Помоги проекту - поделись книгой:
Софийские рассказы
Слово о Камене Калчеве
Я познакомился с Каменом Калчевым в 1967 году, как раз в ту пору, когда вышли его ставшие потом знаменитыми «Софийские рассказы». В облике Камена, казалось, была вся Болгария с ее прекрасными, гордыми людьми и чудесной, яркой природой. А в «Софийских рассказах», как и в прочитанной ранее повести «У истоков жизни», как и в романе «Двое в новом городе», — история болгарского народа до и после Девятого сентября 1944 года — дня возрождения и начала новой жизни.
В Камене Калчеве слились для меня как бы два человека: гордый, молчаливый, сдержанный — и веселый, раскованный, добрый. У нас были тогда общие заботы и проблемы — мы недавно стали редакторами толстых литературных журналов и потому говорили не столько о себе, сколько о наших литературах, о судьбе многих и молодых, и зрелых писателей, о плюсах и минусах в их творчестве, о нерешенном и решенном, и мне было безмерно интересно слушать Камена: в его мыслях и заботах я угадывал свои.
Сделанное Каменом Калчевым в литературе неотделимо от его жизни, от его биографии. Он родился в 1914-м — в год начала первой мировой войны, он мужал в годы, озаренные Великим Октябрем в России, он состоялся как человек в годы освободительной борьбы болгарского народа против царского режима и немецкой оккупации, он родился как писатель в годы после освобождения Болгарии.
Одна из первых повестей К. Калчева «В конце лета», хотя ее и трудно сегодня назвать совершенной, заявила не только о таланте автора, но и о многих особенностях его творческой манеры: тонкое внимание к человеку, умение показать в нем обыденное, будничное и героическое, наконец, соединение жесткого реализма с юмором, тонкой улыбкой, лиризмом.
Все эти черты в ту пору молодого еще художника зримо и весомо проявились в романе «Двое в новом городе» — произведении эпическом и романтическом одновременно. В неназванном точно новом городе угадывается Димитровград — город огромных экономических и социальных сдвигов, один из самых динамичных в истории новой Болгарии, бурно развивающийся и меняющийся на глазах людей. Тонкие пейзажи Старозагорской равнины, очаровательная река Марица, а рядом строящийся химический комбинат, огромное жилищное строительство — все это переплетено в романе естественно и логично, как и судьбы его героев.
Среди персонажей романа выделяются, прежде всего, конечно, Марин Масларский, Виолета и Гергана — люди разные, но типичные для первых революционных лет. И между ними завязываются крепкие узлы не столько личных взаимоотношений, сколько событий общественной жизни. Именно жизнь делает персонажей романа мудрее и чище, закаляет их волю и характер.
Наконец очень важная черта романа «Двое в новом городе» — это расставание с прошлым, отжившим, отмирающим.
К слову, нельзя не отметить и то, как К. Калчев показал в своем романе простого, как принято говорить, обыкновенного человека Марина Масларского. Ох как не прост этот простой человек, ох как нравственно сложен этот обыкновенный шофер, не сломленный ни тяжкими жизненными обстоятельствами, ни судьбой! Он остается Человеком!
Думается, весьма точно выразил суть романа Камена Калчева наш соотечественник Георгий Гулиа:
«Какие проблемы ставит К. Калчев в своем романе? Сразу, пожалуй, и не ответишь на этот вопрос. Разве непременно надо «ставить» проблемы? Показать жизнь — кусок ее — во всей сложности, показать своих героев в столкновениях — разве это не главная проблема для писателя и для литературы вообще?»
Есть у Камена Калчева автобиографическая книга «Как я искал свое будущее». Отмечу в ней одно признание:
«Великие и героические вещи творились с нами и с людьми вокруг нас, но мы не замечали их и им не удивлялись. С героическим и великим сожительствовало порой и смешное, но мы и этого не замечали, потому что были страшно серьезными ребятами. Почти четверть века спустя я почувствовал, как из-под пепелища любви и смеха показываются мои софийские рассказы, и понял наконец, что то великое и неповторимое превращается в историю».
Эти слова в полной мере относятся и к самим «Софийским рассказам», и к калчевской повести «Встречи с любовью» — тонкой, лиричной, пронизанной яркими красками добрых человеческих чувств и природы.
И все же особо скажу о «Софийских рассказах» — книге, по-моему, самой сильной и яркой в творчестве Камена Калчева.
Эту книгу смело можно назвать энциклопедией болгарской жизни.
А рассказана эта энциклопедия весьма своеобразно и забавно любопытнейшим человеком почтальоном Драганом Мицковым, и именно обаяние этого человека согревает все повествование доброй ироничной улыбкой.
История и повседневность, документальная точность в изображении софийских кварталов и их обитателей — учителей, художников, портных, счетоводов, почтальонов, официантов, возчиков — и революция, как бы проходящая мимо них, но на самом деле задевающая их сердца и души, — все это причудливо переплетается в «Софийских рассказах».
Более того, именно на фоне грандиозных революционных событий все эти простые и разношерстные люди и раскрывают себя, свои качества — честность и эгоизм, смелость и трусость, порядочность и безнравственность.
Утверждая новую мораль, автор гневно обрушивается на мещанство, потребительское отношение к жизни, все мелкое и наносное. Типы вроде Зафирова, Еленки выписаны настолько правдоподобно и зримо, что им веришь, как живым людям.
Важно и то, что образы «Софийских рассказов» находятся все время в движении, в развитии, и мы видим это на примере, скажем, Хаджиевой, бывшего портного Ивана Г. Иванова, художника Мекишева.
Как отмечал известный болгарский критик Иван Цветков,
«тональность повествования, таящийся в нем юмор создаются, наряду с другими стилистическими средствами, и такими оборотами, как «мне сказали… что революция продолжается». Не «я знаю», а «мне сказали». Эти обороты создают видимость отдаленности, неучастия, неосведомленности героя, умело прикрывающей особого рода лукавство или, как у нас говорят, «шопскую хитринку». Интонация скрытой иронии непрерывно поддерживается особой лексикой, оборотами типа «как говорится», «так сказать», «согласно указанию», «как сказано в документах и постановлениях» и т. д. Эти лексические приемы выражают не только определенную подчиненность всех частных происшествий объективному ходу истории и своеобразную скромность, непритязательность героя; они содержат в себе лукавую улыбку, комическое переосмысление больших событий и решений».
Камен Калчев — заместитель председателя Союза болгарских писателей, Герой Социалистического Труда, и его творчество — своеобразная летопись современной социалистической Болгарии.
И оно, как и эта жизнь, устремлено в будущее.
Вспомним заключительные слова романа «Двое в новом городе»:
«О прошлом я не думал. Все мы были устремлены в будущее — и дети, и взрослые… И солнце, встающее каждое утро над нашим городом, тоже смотрело в будущее…»
СЕРГЕЙ БАРУЗДИН
ВСТРЕЧИ С ЛЮБОВЬЮ
Повесть
…Эти встречи всегда были неожиданными и таинственными. Я много о них думал, но никогда не мог установить логической связи между ними, хотя мне и было ясно их нравственное предназначение.
Как я впервые встретился с Ботевым — символом народной любви? Где увидел его? Когда почувствовал впервые как стон моей души? Кто рассказал мне о нем? С Ботева и начинается все светлое и настоящее в моей жизни. «Поклонись ему! — сказал я себе. — Прими огонь его сердца! Но не забывай, что это тот огонь, который может сжечь тебя».
Я был еще маленьким, когда впервые услышал его стихотворение «Беглянка». Помнится, стояла поздняя осень, женщины лущили кукурузу под навесом. В глубине, на закопченных камнях и тлеющих головнях, стоял глубокий большой котел, в котором варилась молодая кукуруза. В саду убаюкивающе и монотонно стрекотали кузнечики. В небе сияли звезды, и где-то среди них, высоко-высоко, светил месяц с витыми рогами. Мелодичная песня крестьянских девушек, прерываемая голосами парней, лилась над притихшим селом, навевая сладкую муку. Мы, маленькие, рылись в кукурузной листве, бегали по полутемному двору, бросали очищенные початки в глубокую плетеную корзину. Время от времени подбегали к закопченному и дымящемуся котлу, чтобы проверить, не сварилась ли кукуруза, и жадно вдыхали ароматный пар. Дряхлая старушка возилась возле котла, что-то бормотала и бранилась, стараясь прогнать нас, чтобы мы не мешали ей.
Не знаю, долго ли пели девушки. Но вспоминаю, что вдруг старушка у котла сказала хриплым голосом:
— Девушки, бросьте эту песню, лучше спойте нам ботевскую… Она для меня самая дорогая!
Девушки смолкли от неожиданности, потом зашевелились, а в это время моя сестра и молодая жена моего старшего брата, ее ровесница, встали, вышли вперед, чтобы их видели все, и запели: «Кавал[1] плачет не смолкая на поляне под горою…»
Их звонкие голоса неслись по селу, словно гнались за месяцем и звездами, как будто перекрикивали кого-то. И дети, и старухи сидели и слушали, притихшие, плененные непонятной сладостной мукой и мечтами. Все было в этой песне: и любовь, и мудрость, и радость, и грусть… Особенно тронули всех прозвучавшие в конце ее слова:
Когда песня кончилась, мы еще долго молчали. Было тихо-тихо, и в этой тишине ясно слышалось, как журчит в саду, словно вода, неисчислимое множество кузнечиков… Дул легкий ночной ветер, тихо покачивался фонарь над нашими головами. Ботевская песня продолжала звучать уже не в ночи, а где-то в самом моем сердце, в глубоких и необозримых тайниках души. Это была моя первая встреча с поэтом, которая должна была поддерживать мою надежду в бессмертие народа, а надежда эта должна быть вечной…
Снова пришла осень. В саду наливались соком яблоки. Созревал и виноград в нашем дворе. Золотом светились в зеленой листве плоды айвы. Казалось, вся земля вокруг меня наполнилась медом и сладостью. По пути в школу, в неурочное время, мы вдруг услышали заливистую трель школьного звонка.
Все спрашивали друг у друга: что могло случиться, почему так торопливо и тревожно звенит звонок?
В школьном дворе нас построили под шелковицей по классам. Учителя стояли возле своих учеников, следя за порядком. Появился директор с книгой в руках.
Оцепеневшие и немного испуганные, мы следили за каждым его движением. Он стоял перед нами, ожидая, когда наступит полная тишина, и время от времени поднимался на цыпочки, чтобы увидеть, как мы построились.
— Ученики! — отрывисто проговорил он.
Мы вздрогнули и оцепенели еще больше.
— …По распоряжению министра народного просвещения, — продолжал он, — сегодня мы не будем учиться. Во всей Болгарии объявлен траур, потому что умер великий болгарский писатель Иван Вазов… Вот почему мы должны почтить его память минутным молчанием… Склоним головы перед его светлой памятью…
Директор наклонил голову, глядя на нас из-под бровей. Мы машинально так же низко опустили головы, как и наш директор. Долго все молчали. Вокруг было так тихо, что ясно и отчетливо слышалось, как чирикают воробьи на крыше школы и возле водосточной трубы. В это время ударил церковный колокол. Из-под свода колокольни взлетели голуби и понеслись над нашими головами, озаренные солнцем.
Директор сказал:
— В память великого писателя я прочту вам его первое стихотворение, написанное им в юности. — Он раскрыл книгу, которую держал в руках, и неожиданно громко произнес: — «Сосна» — стихотворение Ивана Вазова!..
Голос его разнесся над нашими головами:
Действительно, из нашего села были видны Балканы, их снежные вершины над синей громадой, окутанной дымкой, и поэтому слова «В краю, где Балкан…» заставили меня вздрогнуть и запомнить это. Много позже, когда я уже стал взрослым и хорошо узнал стихи поэта, мне захотелось понять, почему наш директор был так взволнован, особенно когда декламировал:
Колокол затих, голуби снова возвратились на колокольню, воробьи продолжали чирикать под стрехой. А мы, закинув на плечи сумки, шумно и весело расходились по домам, счастливые и довольные, что в этот день не будет уроков, похожие на голубей и глупых воробьев…
Когда я вернулся домой, возбужденный и радостный, первым человеком, встретившим меня, был мой брат Кыню. Он был старше меня, в Дряново окончил неполное реальное училище и сейчас в селе не мог найти работы. Увидев, с какой радостью я забрасываю хрестоматию для чтения, он подошел ко мне и спросил, по какому случаю я так рано вернулся из школы, да еще такой радостный. Я ответил:
— Умер один писатель.
— Какой писатель? Кто? — спросил Кыню.
— Не помню его имени.
Брат разозлился. Схватил меня за ухо и сказал:
— Не отпущу до тех пор, пока не вспомнишь…
Извиваясь, я покраснел и совсем неожиданно выкрикнул:
— «В краю, где Балкан…»
— Что-что? — Он продолжал выкручивать мне ухо.
Вдруг я вспомнил:
— «Сосна»!.. «Сосна» Ивана Вазова!
Кыню отпустил меня. Постучал пальцем по моей голове и добавил:
— В следующий раз будешь помнить имена писателей. Это поважнее заглавий!.. Слышишь? — Он дружески взял меня за руку и привел наверх, в комнату, где хранил свои книги. Достал с этажерки толстый том в твердой красной обложке и подал его мне: — Читай!
На обложке было написано крупными золотыми буквами: «Под игом».
— Вот с чего ты должен начать, — сказал мой брат, — чтобы понять, по какому поводу сегодня звонят колокола… и почему у вас нет уроков… Но особенно не радуйся… Понял?
— Понял, — ответил я.
Книга в моей руке стала тяжелой, как удары колокола, которые опять понеслись над селом, снова извещая всех о смерти писателя. Так же колокол бил, когда кто-нибудь умирал в нашем селе. Сейчас умер Иван Вазов, а колокол звонил, словно писатель был родом из нашего села.
Я держал книгу и молчал. Мне было суждено, очевидно, носить имя этого писателя в сердце всю жизнь.
Так состоялась эта вторая в моей жизни встреча, определившая мой дальнейший путь к людям и литературе. Она была крепко связана с бытом и природой моей родной деревушки. Я и не подозревал, насколько тесно жизнь простых людей переплелась с поэзией и моими мечтами. Более подходящего фона нельзя было и придумать: заросший бурьяном школьный двор, звезды… посиделки, на которых лущат кукурузу, песня деревенских девушек… голуби, старая колокольня… Все было на месте, все дополняло мое представление о мире, о поэзии, которую я познавал, об искусстве. И оно приобретало свой истинный, настоящий смысл. Оно не могло быть другим, отдельным от жизни народа. Оно было моим, как были моими и село, в котором я родился, и воздух, и небо. И я начал жить поэзией, очарованный ее магией. Так могут очаровать пестрый цвет поляны, песня птиц, ветер в лесу, синяя глубина реки, далекие Балканы… Все это, вылитое из вечного сплава, принадлежало одному сердцу, и сердце это называлось Болгарией.
Несколько позже, в бедном софийском квартале, где начались мои студенческие годы, я увидел и другую Болгарию… То была моя третья незабываемая встреча…
Жили мы тогда на чердаке, в тесной, с низким потолком, комнатушке. Там готовились к занятиям, писали стихи, с радостью и надеждой встречали восход солнца. Почти каждый вечер к нам заглядывал Ваньо, маленький сапожник из подвала. Он любил слушать, как мы читали стихи. Это был русый мальчик, худенький, бледный, изящный, как фарфоровая статуэтка; не поверишь, что эта фарфоровая статуэтка может просидеть весь день, сгорбившись, в подвале, в кожаном фартуке, с вымазанными столярным клеем пальцами, держа в руках молоток и забивая гвозди в толстенную кожаную подошву.
К нашему большому удивлению, Ваньо мечтал стать актером. Знал наизусть много стихотворений Смирненского[2]. Однажды он декламировал на какой-то рабочей вечеринке стихотворение «Юноша», и с тех пор его артистическим мечтам не было предела. Он тут же, как только приходил к нам на чердак, начинал:
Каким бы делом мы ни занимались, но сразу, услышав его голос, высокий и звенящий, оставляли все и с восторгом слушали юношу. Ваньо стоял у окна, лицо его горело, синяя жилка билась над виском… Он в самом деле казался нам далеким и нереальным, не ведающим, для чего пришел в этот мир и почему должен умереть…
В один из майских дней шел холодный дождь. Большая старая липа, росшая перед домом, еще не распустилась. Мостовая была мокрой и скользкой. Дул пронизывающий ветер, как будто опять вернулась зима. В то утро Ваньо нашли мертвым. Он лежал на верстаке, уткнувшись лицом в кожаный фартук. Тонкая струйка крови застыла у него возле уголка рта. Увидев его лежащим, хозяин крикнул несколько раз, чтобы он вставал, но Ваньо уже ничего не слышал. Тогда хозяин взял его на руки и положил на стоявшую у стены лавку…
Хоронили Ваньо только сапожник с женой, я и два моих товарища. У Ваньо не было родителей, не было даже близких. Кто мог оплакивать его?
В тот день дождь шел непрерывно. Земля размокла. На кладбище все было покрыто черной грязью. Перед тем как гроб, опустили в зияющую перед нами яму, я вышел вперед и прочитал перед затихшими провожающими стихотворение «Юноша». Они смотрели на меня удивленно, потому что никто не просил меня говорить, а тем более читать стихотворение. Так или иначе, меня терпеливо выслушали до конца. После этого кто-то сказал: «Бог его простит», закопали парня в землю и разошлись каждый своей дорогой. Идя с кладбища, я непрерывно повторял: «…Не спросил… зачем должен я умирать…» Так, с непокрытой головой, шел я под дождем, пытаясь утопить свою боль в весенних водах, которые не переставая лились на меня и на землю — такую грустную, черную и зеленую… Я шел по этой земле и не мог забыть маленького сапожника с его мечтой стать артистом…
Много времени миновало с тех пор. Скольких людей повстречал я! Сидел в тюрьме за нелегальную коммунистическую деятельность. И маленький сапожник часто вспоминался мне в дни грусти и размышлений. Я видел его то вблизи и ясно, то издали и туманно, как бы раздавленного теснотой подвалов и чердаков. И тогда я повторял стихи Смирненского:
В сущности, я уже знал, зачем живу и за что умру. Это наполняло меня гордостью. Все, что черпал из книг, я старался претворить в жизнь. С нетерпеливой поспешностью я шел от теории к практике. Теория говорила: капитализм нужно свергнуть, эксплуатацию человека человеком — уничтожить. Это звучало почти как заклинание. А практика направляла меня к университетскому зданию, где нужно было разбросать листовки к Первому мая. Я поднимался по длинной каменной лестнице, побледневший от страха и напряжения, и бросал листовки вниз. Потом я блуждал в бесконечных коридорах и притихших аудиториях, ждал, пока пройдет суматоха. Спустя несколько часов я рапортовал товарищам, которые меня ждали, что задание выполнено. Они восторженно хлопали меня по плечу и давали новое задание. Я выполнял все, что мне поручали. Мне было приятно подвергать испытанию свое сердце и тело. Я и не заметил, как глубоко сроднился с людьми. Они не были похожи на книжных героев. Эти люди пришли из самой жизни, и связь с ними помогла мне войти в литературу. Я начал посещать литературный кружок имени Христо Смирненского. Тяжелым и мучительным было мое вхождение в литературу. Ведь надо было научиться с помощью слова переносить случаи из жизни в литературное произведение, не копируя их, но так, чтобы оставалась правдоподобность и, если можно так выразиться, осязаемость.
Мои встречи в литературе происходили параллельно со встречами в жизни. В своем юношеском стремлении стать писателем я много читал и всем интересовался. Ходил на нелегальные собрания, разбрасывал листовки, писал на стенах лозунги, встречался с товарищами на чердаках и в подвалах, чтобы читать партийные документы. Мы обсуждали, спорили, создавали разветвленную сеть комсомольской организации. И все это сопровождалось моими первыми литературными опытами. Я уже написал рассказы «Собачья жизнь» и «Нерожденная любовь», в которых пытался связать литературу с жизнью. Но мне чего-то не хватало, что-то ускользало от меня, проходило мимо, мои слова звучали неубедительно. Совершенно ясно было видно, хотя я, тогда еще слишком молодой и неопытный, не сознавал того, что мне предстоит титанически трудиться, чтобы сделать свои произведения жизненными, реалистическими. Эти мои усилия полностью поглощали все мое время и силы.
Однажды вечером я и мои друзья собрались в старом глинобитном доме клуба-читальни имени Христо Ботева. Мы читали свои рассказы, обсуждали их, горячо спорили. Потом вышли в палисадник, чтобы продолжить спор. Тихо и славно было в маленьком палисаднике. Только мы, охваченные писательским тщеславием, нарушали тишину своими патетическими декламациями, вызывая недоумение влюбленных. Поздно ночью мы, голодные, но счастливые, возвращались домой, в свои студенческие комнаты, довольные, будто разрешили мировые литературные проблемы.
Были у меня и другие встречи, которые мне хочется назвать встречами с обыкновенным и будничным, подчеркивая, что обыкновенное и будничное в своей нерасторжимости гораздо величественнее и значительнее, чем грандиозное и бессмертное в обычном смысле слова. Я имею в виду встречи с простыми людьми, окружавшими меня…
Чтобы понять, что миллионы обыкновенных людей в своей духовной стихии несут великий заряд бессмертия, что без этих простых людей ничто необыкновенное существовать не может, должно было пройти много лет. Люди жили на земле, и она принимала их в свое лоно. Их кости лежали в земле с незапамятных времен, слившись с ней воедино. Вечный круговорот природы…
Жизнь заставляла нас спешить вперед, в будущее. Мы постоянно стремились догнать его, но это никому не удавалось. В этом непрерывном беге, в вечном движении вперед жили миллионы людей, несущих в себе атмосферу и дух своего неповторимого бытия. Я говорю о народе. Только он, народ, был вечен и бессмертен. И это было главным, а все остальное — суета.
Все эти мысли — хорошие и плохие, умные и не очень, четкие и неясные — теснились в моей голове, когда бродил я со своими товарищами по софийским улицам и витошским полянам и лесам. И я все настойчивее искал встречи с теми людьми, которые и составляли соль земли нашей.
А пока что мы спорили о сегодняшнем и завтрашнем дне, и наше опьянение революцией было бесконечным. Мы глубоко верили в ее победу. Были готовы и умереть за нее. Стойко переносили голод и холод, безработицу. Я и мои товарищи жили на окраине города. В обеденные и вечерние часы мы постоянно встречались в кафе «Средец», которое находилось напротив Народного театра. Часто в кафе захаживали наши собратья по перу, писатели более старшего возраста, которые так же недоедали и не имели работы, как и мы. Это кафе называли «Якобинский клуб», а позже, после освобождения Болгарии от немецкого фашизма, его превратили в клуб активных борцов против фашизма. Но тогда никто из нас и не думал, что так может быть. Важнее было встретиться со знакомыми «якобинцами», поговорить о политике с Гьончо Белевым и Жаком Натаном, обменяться, если можно, каким-нибудь нелегальным материалом… Потом мы расходились, довольные, что зарядили энергией свою веру в победу.
В «Якобинском клубе» вертелись и полицейские агенты. Некоторые из них хорошо усвоили революционную лексику. Агенты шныряли повсюду в надежде схватить кого-нибудь из нас и, к сожалению, преуспевали. Поэтому, зная об их присутствии, мы предпочитали реже ходить в «Средец». Гораздо спокойнее было нам в мастерской зубного техника Арманда Баруха на Пиротской улице. Там мы часами, не считаясь со временем, болтали о том, о сем, отрывая от дела терпеливого хозяина. Таких, как мы, он едва ли встречал когда-либо. И я удивляюсь, вспоминая, как он мог терпеть нас, но еще более странным кажется сейчас то, как мы могли там уместиться, особенно когда собирались все сразу в маленькой комнатушке, заставленной этажерками и столиками с гипсовыми отливками!
Молчаливый зубной техник в белом халате старательно полировал зубы и челюсти, измерял, рассматривал их внимательно и время от времени, очень редко, включался в наш разговор. Он был старше нас и выглядел солиднее: очки, черные усики, зачесанные назад волосы, которые блестели, будто отлитые из смолы. Поведением и более всего своим трудом он внушал нам уважение. Стоя в белом халате у окна, с гипсовой отливкой в руках, он был похож на средневекового алхимика, случайно попавшего на Пиротскую. Я завидовал его спокойствию и тому, что он нашел свой путь. У него была профессия, и своей работой он честно зарабатывал себе на хлеб.
Да, все простые люди тогда трудно жили. Квартира Арманда Баруха находилась над цокольным этажом с магазинчиками и маленькими мастерскими, заполненными до позднего вечера шумом и грохотом. На верхний этаж мы поднимались по витой деревянной лестнице, которая угрожающе скрипела, готовая в любой миг рухнуть и увлечь нас за собой. Обычно мы взлетали по лестнице в два-три прыжка и входили в мастерскую без звонка, потому что считали это буржуазным предрассудком. Дверь всегда была открыта. Да Арманд никогда и не удивлялся нашему приходу. О нас знала и его старая молчаливая мать, которая показывалась иногда, как тень, в коридоре, опасаясь, как бы не помешать нашим спорам и не побеспокоить нас, а может быть, боясь, что мы толкнем ее, потому что мы всегда торопливо проносились по полутемному коридорчику. Знал о нас и его брат Виктор, с любопытством прислушивавшийся к нашим литературным перебранкам. Смотрела на нас с любопытством и белая кошка, которая всегда стояла у входа, ожидая, когда кто-нибудь ей откроет дверь, чтобы она могла войти в мастерскую и усесться незаметно среди белых гипсовых отливок. Вся эта обстановка — и скрипящая деревянная лестница, и пропитанные влагой и плесенью старины глинобитные стены, и покосившиеся окна, в которые редко заглядывало солнце, и гипсовая пыль, и шум торговцев с улицы, и далекий грохот грузовых двуколок, и перезвон и скрежет трамвая — создавала атмосферу города, полного напряжения и противоречий капитализма, царства Молоха, который непрерывно требовал жертв от людей труда.
Поделиться книгой: