства осуществлять централизованное планирование можно представить в виде клетки. Метафора птицы в клетке передает суть экономического мышления Чэнь Юня, и большая часть китайского правительства на начальном этапе реформ мыслила в тех же категориях. Клетка, по мысли Чэня, означала сдерживающие факторы в экономике; с этой интерпретацией согласились многие его оппоненты и критики[116]. Вез клетки птица бы упорхнула, а народное хозяйство бы развалилось; именно это случилось в эпоху «большого скачка», когда в результате децентрализации экономика вышла из-под контроля. Но, самое главное, клетка должна постоянно расти вместе с птицей, чтобы последняя чувствовала себя свободно. Идеи Чэнь Юня облегчили проведение первого этапа экономических реформ в Китае, поддержав становление рынка и частного сектора. Но подобное толкование отношений между государством и экономикой было слишком узким для настоящей рыночной экономики.

Внутренняя противоречивость экономической теории Чэня не имела особого значения, поскольку в то время китайское руководство даже не думало о переводе экономики на рыночные рельсы. Целью реформ было укрепление социализма. Но поскольку Чэнь постоянно говорил об использовании рыночных механизмов и частного сектора в качестве дополнения к централизованному планированию и коллективной собственности, его концепция смешанной социалистической экономики помогла китайской экономической науке признать рынок и частный сектор. Вполне закономерно, что Дэн Сяопин не возражал против распространения идей Чэнь Юня. Он не хотел полностью отказываться от социализма, но мечтал реформировать экономику и добиться ее роста – будь то за счет частного или государственного сектора.

В результате предложенный Чэнем принцип «Плановая экономика – главный, а рыночная – вспомогательный элемент» в 1982 году стал официальным лозунгом правительства. Он, по сути, исключал реформу ценообразования, предложенную Оюэ Муцяо, – несмотря на то что ее одобрили Ху Яобан и Чжао Цзыян. Выступая на XII съезде КПК в сентябре 1982 года, Ху Яобан чувствовал себя обязанным подчеркнуть главенство государственного сектора и централизованного планирования в экономике. «В последние годы мы инициировали ряд реформ экономической системы… Мы взяли правильный курс, и результаты очевидны. Однако все чаще наблюдаются случаи ослабления и торможения единого государственного планирования… В дальнейшем, оставляя простор для рыночного регулирования, мы ни в коем случае не должны пренебрегать единым руководством посредством централизованного планирования», – сказал Ху[117]. Масштабная реформа ценообразования была отложена на неопределенное время.

Китайское руководство с легкостью отказалось от реформы ценообразования, однако справиться с еще одним выпущенным из бутылки джинном – с быстро развивающимся частным сектором – оказалось гораздо труднее. В начале 1980-х годов китайское правительство столкнулось с двумя проблемами: как помочь частному сектору, не дав ему вытеснить сектор государственный, и как поддержать рынок, не подорвав централизованного планирования. Считая, что рынок и частный сектор угрожают экономическим основам социализма, Пекин принял решительные меры. 11 января 1982 года ЦК КПК обнародовал уведомление с призывом нанести удар по экономической преступности и сохранить социалистический порядок в экономике. 8 марта Постоянный комитет ВОНП принял резолюцию о «Решительной борьбе с серьезными экономическими преступлениями». В связи с этим в Уголовный кодекс КНР были внесены соответствующие изменения. Сразу после этого в Китае началась кампания против экономических преступлений, целью которой было сдержать рост частного сектора – в первую очередь в прибрежных районах, где стремительно возрождалось индивидуальное предпринимательство. В резолюции говорилось: «Начиная с этого момента следует усилить борьбу с разлагающим влиянием буржуазной мысли. В процессе реформ необходимо уделять особое внимание сохранению чистоты коммунизма» (цит. по: Zhao Ziyang 2009: 103; см. также: Wu Li 1999: 852).

3

На протяжении 1980-х годов правительство КНР стояло перед идеологической дилеммой. Китайские лидеры продолжали верить в превосходство социалистического строя, но в то же время были вынуждены признать, что их страна сильно отстала от Запада. В связи с этим китайские политики оказались в весьма уязвимом положении. Чувство незащищенности в сочетании с преданностью социалистическим идеям привело к тому, что у китайских лидеров развился параноидальный страх перед «мирной эволюцией»: им чудилось, что враждебные силы за рубежом все время пытаются подорвать и в конце концов свергнуть коммунистический режим, посеяв «семена чуждой идеологии» и подлив «культурной отравы». Правительство всерьез озаботилось тем, как научить китайцев противостоять буржуазным искушениям. В 1983 году оно развернуло полномасштабную кампанию против «духовного загрязнения» (Tang Jisheng 2004: 275–285; Zhao Ziyang 2009: 162–168). Нескольких видных коммунистов, осмелившихся открыто выступить в защиту индивидуальных свобод, исключили из рядов КПК. Хотя Дэн Сяопин еще в 1979-м объявил политическую реформу предпосылкой успешных экономических преобразований, в 1983 году о ней все еще не было и речи. Даже дискуссии на тему рыночной экономики и либерализма подвергались жесточайшей критике.

Несмотря на неблагоприятную политическую обстановку и явную дискриминацию со стороны властей, едва народившийся частный сектор в 1980-х годах сумел выжить и даже вырасти. Но как удалось негосударственному сектору пережить идеологическую враждебность правительства?

Чтобы ответить на этот вопрос, следует признать, что зарождавшийся частный сектор китайской экономики был лучше развит, чем принято думать. Например, в сельском хозяйстве успеху реформы способствовало введение системы производственной ответственности крестьянских дворов. Но это был далеко не единственный фактор: вспомним хотя бы 22-процентное повышение закупочных цен на зерно в 1979 году и повсеместное использование удобрений. Две деревни, ставшие первопроходцами на пути реформ (о них мы писали в предыдущей главе), показали, на что способно одно только стимулирование. В результате в сознании большинства исследователей закрепилось представление, что своим успехом агропромышленная реформа в Китае обязана исключительно усовершенствованной в результате де-коллективизации системе стимулирования крестьян. Однако такое представление не отражает всей сложности реформы. Когда в Китае впервые ввели систему производственной ответственности крестьянских домохозяйств, она представляла собой не более чем контракт между государством и крестьянами, благодаря которому крестьянские дворы превратились в мотивированных претендентов на доход после выполнения нормы выработки. Изначально государство продолжало диктовать крестьянам, какие сельскохозяйственные культуры им выращивать. Но правительство быстро утратило способность следить за исполнением своих указов. Возможности крестьян управлять своей деятельностью постепенно расширялись. Наиболее важным и долгосрочным результатом деколлективизации стало возвращение экономической свободы. Крестьяне вскоре сами смогли решать, что им сажать, сколько времени тратить на возделывание земли и чем заниматься помимо земледелия. Массовое перераспределение времени и трудовых ресурсов в пользу иных, нежели фермерство, занятий повысило эффективность последнего, а также способствовало возрождению садоводства, рыбоводства, торговли, ремесленничества и промышленности на селе. В результате крестьяне в значительной мере диверсифицировали источники дохода и занятости и экономика на селе стала расти темпами, значительно превышавшими темпы роста сельскохозяйственного производства и традиционных кустарных промыслов.

Некоторые критики деколлективизации указывали на серьезные, по их мнению, недостатки реформы аграрного сектора: начатые при Мао Цзэдуне общественные работы (в первую очередь ирригационные проекты) были заброшены, объекты постепенно разрушались. Это омрачало перспективы фермерства в начале реформ. Но со временем отсутствие государственных инвестиций в развитие сельского хозяйства было компенсировано ростом частных капиталовложений. Частные инвестиции обусловили внедрение более совершенных орудий сельскохозяйственного производства, широкое использование воды из подземных источников для орошения земли (что снизило потребность в ирригационных системах), улучшение качества семян и удобрений, а также меры по борьбе с вредителями. Хотя частные инвестиции не смогли полностью заменить общественные работы, частные фермерские хозяйства оказались гораздо жизнеспособнее, чем думали критики. Кроме того, местные общественные блага – например, дороги – постепенно стали создаваться за счет частного капитала или благодаря совместным усилиям частных предпринимателей и государства.

В то же время, поскольку земля по-прежнему принадлежала государству, а заготовка зерна осуществлялась централизованно (от этой практики отказались только в 1985 году), аграрная реформа не угрожала общественной собственности и централизованному планированию. Поэтому на нее практически не повлияли ни политические дискуссии о централизованном планировании, ни кампания против экономической преступности. Волостные и поселковые предприятия также были ограждены от влияния политики: они находились под покровительством местных органов власти и официально числились коллективными хозяйствами, а не частными, хотя в реальности ситуация обстояла несколько иначе. Начало 1980-х годов ознаменовалось бурным расцветом волостных и поселковых предприятий по всей стране. В какой-то момент Комитет по планированию экономики при Госсовете КНР задумал включить все такие предприятия в государственный производственный план. Однако это предложение пришлось отклонить, поскольку оно вызвало мощное противодействие в Цзянсу и других провинциях, власти которых активно участвовали в развитии волостных и поселковых предприятий,

Чаще всего городским индивидуальным предпринимателям предъявляли обвинения в совершении экономических преступлений. В этой связи показателен пример Нянь Гуанцзю из города Уху в провинции Аньхой (Ma Licheng 2005: 162–166; Huang Yasheng 2008: 50–51). Нянь – безграмотный бедняк, не имевший постоянной работы, – в дореформенное время дважды попадал в тюрьму за лоточную торговлю. Выйдя на свободу после смерти Мао Цзэдуна, Нянь зарабатывал себе на жизнь тем, что торговал на улице жареными семечками (эта вкусная и дешевая закуска очень популярна в Китае). Спустя несколько лет Нянь Гуанцзю изобрел собственный рецепт приготовления семечек – с уникальным привкусом. Они пользовались таким спросом, что за ними выстраивались очереди. Чтобы расширить бизнес, Нянь Гуанцзю нанял работников: родственники уже не справлялись. О марксистской точки зрения это была явная эксплуатация чужого труда. Несмотря на то что в феврале 1979 года Государственное управление промышленности и торговли разрешило безработным горожанам заниматься индивидуальной трудовой деятельностью в сфере услуг, ремонтных работ и кустарных промыслов, наем рабочей силы был под запретом. Жена Нянь Гуанцзю боялась, что муж снова попадет в тюрьму, и умоляла его свернуть бизнес. О Няне доложили Дэн Сяопину, который, вместо того чтобы осудить предприимчивого китайца, сказал: «Давайте подождем и посмотрим». В 1980-м Нянь зарегистрировал торговую марку «Семечки дурака». К концу того же года он стал одним из первых китайских миллионеров. «Семечки дурака» быстро превратились в семейный продуктовый бренд – редкое явление для Китая. Тем не менее предприятие Нянь Гуанцзю считалось политически сомнительным, и Дэн Сяопину пришлось еще дважды выступить в защиту Няня (в 1984 и 1992 годах), чтобы спасти его от тюрьмы.

Возможно, Нянь Гуанцзю был самым удачливым бизнесменом в Китае. Предпринимателям из города Вэньчжоу в провинции Чжэцзян – колыбели китайского частного бизнеса – повезло меньше (Ma Licheng 2005: 175–177; также см.: Ma Jinglong 2008; Qian Xingzhong 2008). Там, как и в прочих регионах Китая, кампания против экономических преступлений вылилась в едва прикрытую травлю предпринимателей. Летом 1982 года восемь предпринимателей из разных сфер бизнеса были арестованы по обвинению в «спекуляциях» – при этом одному удалось спастись бегством и на протяжении восьми месяцев скрываться от полиции. Эти «экономические преступники» провинились разве что тем, что созданные ими фирмы приносили прибыль. К концу 1982-го в Китае было заведено более 16 тысяч уголовных дел об экономических преступлениях, более 30 тысяч предпринимателей были арестованы (Peng Shen, Chen Li 2008: 138). В столь агрессивной среде многим частным компаниям ничего не оставалось, кроме как регистрироваться в качестве коллективных или государственных предприятий. Владельцы бизнеса часто платили «административный взнос» реально существовавшим коллективным и государственным предприятиям или органам надзора за то, что те оформляли их в качестве «аффилированной организации». Китайцы называли такое прикрытие «красной шапочкой»: оно позволяло частным компаниям выживать во враждебной политической обстановке.

К счастью, китайское правительство быстро осознало, что самая ущербная часть экономики – это в действительности государственные предприятия. Их ущербность была следствием отсутствия нормальной системы ценообразования, хотя правительство, откладывая реформу ценообразования, в первую очередь думало о защите госсектора. Когда госпредприятиям предоставили больше самостоятельности, они почувствовали заинтересованность в результатах своей деятельности. Эффективность производства повысилась, его объем вырос. Однако вся система ценообразования пребывала в состоянии хаоса и нуждалась в реформе. Ценовые сигналы, в соответствии с которыми действовали предприятия, не отражали реальной стоимости или возможностей развития бизнеса. При такой запутанной, искаженной структуре цен предприятия, выпускавшие высококачественную продукцию, далеко не всегда хорошо зарабатывали, а высокодоходные предприятия часто поставляли товары, не пользовавшиеся спросом у потребителей. Например, поскольку цены на уголь искусственно занижались, ни одно предприятие угольной промышленности не могло извлечь прибыль, несмотря на растущий спрос на уголь. Помимо этого, государственные предприятия, гарантированно получавшие субсидии на закупку угля, не были заинтересованы в том, чтобы экономить топливо, хотя его реальная стоимость сильно выросла. Откладывая реформу ценообразования, китайское правительство стремилось удержать контроль над ценами, чтобы поддержать госпредприятия. Но без ценовых сигналов с рынка не бывает рыночной дисциплины. Поэтому госпредприятия были лишены наиболее эффективного механизма выживания в условиях конкуренции.

Частные компании и волостные и поселковые предприятия находились в другой ситуации. Не включенные в государственный план развития экономики, они могли покупать необходимые им товары и продавать свою продукцию по ценам, которые в большей или меньшей степени определялись рынком. Поскольку рынки факторов производства и реализации продуктов только зарождались, частные фирмы дорого платили за информацию – порой непозволительно дорого. Представители частных фирм ездили по всему Китаю, подыскивая для своих организаций новые источники производственных ресурсов и новые рынки сбыта. Они получали зарплаты выше среднего, и высокие заработки отражали не только их важный вклад в развитие бизнеса, но и то, насколько дорого обходился частным фирмам обмен. Высокая стоимость сделок была причиной неэффективности частного сектора: она съедала ресурсы, которые могли пойти на производство и инновации. Но частные компании могли самостоятельно принимать решения, не ведая навязанных государством ограничений, и действовали они в жестких рамках бюджета и подлинной рыночной дисциплины. Частным предприятиям не всегда удавалось добиваться лучших, чем у госпредприятий, результатов, но выжившие в процессе рыночного отбора, безусловно, были на это способны.

Таким образом, рост негосударственного сектора китайской экономики был обусловлен не только его преимуществами и динамичностью, но и недостатками государственных предприятий. Негосударственный сектор редко воспринимался как частный сектор, противостоящий социалистической идеологии. В нем видели дополнение к государственному сектору экономики и разрешали ему существовать вне сферы строго государственного контроля. Китайское правительство могло запросто его уничтожить, если бы захотело, как это делал Мао Цзэдун: кампания против экономической преступности в начале 1980-х годов наглядно это продемонстрировала. Почему же социалистическое правительство Китая позволило негосударственному сектору экономики расти и развиваться?

4

Экономические реформы в Китае на первом этапе отличало важное преимущество: политический истеблишмент по большей части не был движим корыстью[118]. Несмотря на исторически сложившиеся напряженные отношения между центральным правительством и местными властями, а также на наметившийся конфликт между государственным и частным секторами экономики, политическая элита единодушно стремилась превратить Китай в богатое и могущественное социалистическое государство. Чэнь Юнь отдавал предпочтение госсектору и централизованному планированию потому, что верил в превосходство социализма над капитализмом, и китайское руководство в большинстве своем в той или иной степени разделяло его мнение.

На протяжении 1980-х и в начале 1990-х годов решающую роль в китайской политике играли два ветерана Коммунистической партии– Дэн Сяопин и Чэнь Юнь. Дэн Сяопина зарубежные эксперты всегда воспринимают как архитектора экономических реформ, Чэня же они, как правило, считают осторожным консерватором. Действительно, на первый взгляд Чэнь Юнь представлял собой полную противоположность Дэн Сяопину. Дэн был вождем коммунистов с большим опытом военного командования, в то время как Чэнь редко принимал непосредственное участие в военных и политических кампаниях, отвечая в основном за финансы и экономику. В отличие от Дэна Чэнь Юнь с глубоким скепсисом относился к быстрому росту экономики, который, по его мнению, мог создать больше проблем, чем был способен решить. Провал «большого скачка» при Мао Цзэдуне и «скачка вовне» при Хуа Гофэне только укрепил его в этом мнении. Чэнь Юнь больше верил в централизованное планирование и коллективную собственность. Но, в отличие от Мао Цзэдуна и большинства других китайских вождей, не особо разбиравшихся в современной экономике, Чэнь в молодости учился в Шанхае. Он слишком хорошо знал, что такое частный бизнес, чтобы верить в «чистый» социализм и в полный отказ от частной собственности и рыночных сил. Разногласия между Дэн Сяопином и Чэнь Юнем достигли такой глубины, что в 1980 году Постоянный комитет политбюро ЦК КПК редко собирался на заседания (Tang Jisheng 2004: 341–342). Вместо этого Дэн Сяопин просто приглашал к себе домой Ху Яобана, Чжао Цзыяна и других руководителей; Чэнь Юня он посещал всего один раз в году. И все же привычка видеть в Дэне реформатора, а в Чэне – консерватора помогла укорениться упрощенному, черно-белому пониманию роли китайских лидеров, весьма далекому от истины.

Противоречия между Дэн Сяопином и Чэнь Юнем не были следствием какого-либо конфликта интересов или идеологических споров, хотя Чэнь, несомненно, выказывал больше преданности идеям социализма. Как признает большинство исследователей, раскол в китайском правительстве замедлил ход экономических реформ; при этом мало кто осознает, что расхождения между Дэном и Чэнем помогли сохранить атмосферу политической толерантности, столь не похожую на обстановку времен Мао Цзэдуна. Одновременное присутствие двух лидеров на политической сцене и их разногласия по ряду вопросов невольно покончили с «театром одного актера», в который превратилась политическая жизнь в эпоху Мао. Несмотря на все различия и несходство взглядов, Чэнь Юнь и Дэн Сяопин исповедовали прагматический подход (политические обозреватели, как правило, упускают этот момент). Высказывание Чэнь Юня «Не ориентироваться на вышестоящих, не ориентироваться на книги, а ориентироваться на факты» стало важной частью возобладавшего после смерти Мао прагматического подхода, за который выступал Дэн Сяопин.

Эта особенность политической жизни сильно повлияла на ход экономических реформ в Китае. Большинство китайских политиков были готовы сменить свои взгляды, осознав, что те не соответствуют действительности. Их сомнения и отказ от некогда непререкаемых истин создали условия, благоприятствовавшие переменам и восприятию новых идей. Дэн Сяопин, Чэнь Юнь и другие китайские вожди постмаоистской эпохи были не мудрее своих предшественников, просто трагедия «большого скачка» и катастрофа «культурной революции» подточили их веру в какие-либо теории. Раз социализм постигла такая неудача, тогда всемогущая идеология – не что иное, как роковой самообман. Убежденность в этом объединяла Чэнь Юня и Дэн Сяопина: оба придерживались прагматического, экспериментального подхода к реформе. Хотя Дэн Сяопин, Чэнь Юнь и другие ветераны партии заняли командные посты, ни один политический лидер после смерти Мао не мог навязать свою волю партии, как это часто делал «великий кормчий». Это способствовало становлению и развитию более открытого мировоззрения. Либеральный политический курс генерального секретаря ЦК КПК Ху Яобана в начале 1980-х годов – еще одно свидетельство глубинных изменений во взглядах членов партии[119].

Но лучшим свидетельством того, что китайские политические деятели стремились изменить глубоко укоренившиеся взгляды, являются дебаты о централизованном планировании и рыночной экономике. В процессе дискуссии стало ясно, что сопротивление рынку как координирующему механизму происходит на идеологическом и интелллектуальном уровнях. С идеологической точки зрения рынок обвиняли в том, что он является главной причиной различных неурядиц в рыночной экономике, включая безработицу, инфляцию, макроэкономическую нестабильность и рецессии. И поскольку китайские коммунисты до этого времени безоговорочно воспринимали марксизм как высшую истину, им было трудно оценить преимущества рыночной системы в силу интеллектуальных барьеров. Так, Мао однажды предложил вернуться к бартеру, чтобы раз и навсегда покончить с экономическим неравенством. Как следствие, даже провал многих радикальных программ, инициированных Мао Цзэдуном, объяснялся тем, что «великий кормчий» отклонился от социалистического курса и принципа централизованного планирования. Для Чэнь Юня и многих других партийцев, не согласных с Мао, его неудачи лишний раз свидетельствовали в пользу социализма.

Однако неутешительные результаты работы государственных предприятий в сравнении с частным сектором заставили китайских лидеров смягчить свою позицию. Централизованное планирование постепенно ослабили до того, что разрешили одновременное существование «директивного плана» и «рекомендательного плана» – первый представлял собой вариант традиционного плана, спускаемого сверху для обязательного исполнения, второй носил рекомендательный характер и не был обязывающим. Со временем значение рекомендательного плана выросло. Благодаря этому государственные предприятия получили большую экономическую свободу. Не меняя структуру собственности, они постепенно стали восприимчивее к влиянию рыночных сил. Та часть китайской экономики, которая не была охвачена централизованным планированием, продолжала расти и развиваться. Следует отметить, что китайским экономистам, выступившим за рекомендательное планирование, в том числе Лю Гогуану и Сюэ Муцяо, пришлось пережить трудные времена в 1982–1983 годах – во время кампании против «духовного загрязнения» (Tang Jisheng 2004: 188–189, 196–199). Тем не менее свободы, полученные благодаря рекомендательному планированию, не были полностью утрачены ни в экономике, ни в политике. Более того, в апреле 1981-го состоялась общекитайская конференция, на которой обсуждалось рекомендательное планирование с целью его дальнейшего продвижения (Хае Muqiao 1996: 297–298).

Но самые разительные изменения в экономической политике произошли в отношении правительства к волостным и поселковым предприятиям. Несмотря на то что эти предприятия внесли значительный вклад в рост экономики, китайское правительство видело в них препятствующих централизованному планированию второразрядных конкурентов госпредприятиям. Однако в марте 1984 года Госсовет опубликовал документ № 4 (Peng Shen, Chen Li 2008: 180; Huang Yasheng 2008: 97). Этот документ наметил контуры государственной поддержки волостных и поселковых предприятий, а также, в особенности, частных предприятий, основанных крестьянскими дворами. Волостные и поселковые предприятия были отмечены как «важная составляющая национальной экономики, дополняющая государственные предприятия» и признаны ключевым элементом в модернизации китайского агросектора и в индустриализации китайской деревни. Им предоставили право работать во всех отраслях, за исключением табачной, налоговые льготы, доступ к банковским кредитам и прочие финансовые привилегии. В частности, налоговое бремя у волостных и поселковых предприятий было ниже, чем у госпредприятий. Как отметил один известный ученый, «в деле либерализации сельской экономики и улучшения политического климата для сельских предприятий 1984 год стал важной вехой, с которой началось ускорение роста» (Wong 1988: 11). Хотя в 1980-х годах китайское правительство избрало прагматический подход и позитивно воспринимало идею перемен, это еще не гарантировало, что новый курс будет лучше прежнего. Как говорили в ту пору китайские лидеры, «при проведении реформ допускаются промахи, но отсутствие реформ недопустимо». Дэн Сяопин особо подчеркивал, что в процессе преобразований следует учиться на ошибках. Однако китайскому руководству предстояло решить целый ряд задач – в частности, минимизировать ошибки в ходе обучения и экспериментирования, чтобы сохранить политический консенсус, а также смягчить политические ограничения без ущерба для легитимности политической власти.

5

Любое повествование об экономических реформах в Китае будет неполным и неточным без указания на то, что неотъемлемой, крайне важной частью преобразований являлась политика открытости. Китайское правительство стремилось открыть Китай миру – в первую очередь Западу – на протяжении всех 1980-х и придерживалось этой цели в последующие десятилетия. Каждый шаг на пути экономической трансформации приближал Китай к мировой рыночной экономике.

В начале января 1984 года премьер Госсовета КНР Чжао Цзыян прибыл с визитом в Соединенные Штаты – спустя пять лет после исторического турне Дэн Сяопина. Президент США Рональд Рейган посетил Китай с ответным визитом в апреле того же года – впервые после поездки Никсона в 1972-м. Благодаря нормализации американо-китайских отношений китайские студенты получили доступ в американские университеты, а китайские товары – на американские рынки. Кроме того, Китай обрел привлекательность в глазах западных инвесторов. Все эти изменения имели долгосрочное влияние на китайскую экономику и общество в целом. Помимо этих очевидных перемен, улучшение американо-китайских отношений оказало еще одно, неявное, но столь же глубокое воздействие на характер экономических реформ в Китае. Вместо Советского Союза китайцы (главным образом студенты) стали ориентироваться на Соединенные Штаты Америки. О середины 1980-х учащиеся элитных китайских университетов устремились в США за дипломами: получить ученую степень в Америке значило иметь самые благоприятные возможности для построения карьеры. Даже дети китайских вождей начали выезжать на учебу в Соединенные Штаты; в 1940-х и 1950-х годах их родителей посылали учиться в Советский Союз.

Самым успешным проводником капитализма в Китай была особая экономическая зона в Шэньчжэне. В январе 1984 года Дэн Сяопин посетил Шэньчжэнь – впервые после создания особых экономических зон. Вдохновленный стремительным развитием Шэньчжэня, Дэн объявил его образцовым примером политики открытых дверей. Визит Дэн Сяопина и его отзыв о Шэньчжэне послужили Западу сигналом, что Китай твердо намерен придерживаться курса реформ и открытости. Журнал Japan Economic Journal писал, что после визита Дэна «крупнейшие японские торговые компании спешат открыть офисы в Шэньчжэне»[120]. В том же году еще 14 прибрежных городов Китая получили статус ОЭЗ; деловой журнал Business Week назвал это событие «новой смелой программой по привлечению иностранных инвестиций в Китай»[121].

Но эксперимент в Шэньчжэне не всегда шел гладко. Дэн Сяопин всячески его поддерживал и восхищался им, как никто другой в Коммунистической партии. Тем не менее в июне 1985 года Дэн признал, что «особая экономическая зона в Шэньчжэне – это экспериментальная площадка. Нам требуется дополнительное время, чтобы убедиться в том, что эксперимент дал положительные результаты. Мы желаем Шэньчжэню успеха; в случае неудачи он послужит нам уроком»[122]. Среди китайского руководства не было единогласия по поводу будущего Китая, и члены правительства постоянно пересматривали свои взгляды в процессе реформы. Вначале китайские лидеры сошлись во мнении, что Китай должен стать «могущественной современной социалистической державой» (1978). Вскоре они сменили ориентиры, объявив о строительстве «социализма с китайской спецификой» (1982) и создании «плановой товарной экономики» (1984); в итоге целью реформы было объявлено становление «социалистической рыночной экономики с китайской спецификой» (1992). Все это время Шэньчжэнь был вынужден приспосабливаться к колебаниям генеральной линии партии.

Будучи экспериментальной площадкой для реформаторов, Шэньчжэнь всегда находился под прицелом критики. Как правило, он на несколько шагов опережал партию на пути перемен и часто действовал вразрез с господствующей идеологией. Это было неизбежно, поскольку Шэньчжэнь вместе с другими ОЭЗ предназначался для того, чтобы использовать капиталистические методы хозяйствования ради спасения социализма. Такая стратегия повлекла за собой образование в Шэньчжэне квазикапиталистической системы, ввиду чего у него возникли серьезные идеологические и практические проблемы. О идеологической точки зрения Китай был совершенно не готов перейти к рыночной экономике, поэтому Шэньчжэнь часто воспринимали как источник «духовного загрязнения», и в 1982 и 1983 годах город подвергся всеобщему осуждению. Много лет спустя, в 1992 году, Дэн Сяопин рассказал, как он покончил с нападками на Шэньчжэнь: «Я решил положить конец дискуссиям, чтобы не тратить время попусту. Опоры все усложняют и съедают уйму времени. В результате ни одно дело не удается довести до конца. Никаких дискуссий; ставьте смелые эксперименты и прокладывайте новые пути»[123].

Чэнь Юнь и Ли Ояньнянь ни разу не посетили Шэньчжэнь, хотя Ли принимал непосредственное участие в создании промышленного парка Шэкоу Как принято считать, этим они выказали свое несогласие с политикой открытых дверей. Действительно, Чэнь Юнь с самого начала был против создания особых экономических зон и надолго сохранил скептическое отношение к ним (см., например: Zhao Ziyang 2009: 101). Когда в 1992 году умер Ли Ояньнянь, Чэнь написал некролог, который «Жэньминь Жибао» опубликовала 21 июля[124]. В этой статье Чэнь упомянул тот факт, что ни он сам, ни Ли никогда не были в Шэньчжэне, и продолжил:

…Но мы всегда интересовались тем, что происходит в особых экономических зонах, полагал, что нам следует накапливать опыт, чтобы наладить их работу. В последние годы Шэньчжэнь сильно изменился: он превратился из импортной зоны в экспортную, с множеством новых высотных зданий. Он действительно очень быстро рос. Сегодня наша экономика больше и сложнее, чем, когда, бы то ни было. Многие методы, хозяйствования в процессе экономических реформ, устарели. Необходимо постоянно учиться новому, исследуя и решая возникающие проблемы.

Для сторонних наблюдателей создание ОЭ8 и прежде всего Шэньчжэня означало победу реформатора Дэна над консерватором Чэнем. Точно так же трактуются многие другие моменты в истории экономических реформ. Тем не менее факт остается фактом: оба политика – и Дэн Сяопин, и Чэнь Юнь – исповедовали экспериментальный подход к реформированию народного хозяйства, оба были достаточно восприимчивы, чтобы учиться новому, несмотря на все свои разногласия[125].

Проникновение капитала и знаний из-за рубежа происходило не только через Шэньчжэнь и другие особые экономические зоны. Территория дельты Жемчужной реки на юге провинции Гуандун в 1980-х годах стала главным локомотивом экономического роста в Китае, во многом благодаря тому, что проживавшие за границей китайцы предпочитали инвестировать деньги именно в этот район. Жители расположенных по соседству Гуандуна и Гонконга разговаривают на одном диалекте и придерживаются одних и тех же культурных традиций. Гуандун первым привлек инвестиции из Гонконга, получив заодно технологии, управленческие ноу-хау и выход на международный рынок. Многие совместные предприятия и зарубежные фирмы, первыми обосновавшиеся в Гуандуне, пришли сюда, привлеченные низкими производственными издержками. Они выпускали в основном одежду, обувь и игрушки. Позже эти компании упрекнут в том, что в технологическом плане они мало что дали Китаю. Однако на начальном этапе реформы эти совместные предприятия познакомили китайцев с культурой частного предпринимательства. Кроме того, через Гуандун остальной Китай приобщился к различным аспектам гонконгской культуры, включая кино, музыку и литературу. В середине 1980-х годов кантонский диалект китайского языка стал очень популярен в Шанхае и других регионах Китая. Капитализм оказался не столь страшен и порочен, как рисовали государственные ОМИ.

Политика открытых дверей не сводилась к привлечению иностранных инвестиций и заимствованию передовых технологий. Китайское правительство было заинтересовано в иностранном опыте в области управления. В 1984 году Немецкая служба старших экспертов – объединение вышедших на пенсию специалистов из Западной Германии – направила группу отставных инженеров в город Ухань по приглашению китайских властей (Peng Shen, Ohen Li 2008: 189–192). Ухань – столица провинции Хубэй и крупнейший город в среднем течении реки Янцзы – в дореформенное время был одним из важнейших промышленных центров Китая, с высокой концентрацией мощных государственных предприятий. Один из немецких инженеров, Вернер Герих, остался в Китае и возглавил Уханьский дизельный завод, став первым в истории иностранным руководителем китайского госпредприятия. За два года работы на этом посту Герих осуществил на заводе множество реформ, направленных на стимулирование труда рабочих и повышение эффективности производства; особое внимание он уделял контролю качества. Качество главного продукта – дизельных двигателей – улучшилось настолько радикально, что на какое-то время уханьский завод стал промышленным брендом «номер один» в Китае. Реформы Гериха намного опередили время, и после его отъезда в Германию в 1986 году руководство завода отказалось от большинства нововведений – в итоге предприятие обанкротилось. Но после успешного опыта в Ухане многие китайские госпредприятия стали приглашать иностранных специалистов. Влияние зарубежных менеджеров и консультантов на управленческую культуру в Китае было оценено по достоинству: в центре Уханя стоит бронзовый памятник, воздвигнутый в знак признательности Гериху спустя два года после его смерти, в 2005-м.

6