Помоги проекту - поделись книгой:
Я знал: коллектив станции год за годом выдерживает суровые экзамены. Весной и летом земля трескается от палящей жары, но урожаи у Христенко на полях всегда стабильны. Пусть иногда с некоторым недовыполнением плана сдачи хлеба государству, но, как правило, вдвое больше, чем в других хозяйствах.
А в пику наговорщикам и завистникам он как-то на одном из областных совещаний директоров совхозов от имени своего коллектива попросил выделить самое отстающее хозяйство, чтобы сезон-другой поработать вместе, помочь соседям правильно делать вспашку, вовремя сеять, по новой технологии ухаживать за растениями и, наконец, быстро убрать урожай. Одним словом, станция, со слов директора, обязалась взять отстающих на буксир.
В областном управлении согласились. И когда такой слабенький совхоз выделили, многие хозяйственники в области с ехидцей посмеивались: ну что, мол, неугомонный Христенко выпросил на свою шею подшефных… совхоз имени Абая, который находился в трехстах километрах от опытной станции. Впрочем, и друзья качали головами: помыкаешься ты теперь, Александр Федорович. На такое расстояние не так просто перебросить трактор или комбайн, да и специалистам ездить в такую даль не всегда сподручно.
Можно было отказаться — никто бы слова не сказал. Но Христенко этого делать не стал. Только одного не мог понять: почему в подшефные дали самый дальний совхоз, когда и рядом в округе немало таких, что не отказались бы ни от помощи, ни от научной поддержки. Ну да ладно. Начальству, как говорится, виднее, и Христенко взялся за возрождение отстающего хозяйства с такой неутомимой энергией и оптимизмом, что многие только диву давались. Он работал по испытанной агротехнике: произвел обработку паров, что никогда в совхозе имени Абая не делалось. Подошло время — вспахал поля, выждал дни наиболее благоприятные для сева. Директор подопечного совхоза несколько раз подходил к Христенко и обреченно говорил: «Зря столько сил тратишь, Федорович, не будет хлеб здесь расти. Ты только посмотри, посмотри на землю, ведь сплошные солончаки. Эти поля только под пастбища и годятся». Христенко скупо отвечал: «Попробуем», а про себя думал: коли в степи чернозем искать для сева, то останется степь невспаханной.
Так все лето и разрывался на два фронта. И вот дело подошло к жатве: колосья в подшефном хозяйстве налились тяжестью, как и на полях опытной станции. Что даст уборка? Наконец комбайны вышли в поле, и он сутками сидел в кабинете около селектора. У себя на полях станции с первых дней жатвы начали собирать по 12,5 центнера с гектара. Что ж, хотя и не дотягивали до плана всего лишь полцентнера, но эта цифра была почти в два раза выше, чем в других хозяйствах. Но как дела в совхозе имени Абая? И вот из селектора раздалось: «Александр Федорович, пока собираем по 12 центнеров. Больше тут никак не возьмешь… — и после паузы добавили, — и меньше тоже не будет!» В тот год с подшефных полей хлеба сняли в шесть раз больше, чем собирали в прежние времена.
Корреспондентов понаехало пропасть. Из области телефонные звонки покоя не давали: ай да Христенко! Ну надо же, как везет! Приглашали выступить в районе, области: не скрывай, мол, секретов, поделись опытом. А он и не отказывался — не в его это правилах. И не в правилах СХОС. Забегу немного вперед и скажу, что после того случая директора многих совхозов позаимствовали у опытной станции расчеты внесения минеральных удобрений, переняли опыт по подготовке паровых полей к будущему севу, упорядочили нормы посева зерновых культур, каждый год звонили в СХОС, чтобы согласовать сроки сева. Но это было позже…
А тогда, не отказывая в многочисленных просьбах, он выступил раз, второй, десятый… Разве на словах объяснить всю технологию? Ведь можно сто раз сказать, что конфета сладкая, но тот, кто не пробовал этого лакомства, все равно ничего не поймет. Тут кроме теоретических занятий нужны и практические, с выходом в поле. А с трибуны получалось, что говорит-то он прописные истины, знакомые каждому агроному. Кто-то, конечно, выполняет и эти рекомендации: два совхоза, три, ну от силы пять…
…Он в сердцах стукнул по столу могучей рукой: почему элементарную культуру земледелия, давно уже ставшую законом, и практические рекомендации станции до сих пор не внедрены в хозяйствах? Да потому, что все боятся ответственности. В случае чего все опять же можно будет списать на засуху. И как с гуся вода. Ведь наша зона даже в научных трактатах значится не иначе как зона неустойчивого или рискованного земледелия.
Я смотрел на его разгоряченное лицо, и мне хотелось сказать: так вам и карты в руки, Александр Федорович. Разве не ваша станция здесь, в области, является «законодателем мод» в сельском хозяйстве? Но я промолчал, предпочитая до поры до времени помалкивать. Только Христенко, сам того не замечая, тут же и ответил на мой немой вопрос.
— Разве не регулярно мы планируем проведение ученых советов? Не мы ли распинаемся на них, рассказывая о всех проведенных опытах по культуре земледелия в степи? О всех успехах и неудачах? Беда только, что слова наши так и остаются словами. Да и обидно, что все эти мероприятия посещают в основном те, у кого в хозяйстве порядок. А как было раньше? На каждый итоговый отчет к нам самолично приезжал начальник областного управления госагропрома (в то время начальник облсельхозуправления). Рядом сидел его заместитель по земледелию, там же все главные агрономы районных комитетов агропрома, директора и агрономы хозяйств… Сейчас же наши диспетчеры натирают мозоли на пальцах, накручивая телефонный диск, дабы известить всех об очередном семинаре, но… у руководителей и их заместителей, видите ли, на это нет времени!
Он замолчал, выдвинул ящик стола и достал тоненькую брошюру с заголовком «Рекомендации по интенсивной технологии вызревания яровой пшеницы в Карагандинской области».
— Вот твердим, твердим: оставляйте пары, правильно их обрабатывайте. Мы же эту систему проверили и внедрили у себя на станции еще десять лет назад. Здесь все написано. Всего делов-то: две обработки плоскорезом на глубину двенадцать-четырнадцать сантиметров. Из них вторая — с внесением удобрений. Третья — с одновременным высевом, и последняя — с глубоким рыхлением. Выгода от такой обработки только одна — увеличение урожая. Мы ведь специально провели опыт: одно поле засеяли после неполной обработки паров, как делается во многих совхозах, и второе — по нашей агротехнике. С первого сняли урожай по четыре центнера с гектара, а с пара, рекомендованного станцией, вдвое больше — по восемь. Никто здесь не ловчил: сев на обоих полях проводился в один день, одними семенами и теми же самыми агрегатами.
Я понял, чем так огорчен Христенко: в результате неправильной обработки паров совхозы области в итоге не досчитываются по 80–90 тонн зерна…
— Но ведь под те же самые пары, — замечаю я, — в качестве удобрения необходимо вносить чистый фосфор. А это дефицит!
Христенко машет рукой:
— Фосфор у нас под боком. Его нужно только взять. Вон он, рядом, — показывает Христенко в сторону дороги на Темиртау. — В сотнях тысяч тонн отвалов на Карагандинском металлургическом комбинате. Мы провели исследования и обнаружили, что в шлаках содержится по восемь — десять процентов чистого фосфора. Такого, который мы завозим в область черт знает откуда. А этим можно обеспечить не только область, но и всю республику!
— Так в чем же дело? — удивляюсь.
Христенко отворачивается: мол, есть у казахов хорошая поговорка: «Богатство лентяю лени прибавляет». Отвалы растут каждый год. Строй рядом специальные мельницы, устанавливай на них грануляторы — и вырабатывай из отходов драгоценное удобрение. Но как раз заниматься этим никто не хочет. Конечно, куда проще подать заявку и ждать, пока к тебе все доставят.
— Ну, а какой же выход вы видите?
— Наша опытная станция согласна взять на себя разработку технических приспособлений для грануляции даже за счет наших же прибылей. Но без помощи во всем остальном, сам понимаешь, нам не справиться. Ждем пока ответа из области: что решат?
И пока область молчала, научные сотрудники СХОС провели несколько новых экспериментов. Рассчитали: если удобрить поля фосфором, то урожайность зерновых, да и остальных культур поднимется. И это невзирая на засушливый климат. Выгодно? Конечно. И тут я вспомнил крылатые слова Христенко: «Современная агротехника, упорство людей, их умение анализировать сложные ситуации и делать своевременные выводы — вот главные козыри борьбы с засухой в степи. Только благодаря труду зону неустойчивого земледелия можно будет переименовать в зону земледелия благоприятного».
Тут хотелось бы вспомнить один эпизод. Как-то для знакомства с работами казахстанских ученых на целину приехали специалисты-агротехники из самых разных стран мира. И аграрники США, например, искренне удивились, когда им назвали соотношение урожайности зерновых и годовые нормы осадков: по 20 центнеров с гектара при 250 миллиметрах влаги. Американские хлеборобы только и ответили, что в Соединенных Штатах столько получают разве что при количестве осадков, в два раза большем. Однако казахстанские ученые, как и сам Христенко, считают, что и такая урожайность в степных условиях республики не предел.
— Пусть американцы приезжают к нам на станцию, у нас их тоже есть чем удивить, — смеется Александр Федорович и уже серьезно говорит: — Вот, к примеру, разработали и внедрили новую технологию предпосевной обработки земли с одновременным боронованием. Это раз. Во-вторых, впервые в области применили новейшие гербициды. А рационализация и изобретательство? Вот Анатолий Трякин, Володя Шилин и Михаил Волков из цеха рационализации сами изготовили сеялку для посева люцерны…
— Из какого цеха? — переспрашиваю.
— Рационализации, — с недоумением смотрит на меня Христенко. — Что-то непонятно?
— Понятно, — в ответ пожимаю плечами и мысленно рисую картинку, как несколько ребят в промасленных комбинезонах сидят среди большого цеха рядом с отключенными станками с задумчивыми лицами — изобретают… — И чем же все-таки они занимаются в этом цехе?
Теперь Христенко смотрит на меня в упор:
— Я же сказал: воплощают технические идеи в реальные дела. На днях изготовили широкозахватный агрегат для внесения удобрений. А предложенная нашими сельскими конструкторами технология погрузки и скирдовки сена позволила высвободить пятерых механизаторов… Впрочем, стоит ли на этом теперь заострять внимание? У нас ведь в хозяйстве все что-нибудь изобретают.
— И вы? — шутливо спрашиваю я.
— И я, — без тени смущения отвечает Христенко.
— Ну и что же вы изобрели, если не секрет, Александр Федорович?
— Да так, одного психа…
— Кого? — округляю глаза.
— Психа первого, — повторяет он и, видя мое растерянное лицо, от души хохочет. — Это машина такая — «ПСИХ-1». То есть «Подъемник стеблей инженера Христенко».
«Этому бы директору да из рогатки пулять», — думаю я про себя и затем прошу рассказать о чудном агрегате.
Как ни странно, но свой «ПСИХ» он изобрел в один из немногих урожайных годов: когда и солнышко ласково пригревало поля, и дожди шли словно по расписанию. Осенью в хозяйстве Христенко комбайнеры собирали почти по 30 центнеров пшеницы с гектара. Впрочем, и в других хозяйствах урожай выдался на славу. Жатва уже подходила к концу, когда вдруг повалил снег, а ночью ударил такой мороз, что колосья покрылись ледяной коркой, пригнулись под тяжестью к самой земле. 12 тысяч гектаров остались необмолоченными. Что делать, как поднять хлеб? Убирать вручную? Христенко подсчитал: потребуется около 20 тысяч рабочих, чтобы успеть обмолотить оставшуюся пшеницу, пока она совсем не померзла. А где взять столько народу? Ночь просидел с циркулем и линейкой — к утру был готов проект приспособления. Механизм, сконструированный на базе лущильника, навесили на «Беларусь». Он поднимал из-под снега валки, а идущий следом комбайн их обмолачивал. На другой день 60 приспособлений под названием «ПСИХ-1» работали уже почти во всех хозяйствах области. Хлеб был спасен.
— …Да ты не беспокойся: по полям я тебя в такой снегопад водить не собираюсь. На этот раз посмотришь ферму.
Я осматриваюсь в кабинете. Все, кажется, по-старому. Портрет Владимира Ильича Ленина, стеллажи с книгами, пачки газет, незаменимый селектор, горит настольная лампа. В правом углу — три Красных знамени. Два года назад их было только два.
Христенко ловит мой взгляд и тут же поясняет:
— Последнее ЦК Компартии Казахстана нам вручил недавно. За успехи в животноводстве. Ведь мы за четыре с половиной года выполнили одиннадцатую пятилетку по продаже государству молока. А мяса сдали на четверть больше, чем нами планировалось. Стадо коров в области у нас, правда, не самое лучшее — пока. Но зато показатель надоя на одну особь самый высокий.
…Пастухи из африканского племени ватусси говорят так: «За исключением короля, нет ничего выше коровы». Впрочем, если верить и директору СХОС, они, безусловно, правы. Вот, например, мировая рекордистка Скэгвейл Грейсфул Хэтти из Канады за один только год выдает по 19 985 килограммов молока! По пять с половиной ведер в день! Как тут не согласиться с пастухами из племени ватусси!
Но у Хэтти, видите ли, всеми способами поддерживали «спортивную форму»: поили, кормили сплошными витаминами, холили, ласкали. А как быть тем животным, которые занимают свое скотоместо на обычной ферме? Да плюс ко всему если ферма расположена в условиях резко континентального климата, когда зимой температура не то что на улице, но и в коровниках резко понижается, а летом в такую жару и пастись не захочешь. Да и саму ферму поначалу строили не рядом с богатыми пойменными лугами, а в засушливой казахстанской степи, неорошаемая земля которой способна давать всего лишь по 10–12 центнеров кормовой травы с одного гектара!
Вот тут-то у Христенко и сыграла большую роль водица, накопленная в плотине, помните? В результате орошения ею близлежащих земель, где выращивается кормовая люцерна, урожай возрастает до 300–400 центнеров с гектара.
Что еще нужно корове? Ага, жилье.
…Очищенная от снега асфальтовая дорожка тянется к похожему на точильный брусок коровнику. За ним по невидимой дуге расположился второй, дальше — третий, пятый… Аллейка ведет как раз в центр круга коровников, к елям и карагачам, рядом с силосной башней. Здесь по замыслу директора СХОС будет зона отдыха для доярок.
— Ну, с какого начнем? — спрашивает Христенко. — Тот, что ближе? Тогда — вперед.
Коровники у Христенко можно сравнить разве что с заводскими цехами, ну а животных в них в таком случае со станками-полуавтоматами. К каждому скотоместу протянуты шланги и рукава — это для подачи воды и воздуха. Тут же транспортеры для удаления навоза, подачи корма. Все электрифицировано: вентиляция, дойка. Есть даже радиотрансляционная сеть: лучше ли под музыку коровы отдают молоко — этого Христенко сказать не может, но вот дояркам работать веселее.
По мнению специалистов-животноводов, для индустриального молочного комплекса «порог продуктивности» содержащихся в нем коров должен равняться пяти тысячам литров молока в год. Не меньше. При таких автоматизированно-механизированных коровниках слишком дорога цена одного скотоместа, чтобы держать животных с меньшей продуктивностью. Но это больше касается средней полосы страны. Засушливый Казахстан — дело совсем другое.
Показатель удоя на одну корову на ферме чуть меньше трех тысяч литров. Маловато, конечно. Но опять-таки цифра-то самая высокая в области! Да и для всего Казахстана тоже немалозначительна. Поэтому и задал я Христенко дежурный журналистский вопрос:
— Какими методами ваши доярки достигли таких относительно высоких надоев? Ну, корма, естественно, всегда есть. Ну, коровники, словно производственные цеха… Ну…
— Стоп, — прервал Христенко. — Стоп. Ты все-таки коровник с цехом пока не путай. Коровнику далеко еще до цеха. Хотя поточно-цеховую линию на ферме мы уже ввели.
Действительно, до сходства с цехом коровнику еще далеко. Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться с рабочим днем доярки. Рабочий у станка находится восемь часов. Доярка — с раннего утра до позднего вечера. К тому же она «многостаночница», обслуживает по 50 коров. У каждой из них нужно подмыть дезинфицирующим раствором вымя — значит, все время полное ведро теплой воды приходится носить за собой, периодически менять ее. После же доения необходимо произвести замер надоенного от каждой подопечной, проконтролировать качество молока, слить его в общий бидон — труд, прямо сказать, адский. Может быть, поэтому многие деревенские девушки желают стать «станочницами городскими». Так на многих фермах.
Христенко сократил рабочий день доярки вдвое. Перевел работу фермы на двухсменку. Первая смена начинает в шесть утра и заканчивает в два часа дня. Вторая занята с обеда до одиннадцати вечера. Смены еженедельно чередуются. Создана и группа подменных доярок, которые подменяют основных, когда им предоставляются выходные, отгулы или отпуска. Все, казалось бы, проще пареной репы, не правда ли?
— Это только так кажется. При переходе на двухсменку необходимо учесть, что теперь у коров появляется и вторая доярка. И здесь очень важно, чтобы две работницы доверяли друг другу. Лучше, когда напарницы сами себя найдут и сработаются. Подбор же операторов машинного доения сверху себя, как правило, не оправдывает. Это, так сказать, человеческий фактор.
Но двухсменка двухсменкой, а труд животновода по-прежнему очень еще сложный. Правда, уже ходят слухи, что вскоре доярок на ферме совсем упразднят, а их обязанности перепоручат роботам-автоматам. Такие уже, к слову будет сказано, имеются. Например, в отделе робототехники Московского института инженеров сельскохозяйственного производства ВАСХНИЛ создали экспериментального робота-животновода. Автоматическая доярка ростом 185 сантиметров аккуратно объезжает стойки в коровнике, берет в руки ведро и моет каустиком стены. Она свободно может накормить животное, проверить, все ли коровы здоровы, следить за температурой и влажностью воздуха на ферме, взвешивать, маркировать коров, переводить их в другое помещение, а в случае драки молодых бычков берет в руки брандспойт и ледяной струей успокаивает животных.
В поселковой школе, где я рассказал ученикам о необычной работе, меня спросили, а когда будет такой автомат на всех фермах?
Действительно, когда? Наверное, тогда, когда потребители будут заинтересованы в его внедрении. Школьники опять удивились: а разве не заинтересованы?
И тут я решил поменять тему разговора: не хотелось только начинающим входить в рабочую жизнь юношам и девушкам говорить о выжидательной позиции многих руководителей. Не хотят перестраиваться, внедрять новую технику, предпочитая выполнять план по старинке. Сказал я тогда ребятам только об одном: что, как только роботы появятся в серийном производстве, будьте уверены, ваш директор приобретет их в первую очередь. Он и сейчас уже внедрил на ферме столько новшеств, сколько не внедрено во всех вместе взятых хозяйствах района.
О первом своем появлении на ферме Христенко вспоминать не любит — морщится. И в самом деле, пять лет назад, когда его назначили директором СХОС, на ферме не было ни одного теплого помещения. Старые постройки пришли в негодность. На одном из коровников крыша разрушилась. На двух других прогнулись — плиты перекрытия, племенные телки содержались в полуразрушенных аронниках. В аварийном состоянии находилась и конюшня, не работал кормоцех. Как говорится, дохозяйничались на ферме…
Таких условий, как для канадской Хэтти, он для всех коров, естественно, создать не мог, не согласился и на строительство нового типового животноводческого городка. Собрали людей: как быть? Строительство городка обойдется слишком дорого, да и времени уйдет на это уйма. Лучше конечно же сразу провести реконструкцию всех помещений фермы. Начали с прифермерских дорог. Все постройки соединили кольцевым маршрутом. Для этого уложили высокие настилы, застлали ухабы щебнем и гравием. Для стока воды заложили трубы. Коровники не только отремонтировали, но успели и переоборудовать на мобильную раздачу кормов. Полностью реконструировали и кормоцех.
— Без этих преобразований, — говорит Александр Федорович, — на ферме невозможно было бы начать внедрение коллективного подряда. Сами посудите, разве можно всерьез вести разговор об этом методе, если ферма утопает в грязи, кормоцех бездействует, а в помещениях холодно? Ясно, что нельзя. Но может возникнуть и такой вопрос: раз на ферме наведен образцовый порядок, то зачем в таком случае коллективный подряд? В том-то и дело, что можно иметь полностью механизированную ферму, но агрегаты на ней будут бездействовать. Можно иметь вдоволь кормов, но скот будет кормиться от случая к случаю. Доярки будут опаздывать, а то и вовсе пропускать работу. Чтобы ферма действовала четко, необходимо весь ее коллектив и каждого работника в отдельности заинтересовать в результатах его труда. Вот таким мощным фактором и является бригадный подряд.
Работники СХОС ничего нового во внедрении бригадного метода труда не изобрели. Идею эту они позаимствовали в Киеве, во Всесоюзном научно-исследовательском институте по испытанию машин и оборудования для животноводства и кормопроизводства (ВНИИМОЖ).
Внедрение бригадного подряда способствовало изменению и характера людей, и их отношения к труду. Внешне, конечно, могло показаться, что доярки на ферме Христенко трудятся так же, как и в других совхозах области. Но это только внешне. На самом деле из разговоров было видно, что каждая доярка теперь болеет не только за свой участок, но и за конечный результат, чего раньше не было. Бывало, что подвезут корм, двое скотоводов поднимаются в кузов и не спеша сгружают. Все остальные смотрят. Сейчас такого не увидишь. Напротив, механизаторы помогают скотникам, те — дояркам. Иначе каждый зарплаты недоберет.
— Да и доброе имя свое потеряет, — добавляет секретарь парткома СХОС, член бюро Тельманского райкома партии Владимир Юсупович Юсупов. — А на это теперь далеко не все согласятся. Люди видят, что руководство станции старается, чтобы работали и жили они хорошо. И мы понимаем: чтобы у человека было хорошее настроение, чтобы он сделал для хозяйства как можно больше и качественнее, надо этому человеку предоставить приличную квартиру, обеспечить его личный скот кормами, поместить детей в теплый детский садик и школу. Рабочий должен быть уверен, что во время недомогания или несчастного случая его встретит квалифицированный и приветливый врач, что после работы он может принять горячий душ или попариться в бане…
День клонился к вечеру. Усталость давала о себе знать. Да и усилившийся ветер с крепким морозом щипали щеки. Видимо, дело шло к буре. Хотелось побыстрее добраться до теплой комнаты, выпить горячего чая…
— Ну, а теперь в баню, — сказал Христенко, когда мы сели в машину.
Попробовал было отказаться. Да Христенко уговорил хотя бы заглянуть. Без особого энтузиазма ехал я в баню, которую «сработали» у себя на машинном дворе механизаторы. Но вошел и обомлел: рядом с дверью в парилку целый комплекс из различных душей. Горизонтальный, вертикальный, массажный. Рядом бассейны с холодной и горячей водой. Тут же бильярдная, комната отдыха.
Пропарились мы до глубокой ночи. Усталости как не бывало. На щеках горит румянец. Стали уходить — я спохватился: нехорошо, мол, столько времени из парилки не выходили, а может, как раз в это время кто-нибудь из механизаторов хотел помыться…
Но и тут Христенко просил не огорчаться: в СХОСе несколько бань — и русских и финских.
Ложился я в тот вечер спать и думал: многие завидуют директорской должности. А чему, собственно говоря, завидовать? Ну, понятно, со вкусом обставленный кабинет, приветливая улыбка секретарши, персональная машина, постоянное место в президиуме собраний, известность в конце концов. Но ведь большая часть людей и не замечает, что рабочая неделя у директора совхоза в два раза больше, чем у других работников. Не знают, что порой и сердце пошаливает, что число всякого рода выговоров у Христенко превышает число наград, что весной, летом и осенью практически не остается времени для семьи. Но все же он, Христенко, работает увлеченно, самоотверженно «идет на грозу», спорит, доказывает, если того требует необходимость, вступает в конфликты. Потому что он, Христенко, не только руководитель, но и первоцелинник. Один из числа тех людей, кто дал клятву превратить зону рискованного земледелия в зону плодородия. Один из тех, о которых в Политическом докладе на XXVII съезде партии Генеральный секретарь ЦК КПСС М. С. Горбачев говорил: «Сегодня сельскому хозяйству как никогда нужны люди, заинтересованные работать активно, с высоким профессиональным мастерством, с новаторской жилкой».
Мурад Аджиев
НАУКА СОЗИДАЮЩАЯ
Научно-технический прогресс ныне стержень экономической стратегии партии, он придает ускорение экономике, он позволяет творчески, по-хозяйски изменить отношение к природным ресурсам и природной среде: чтобы брать у природы все необходимое, но оставлять потомкам землю более плодородной, воздух и воду — более чистыми, недра — неистощенными, леса — шумящими листвой.
Нужно ли напоминать, что когда-то — совсем недавно! — казалось, что нет никаких экологических проблем, по крайней мере о них многие не задумывались, говоря о грандиозных перспективах экономики; что месторождения представлялись неисчерпаемыми, и даже серьезные ученые не избегали этого кажущегося теперь бессмысленным слова; что чистота природы и здоровье людей так же связаны между собой, как вода и рыба, как воздух и птица? Ответы на эти вопросы словно вехи истории, с которой начиналась нынешняя экология.
Науки о Земле не ради престижа вели свое просветительство, прежде чем подобные истины овладели сознанием многих, а не только ученых-естественников. Эмоциональность, страстность публицистических выступлений тоже лила воду на мельницу экологии. Какие только не приводились (и в печати, и устно) примеры природных микрокатастроф, вызванных человеком, его неумелым хозяйствованием!
Порой читатель явно захлебывался в потоке предостерегающей, пугающей, но заставляющей задуматься информации. 70-е годы и начало 80-х были богаты на события. В печати зачастили сообщения о катастрофах танкеров или крупных лесных пожарах в самых разных уголках мира, говорилось об угрожающих загрязнениях рек, воздуха в промышленных регионах планеты. Словом, общественность начала привыкать к экологической информации, которой раньше не было, начала воспитываться на ней.
Нет, действительно во всех этих публикациях чувствовалась не только газетная сенсация, но и истинная тревога за судьбу Земли, людей, с которыми делилась экология — завоевывающая всеобщее признание наука. Делалось все, чтобы крылатая фраза замечательного нашего писателя Михаила Пришвина стала близкой и понятной каждому: «Охранять природу — значит охранять Родину»…
То, бесспорно, были годы гуманного просветительства. А дальше? Что делать экологии дальше — сейчас, завтра? По-прежнему собирать, констатировать новые случаи нарушений? Или по совету некоторых западных ученых добиваться отказа от промышленного строительства и даже от хозяйствования вообще — число природных катастроф, сотворенных руками человека, с годами отнюдь не уменьшается? Нет, видимо, нельзя так ставить вопросы.
Хотя, конечно, зачем отрицать — путь самозаточения, путь отказа приведет рано или поздно к экологической гармонии на планете, но не придется ли тогда людям сменить одежду на набедренные повязки или шкуры? Кроме того, желаемый результат — экологическую гармонию — видимо, даст и улучшение очистки стоков и выбросов на действующих предприятиях, тогда тоже можно будет почти обойтись без новых загрязнений природы.
Но те ли это пути? Вернее, единственны ли они? Как известно, охрана природы — категория экономическая. Она требует затрат, отвлекает материальные и трудовые ресурсы. И значительные ресурсы! Возможны даже случаи, когда очистные сооружения грозят сравняться по стоимости с самим предприятием или превзойти ее.
Полагать, что нынешняя природоохранительная «игра» стоит свеч, значило бы принять правила этой «игры» и выкладывать на стол каждый год новые и новые миллиарды рублей, считая, что расходуем их на благородное дело. Но так ли это? Истинное ли это благородство или безумное растранжиривание в угоду сиюминутным заботам?
Да, без экономики нет экологии. И без экологии тоже не будет полноценной экономики. Все это не вызывает сомнений. Но тратить без отдачи миллиарды на очистные сооружения, по-моему, явно не по-хозяйски. И уж во всяком случае не стоит гордиться этими израсходованными ни на что миллиардами. Решение проблемы все-таки не в дорогостоящих очистных и всяких других подобных сооружениях, а в перестройке традиционных технологий, чтобы стали они наконец безотходными или малоотходными. Вот в чем суть. И бремя лидера здесь ни инженеры, ни технологи сами не возьмут. Только в содружестве со специалистами-естественниками!
Думается, пришла пора переходить от экологии просветительской, лишь фиксирующей факты нарушений, к экологии созидающей, не только устраняющей, но и исключающей само нарушение. Таково веление времени, которое четко фиксируется в важнейших партийных документах. Я имею в виду в первую очередь материалы XXVII съезда КПСС, а также результаты июньского (1985 г.) совещания в ЦК КПСС по вопросам ускорения научно-технического прогресса, где четко просматривается мысль, что эволюционный путь должен уступить революционному. Нужен принципиально новый подход к решению многих проблем. И экологический в том числе.
В ускорении научно-технического прогресса, в достижении которого партия видит одну из основных наших задач на сегодня, суть коренной перестройки всей хозяйственной деятельности на ближайшую перспективу. А это неизбежно скажется на других сторонах жизни советского общества. И тогда нынешние многомиллиардные затраты на охрану природы очень и очень сократятся — они просто будут не нужны для прогрессивных безотходных технологий, для современного транспорта, для экологически чистых источников энергии… Действительно, экономически куда выгоднее не тратить миллиарды на постоянную ликвидацию недостатков в устаревших технологиях производства, а раз и навсегда ликвидировать саму возможность образования таких прорех. К этому ведет НТП.
Известно, НТП — это прежде всего новые технологии, это новые машины, приборы, оборудование. Еще это люди с новым миропониманием, которым работать с новыми машинами, приборами, оборудованием, создавать безотходные технологии. Вот фундамент экологии созидательной!
Если творцы НТП будут грамотными не только технически, но и экологически, то надобность в очистных сооружениях отпадет сама собой — новая технология превратит промышленные стоки и выбросы в сырье, повернув их в цех, в производство, на переработку.
Уже известно немало примеров безотходной и малоотходной технологии. О них не раз писали. Вспомним хотя бы о Горьковском автозаводе, где создается новый класс автомобилей с вихревым движением заряда в двигателях. Новинка не только сокращает расход топлива, но и заметно уменьшает токсичность выхлопных газов. На этом же заводе развертывается выпуск автомобилей на сжатом газе.
А на Челябинском электролитно-цинковом заводе имени С. М. Кирова пошли еще дальше. Здесь внедрены новые, более совершенные технологические процессы, проведена реконструкция сернокислотного цеха и всей системы газовыделения. Вроде бы незначительные перемены, а отходы производства практически совсем сократились, и завод, доставлявший ранее беспокойство жителям города, стал являть собой пример малоотходного производства. Теперь в Челябинск привозят даже экскурсии с других заводов, люди едут за опытом… Подобных примеров немало по стране. И все-таки пока наша наука и техника в очень большом долгу перед природой.
А долг, как известно, платежом красен. Особенно когда платежи с солидными процентами. Задуматься о платежах позволяет постановление по охране природы, принятое летом 1985 года на третьей сессии Верховного Совета СССР одиннадцатого созыва. Оно стало еще одним свидетельством того, что вопросы охраны природы в СССР решаются на государственном уровне, что это важнейший элемент внутренней политики нашей страны.
Особенно хотелось бы выделить одну мысль, зафиксированную в постановлении и не раз звучавшую в печати, — нужна экологическая экспертиза всех технических новшеств, в том числе проектов на строительство, реконструкцию и техническое перевооружение предприятий.
Экологическая экспертиза! Она возведена ныне в ранг закона, обязательного для выполнения. Экология созидательная получила свое правовое признание. И уже от нас, специалистов-естественников, зависит, будут ли в народном хозяйстве технологии по обезвреживанию вредных отходящих газов или стоков, будут ли на полях, в садах отравляющие вещества, какими станут машины по обработке почвы… Словом, законом нам дано право вето на любой проект, на любую техническую новинку, если она не удовлетворяет экологическим требованиям.
Естественно, права накладывают обязанности. Но готовы ли сейчас экологи выступать в роли знающих, понимающих судей? Смогут ли они прочитать чертежи и дать достойную оценку той или иной технической новинке, смогут ли разобраться в тонкостях и сложностях промышленных технологий? Утвердительно ответить трудно. Ведь по существу ни один вуз не готовит экологов широкого профиля, а «узкие» специалисты, которых к тому же очень мало, вряд ли полезны в оценках крупных народнохозяйственных проектов, где переплетаются межотраслевые и региональные интересы.
Складывается впечатление, что, завоевывая общественное мнение, экология просветительская кое в чем упустила из виду собственное просветительство. Призывая к расширению экологического мировоззрения у инженеров, химиков, рабочих, приглашая специалистов из других областей на природоохранительную тематику, экология в ряде случаев сама не стремилась в конструкторские и технологические бюро, на заводы и комбинаты, чтобы стать участницей производства, а не безучастным его контролером. Контролер — он лишь контролирует, он в стороне от технологии.
Вот почему настала пора перестраиваться от просветительства к созиданию. Конечно, трудно, когда вокруг еще бытует столько отрицательных примеров, отказаться от легкого хлеба контролера и соучаствовать в производстве наравне с инженером, технологом, также отвечая за нарушения природы. Но время велит и экологу быть творцом научно-технического прогресса.
Убежден, возможности специалиста-естественника во много раз больше, чем кажутся на первый взгляд. И хорошие тому примеры есть. Взять хотя бы такой — геолог по существу открывает новую страницу в энергетике, в строительстве электростанций.
Поделиться книгой: