Изобилие. Будущее будет лучше, чем вы думаете

И это наша первая проблема. Обучение занимает время. Оно требует практики. Наш мозг перерабатывает информацию с ограниченной скоростью, но медицина развивается экспоненциально, и мы просто не можем угнаться за этим ростом. Наша вторая проблема – о ней постоянно твердят в медицинских школах – заключается в том, что через пять лет после выпуска половина из того, что студенты сейчас изучают, возможно, уже не будет соответствовать действительности. Но никто не знает, какая именно половина. Независимо от того, какого медицинского прогресса мы добились за последние века, нашей третьей проблемой будет то, что мы никогда не почувствуем удовлетворения от уровня нашего здравоохранения. Наши стандарты всё повышаются и повышаются, но, учитывая то, что в качестве объектов нашей заботы выступают люди, всегда будут ограничения на количество информации, которой владеет врач, – не говоря уже о всей информации.

Недавний отчет корпорации RAND[634] наглядно иллюстрирует все эти пункты, показывая, что предотвратимые врачебные ошибки в больницах приводят к десяткам тысяч смертей каждый год; предотвратимые ошибки в выборе препаратов делаются минимум полтора миллиона раз каждый год; и в среднем только 55 % взрослых пациентов получают надлежащую терапию, что означает, что в остальных 45 % случаев наши врачи ошибаются.

Несмотря на всю эту безрадостную статистику, даже ошибающийся врач – это гораздо лучше, чем полное отсутствие врача. Пятьдесят семь стран в данный момент не имеют достаточного количества медицинских работников[635] – дефицит составляет 2,4 миллиона врачей и медработников среднего звена. В Африке имеется 2,3 медика на 1000 человек[636] (для сравнения: в Америке на такое же число пациентов приходится 24,8 медработника[637]). Если сформулировать по-другому: в Африке работает 1,3 % всех медиков на планете, а лечат они 25 % больных мира.

Но и в развитых странах все не так уж благополучно. Ассоциация американских медицинских колледжей недавно предупредила,[638] что, если темпы подготовки и выпуска студентов не изменятся, к 2025 году в США будет наблюдаться дефицит в 150 тысяч врачей. И, если Америка не сможет подготовить достаточно сотрудников, чтобы решить собственные медицинские проблемы, где мы найдем в десять раз больше, чтобы заботиться о здоровье восходящего миллиарда?

Watson идет в медицинскую школу

«IBM Watson расправляется с соперниками по Jeopardy!»[639], – написал журнал PCWorld 16 февраля 2011 года. Почти четырнадцать лет спустя после того, как суперкомпьютер Deep Blue обыграл чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова,[640] новое кремниевое дитя корпорации IBM вызвало человечество на очередную битву. На этот раз она состоялась на телевикторине Jeopardy! (ее российский лицензионный аналог называется «Своя игра»). На кону был приз в 1,5 миллионов долларов. Суперкомпьютер Watson, названный в честь первого президента IBM Томаса Уотсона Старшего, в течение трех дней одержал верх и над Брэдом Раттером, выигравшим больше всего денег за всю историю игры (3 400 000 долларов в 2005 году), и над Кеном Дженнингсом, выигравшим самое большое число игр подряд (72 в 2004-м), – и это означало, что он один стоит двух чемпионов.

Наверное, это была неизбежная победа. В ходе соревнования Watson мог пользоваться 200 миллионами страниц контента,[641] в том числе полным текстом «Википедии». Справедливости ради надо сказать, что машина не имела доступа в интернет и могла использовать только то, что было заранее загружено в ее «мозг» объемом в 16 терабайт. Мозг Watson – огромная параллельная вычислительная система, состоящая из девяноста серверов IBM Power Эта система способна «читать» 500 гигабайт информации в секунду, или, если воспользоваться «бумажным» эквивалентом, 3,6 миллиарда книг в час.

И это одно только «железо». Еще большим прорывом стало программное обеспечение DeepQA, которое позволяет Watson «понимать» естественный язык – например, те вопросы и ответы, которые могут встретиться в передаче Jeopardy!. Для этого Watson должен был уметь не только понимать контекст, сленг, метафоры и каламбуры, но и собирать свидетельства, анализировать информацию и генерировать гипотезы.

Конечно, не все хорошие вещи удается сделать компактными. В данный момент Watson занимает пространство комнаты среднего размера. Но это вскоре изменится. Ведь закон Мура и экспоненциальное мышление научили нас тенденции: то, что сейчас занимает комнату, вскоре будет помещаться в карман. Более того, такая вычислительная мощность вскоре будет доступна повсеместно – в одном из множества вычислительных облаков, которые сейчас разрабатываются, – и при этом будет бесплатной или практически бесплатной.

Так зачем же может быть нужен подобный компьютер? Компания Nuance Communications (выросшая из первого стартапа Курцвейла, который назывался Kurzweil Computer Products) объединилась с IMB, медицинской школой Университета штата Мэриленд и Колумбийским университетом для того, чтобы отправить Watson в медицинскую школу.[642] По словам доктора Герберта Чейза, профессора клинической медицины в Колумбийском университете,[643] «Watson потенциально способен сократить время, которое требуется на то, чтобы поставить пациенту правильный диагноз». Машина также может разрабатывать для каждого пациента персональные варианты лечения – эту способность доктор Элиот Сигел, профессор и вице-председатель отделения диагностической радиологии при Университете штата Мэриленд,[644] объясняет таким образом:

Представьте себе суперкомпьютер, который не только хранит и сопоставляет данные пациента, но также моментально интерпретирует записи, анализирует дополнительную информацию и соответствующие статьи из медицинских журналов, а также выдает возможные диагнозы и варианты лечения с точно подсчитанной вероятностью каждого возможного результата терапии.

Но постановка правильного диагноза зависит от точной информации, которую не всегда возможно извлечь из одной лишь беседы с пациентом. Даже самым блистательным диагностам, чтобы сделать правильный вывод, нужны рентген, компьютерная томография и анализ крови. Однако большая часть современного высокотехнологичного оборудования в больницах занимает много места, стоит больших денег и потребляет много энергии – и, соответственно, не слишком доступна небогатому пациенту, не говоря уже о странах третьего мира. Но давайте зададим себе тот самый знаменитый DIY-вопрос: «Что бы сделал Макгайвер?» Он бы вывернул карманы и сделал все, что нужно, с помощью скотча, куска бумажной салфетки и слюны. И, как выясняется, это именно то решение, которое нам нужно.

Диагностика с нулевой стоимостью

Скотч? В самом деле? Когда Карлос Камара[645] поступил на докторантуру Университета штата Калифорния в Лос-Анджелесе, чтобы изучать физику высоких энергий, он и не подозревал, что вскоре будет сидеть в темной комнате и экспериментировать с липкой лентой – и что это резко понизит стоимость услуг здравоохранения по всему миру. Камара знал, что при разрушении некоторых кристаллических веществ возникает свет (именно поэтому, когда вы разгрызаете леденец Life Saver, происходит крошечная вспышка). Это явление называется триболюминесценцией. Камара экспериментировал с триболюминесценцией в среднем вакууме и обнаружил, что некоторые материалы излучают не только видимый свет, но и рентгеновские лучи. Возник вопрос: какие именно материалы? Он перепробовал кучу всего – и наконец отмотал в темноте небольшой кусочек клейкой ленты. «Я был потрясен, – говорит он, – скотч не просто светился сильнее всех материалов, что я тестировал, он еще и испускал рентгеновские лучи».

Это открытие стало большой научной сенсацией и даже появилось на обложке журнала Nature[646] (а затем – в эпизоде сериала «Кости»[647]). Вскоре после премьеры этого эпизода Камара объединил усилия с продюсером сериала Дейлом Фоксом,[648] и они вместе основали компанию Tribogenics, цель которой – создать самый маленький и самый дешевый в мире рентгеновский аппарат.

Вместо устройства размером с посудомоечную машину, которое стоит четверть миллиона долларов и имеет в основе технологии XVIII века – то есть, в сущности, вакуумные трубки, подключенные к источнику энергии, – ключевой компонент в устройстве Tribogenics (то, что Камара называет «рентгеновским пикселем») стоит менее одного доллара, имеет размер в половину флэшки и использует триболюминесценцию, чтобы генерировать рентгеновские лучи. Группы этих пикселей могут быть организованы в любую форму любого размера. Матрица 35 на 45 сантиметров может сделать рентгеновский снимок грудной клетки; длинная кривая даст вам томографию. Учитывая то, что эти пискели потребляют очень мало энергии – менее одной сотой того, что требуется традиционному рентгеновскому аппарату, – эта энергия может поступать от солнечной панели или ручного генератора. Дейл Фокс объясняет:

Представьте себе полный набор радиологического оборудования, помещающийся в чемоданчике, работающий от батареек или солнечной энергии, транспортабельный и способный диагностировать всё что угодно – от сломанной руки до кишечной непроходимости. Это выведет полевую медицину и здравоохранение в развивающихся странах на принципиально новый уровень.

Фокс приводит в пример дополнительные возможности в маммографии:

Сегодня маммография требует дорогой, большой стационарной машины, которая делает грубое двумерное изображение. Но представьте себе «бюстгальтер» со встроенными рентгеновскими пиксельными излучателями сверху и рентгеновскими сенсорами снизу. Это устройство автономно, имеет автономный источник питания, умеет подключаться к интернету через 3G или Wi-Fi, и его можно просто отправить пациентке в посылке экспресс-почтой. Пациентка надевает «бюстгальтер», нажимает на кнопку, после чего онлайн появляется врач и говорит: «Привет. Все готово к вашей маммографии? Замрите». Рентгеновские пискели срабатывают, детекторы собирают и передают изображение, и врач тут же его смотрит. Пациентка отсылает обратно устройство – и все это в итоге занимает очень мало времени и стоит очень мало денег.

Рентгеновская пиксельная матрица – первый шаг на пути к тому, что гарвардский профессор химии, а по совместительству успешный предприниматель Джордж Уайтсайдс[649] называет диагностикой с нулевой стоимостью. Недавно Уайтсайдс обратил внимание на болезни, от которых страдает восходящий миллиард. Единственный способ разработать вакцину, которая нужна для борьбы с ВИЧ, малярией и туберкулезом, – это найти метод точно и недорого диагностировать и вести большое количество пациентов. С сегодняшними технологиями это сделать невозможно.

И Уайтсайдс взял за образец BoP-модель Кей-Кей Прахалада. Вместо того чтобы взяться за существующие машины стоимостью в 100 тысяч долларов и пытаться во много раз снизить их стоимость, он начал с самых дешевых материалов: кусочка впитывающей бумаги шириной в один сантиметр. Разместите каплю крови или мочи на краю этого кусочка – и жидкость впитается через волокна.[650] Гидрофобный полимер, напечатанный на этой бумаге, проведет жидкость через специальные каналы к диагностическим ячейкам, где она вступит во взаимодействие с определенными реагентами, окрашивая бумагу в разные цвета. Одна ячейка тестирует мочу на уровень сахара – и при повышенном содержании сахара появляется коричневый цвет. Другая ячейка окрашивает бумагу в синий при повышенном содержании белка. Учитывая, что бумага – не слишком дорогой материал, цель Уайтсайдса сделать стоимость диагностики практически нулевой не так уж далека. По его словам,

самый дорогой компонент здесь – восковый 3D-принтер [для печати на бумаге этих каналов и ячеек]. Такие принтеры стоят около восьмисот долларов штука. Но если они будут работать по 24 часа в сутки, каждый из них сможет делать по десять миллионов тестов каждый год – так что можно сказать, что проблема решена.

Последний пункт нашей триады Макгайвера – анализ слюны – открывает еще бóльшие перспективы. Этот способ сдачи анализа необходим для уже упомянутой выше «Лаборатории на чипе», разработанной доктором Анитой Гоэл и ее компанией Nanobiosym.[651] Разместите каплю слюны (или крови) на нанотехнологических платформах Гоэл – и тут же ДНК- или РНК-сигнатуры любого патогена в вашем организме будут определены, названы и отправлены в центральный суперкомпьютер – хотя бы тот же Watson. Эти чипы – серьезный шаг в направлении диагностики с нулевой стоимостью и важнейший фактор в решении трех основных проблем здравоохранения: как предотвратить распространение пандемий, как снизить угрозу биологического терроризма и как лечить такие широко распространенные заболевания, как СПИД. Технология mChip, разработанная в Колумбийском университете,[652] уже сегодня демонетизирует и дематериализует процесс тестирования на ВИЧ. То, что раньше требовало долгих осмотров у врачей, пробирок с кровью и нескольких дней мучительного ожидания результатов, теперь вообще не нуждается в визите к доктору: для нового варианта тестирования достаточно капли крови, результат расшифровывается за 15 минут, а стоит все это менее одного доллара за микрожидкостный оптический чип размером меньше кредитной карточки.

Учитывая то, что диагностические компьютеры, подобные Watson, вскоре будет доступны через мобильные устройства (а мобильные устройства снабжены GPS), такой компьютер сможет не только диагностировать у вас инфекцию, но и вовремя заметить необычно высокое распространение, скажем, симптомов гриппа в Найроби – и предупредить ВОЗ о возможном начале пандемии. Что еще лучше, из-за того что удельная стоимость диагноза Watson представляет собой в основном затраты на работу компьютера (т. е., по сути, это стоимость электричества), цена снижается до центов. Чтобы помочь ускорить этот процесс, 10 мая 2011 года интернет-провайдер Qualcomm объединился с фондом X PRIZE и объявил о планах разработки трикодера Qualcomm X PRIZE[653] (его так назвали в честь технологии медицинского сканирования из сериала Star Trek). Этот конкурс обещает 10 миллионов долларов первой команде, которая сможет представить ориентированное на потребителя и низкое по стоимости мобильное устройство, способное диагностировать пациента лучше, чем группа сертифицированных врачей.

Но все эти диагностические чудеса не способны сами по себе реализовать все наши цели в области здравоохранения, потому что узнать, что не так с пациентом, – это только полдела. Предстоит еще лечить пациента и вернуть ему здоровье. Мы уже обсуждали «предотвращаемые» заболевания, которые можно искоренить, просто дав людям доступ к чистой воде, чистой энергии, нормальному питанию и канализации; но есть ведь и другая категория болезней, которую необходимо рассмотреть, – болезни, относительно легко излечивающиеся. Для терапии во многих случаях нужны просто лекарства, но некоторые заболевания требуют хирургического вмешательства. Могут ли технологии преобразовать хирургию так же, как они преобразовали диагностику?

Доктора да Винчи вызывают в операционную

По данным Всемирной организации здоровья, самая распространенная причина слепоты – старческая катаракта:[654] восемнадцать миллионов случаев в год в Африке, Азии и Китае. Катаракта – это помутнение прозрачных линз нашего глаза. Хотя катаракту можно легко удалить и эта форма слепоты поддается полному излечению, хирургические услуги во многих развивающихся странах ненадлежащего качества, недоступны и слишком дороги для большинства нуждающихся в них пациентов.

Больше шансов им предоставляет некоммерческая гуманитарная организация ORBIS International,[655] которая обучает медиков в развивающихся странах методике удаления катаракты, используя для этого глазную больницу «Летающий глаз» (Flying Eye Hospital) – переоборудованный самолет DC-Этот самолет прибывает то в один, то в другой регион с врачами, медсестрами и техническим персоналом на борту. Оказавшись на месте, они помогают определенному числу пациентов и обучают местных врачей. Но таким способом можно подготовить только ограниченное количество специалистов. Эксперт в области медицины и робототехники Кэтрин Мор убеждена, что в будущем удастся избавиться от этих ограничений:

Представьте себе специализированных роботов, которые способны выполнить простую стандартную операцию такого типа с идеальной точностью и практически бесплатно.

Ранние версии подобного хирургического робота, получившего название «Хирургическая система да Винчи» (Da Vinci Surgical System),[656] были разработаны компанией Кэтрин Мор, называющейся Intuitive Surgical. Вообще говоря, «Система да Винчи» появилась с подачи Агентства по перспективным оборонным научно-исследовательским разработкам (DARPA): Министерство обороны хотело убрать хирургов с передовой, но при этом оперировать раненых в течение «золотого часа» – первых 60 минут после ранения. Лучший способ решить эту проблему – создать робота, который мог бы провести операцию раненого солдата, и врача, находящегося в безопасном месте, но участвующего в операции по видеосвязи. За последние годы эта технология быстро развивается и начинает перемещаться из военных госпиталей в операционные обычных больниц – первоначально по просьбе кардиохирургов,[657] которые искали способы оперировать, не вскрывая грудную клетку. Затем технологией заинтересовались хирурги, желавшие быстро делать стандартные простатэктомии и операции по шунтированию желудка.[658] Последние версии системы, такие как хирургический робот MAKO,[659] достаточно искусны, чтобы ассистировать ортопедам в деликатных процедурах протезирования коленных суставов.

Сегодняшняя технология не заменяет хирургов полностью, но она увеличивает возможности человека и позволяет ему оперировать на расстоянии. Рассказывает Кэтрин Мор:

Полностью оцифровав изображение поврежденной области, которую предстоит исправить, вы помещаете этот цифровой слой между тканью пациента и глазами хирурга. Затем это изображение можно дополнить, наложив поверх еще какую-либо информацию или увеличив его. Далее, оцифровав движения рук и поместив цифровой слой между хирургом и роботизированными инструментами, вы можете исключить дрожание пальцев, сделать движения более точными и даже производить дистанционные хирургические вмешательства на больших расстояниях, что позволит специалисту из Лос-Анджелеса сделать операцию в Алжире, когда у него окажется свободное время, не проводя при этом двадцать часов в самолете.

Мор предсказывает, что в течение следующих пяти-десяти лет появятся специализированные роботы меньшего размера, которые будут делать гораздо больший ассортимент операций, помимо удаления катаракты. Один, допустим, будет работать с глаукомой, другой – делать операцию по шунтированию желудка, третий – стоматологические вмешательства. А через 15–20 лет открываются еще более заманчивые перспективы:

В будущем мы сможем определять рак по анализу крови, мочи или по дыханию, а определив, удалять опухоль с помощью роботов. Робот найдет крошечное раковое повреждение, введет иглу и уничтожит его – точно так же, как мы сейчас уничтожаем злокачественную родинку.

Роботы-сиделки

Рак – только одна из проблем, с которой придется столкнуться нашему стареющему населению. На самом деле, когда речь заходит о расходах на здравоохранение и качестве жизни, то надо осознать, что забота о пожилых людях будет стоить нам триллионы долларов. Самым старым представителям поколения бэби-бумеров исполнилось 65 лет в 2011 году. К 2030-м в одних только США число людей старше 65 вырастет до 71,5 миллионов.[660] В развитых странах в целом число стариков, переваливших за столетний рубеж, удваивается[661] каждое десятилетие и с 455 тысяч в 2009 году вырастет до 4,1 миллиона к 2050-му. А среднестатистический ежегодный рост числа тех, кому за 80[662], в два раза выше роста числа тех, кому за В 2050-м у нас в мире будет 311 миллионов тех, кому перевалило за восемьдесят.[663] Когда пожилые люди теряют возможность ухаживать за собой самостоятельно, многие из них, по данным Национального центра медицинской статистики,[664] отправляются в дома престарелых, где стоимость их содержания обходится в 40–85 тысяч долларов на человека в год. И возникает вопрос: когда по этой дороге пойдут сотни миллионов людей – сможем ли мы себе это позволить?

Для доктора Дэна Барри[665] ответ прост: пусть за стариками ухаживают роботы. Барри вкладывает в решение этой проблемы весь свой весьма разносторонний опыт: медицинский диплом, докторская степень, три полета в космос на «Шаттле», собственная робототехническая компания и звездная роль участника реалити-шоу Survivor (русский аналог шоу называется «Последний герой»). Кроме этого, Барри также ведет учебный курс по робототехнике и искусственному интеллекту в Университете сингулярности, в котором он много времени уделяет размышлениям о том, как можно применить роботов в здравоохранении будущего.[666]

Самый большой вклад, который могут сделать роботы в здравоохранение, – это забота о стареющем населении, о людях, которые потеряли супругов или способность заботиться о себе. Роботы продлят этим людям время самостоятельного существования, предложат эмоциональную поддержку, социальное взаимодействие и помощь в осуществлении базовых функциональных действий: откроют входную дверь, помогут подняться, если человек упал, помогут принять душ и сходить в туалет. Они с удовольствием будут выслушивать одну и ту же историю по двадцать пять раз на дню и выдавать желаемую реакцию. А для людей с сексуальными дисфункциями или особыми потребностями[667] роботы также будут играть огромную роль.

Когда эти роботы станут доступными и сколько они будут стоить? По мнению Барри,

в течение пяти лет на рынке появятся роботы, которые смогут опознавать хозяина, реагировать на его движения и выражения лица соответствующими эмоциональными откликами, а также исполнять полезные дела по дому, например уборку, пока хозяин спит. Прокрутите время вперед еще на 15–20 лет – и мы предложим вам робота-компаньона, который сможет вести настоящие, тонкие беседы и служить вам в качестве друга, квалифицированной сиделки и, возможно, даже психолога.

Прогнозируемая цена потрясает почти так же, как возможности этих роботов. «Я ожидаю, что первые модели будут стоить в районе тысячи долларов»,[668] – говорит Барри. Он развивает мысль, объясняя, что, например, цена трехмерного лазерного дальномера упала с первоначальных 5000 до 150 долларов благодаря появлению новой технологии бесконтактного игрового контроллера Xbox Kinect компании Microsoft и массовой продаже соответствующих устройств.[669]

Лазерный дальномер – это типичный способ, которым робот ориентируется в загроможденном помещении. Просто невероятно, какими мощными и дешевыми они стали. В результате появления этой технологии поднялось целое цунами новых программ и приложений и резко выросло число людей, разрабатывающих DIY-роботов. Как только цена снизилась в достаточной степени, армия студентов магистратуры начала играть, экспериментировать и выдавать изумительные новые приложения.

Так же, как и у лазерных дальномеров, стоимость остальных компонентов роботов-сиделок снижается, а мощность растет.[670] Очень скоро необходимые сенсоры и вычислительные мощности станут практически бесплатными. Все, что вам придется купить, – это механическое «тело» робота, и именно поэтому Барри считает, что приблизительная стоимость этих устройств составит тысячу долларов. И вот вам сравнение: если мы подразумеваем, что большинство восьмидесятилетних в нашем будущем будет нуждаться в какой-то форме ухода, мы можем или тратить (по сегодняшним ценам) триллионы долларов на дома престарелых, или давайте, как предлагает Барри, предоставим заботу о стариках роботам.

Могущественная стволовая клетка

В начале 1990-х опытный нейрохирург-травматолог Роберт Харири[671] почувствовал, что его все больше разочаровывает его профессия – особенно ограниченные возможности скальпеля. «Мы умели сохранять людям жизнь после несчастных случаев и отчасти восстанавливать их, – вспоминает он, – но хирургия не могла полностью вернуть их к норме». Поэтому Харири начал искать способы возобновления естественных процессов, которые помогли бы мозгу регенерироваться и полностью «обновить прошивку». В конце девяностых он понял, что, возможно, имело бы смысл делать пациентам инъекции стволовых клеток, чтобы лечить и потенциально излечивать болезни таким же образом, как мы сейчас лечим их инъекциями лекарств. Харири решил, что для реализации истинного потенциала медицины стволовых клеток он должен обеспечить их основательный запас для будущих процедур, в результате чего основал свою первую компанию по хранению как стволовых клеток плаценты, так и пуповинной крови новорожденных. Четыре года спустя компания LifeBank/Anthrogenesis слилась с 30-миллиардным фармацевтическим гигантом Celgene Corporation, который разглядел потенциал этой технологии, способной полностью преобразовать медицину.

Но не только Celgene желает участвовать в этом процессе. Говорит доктор Дэниел Крафт, специалист по трансплантации костного мозга (разновидность терапии стволовых клеток) и руководитель медицинского направления в Университете сингулярности:

Мы все начинаем свое существование с единственной оплодотворенной яйцеклетки, которая развивается в сложный организм, состоящий из десяти триллионов клеток и построенный из более чем двухсот видов тканей. И каждая клетка работает круглосуточно, выполняя специализированные функции. Стволовые клетки ведут этот чрезвычайно сложный процесс дифференциации, роста и восстановления. Потенциально они могут революционизировать многие аспекты здравоохранения, как практически ничто другое.

Доктор Харири согласен:[672]

Потенциал у этой технологии просто невероятный. В следующие пять-десять лет мы собираемся использовать стволовые клетки, чтобы лечить хронические аутоиммунные заболевания, такие как ревматоидный артрит, рассеянный склероз, язвенный колит, болезнь Крона и склеродермию. После этого, я думаю, следующим рубежом станут нейродегеративные заболевания, то есть мы начнем противостоять болезни Паркинсона, болезни Альцгеймера, даже инсульту. И это будет вполне доступная терапия. Технология производства стволовых клеток очень прогрессировала за последнее десятилетие. Чтобы дать вам об этом представление, скажу, что мы перешли от уверенности в том, что терапия стволовых клеток будет стоить более 100 тысяч долларов, к факту, что мы сможем сделать это за 10 тысяч. В течение следующего десятилетия, думаю, мы сможем еще более значительно снизить цены. То есть мы говорим о потенциале «излечения» хронических заболеваний и оздоровления ключевых органов по цене меньшей, чем стоимость нового ноутбука.

А если ваша печень или почка откажут до того, как вы сможете их оздоровить, не волнуйтесь – есть и другое решение. Один из патентов доктора Харири – «Реновация и репопуляция трупных органов и тканевых матриц стволовыми клетками»[673] – создает основу для выращивания новых пригодных для трансплантации органов в лаборатории. Пионер в области тканевой инженерии, Энтони Атала из Медицинского центра при Университете Уэйк-Форест[674] уже успешно продемонстрировал этот подход. Доктор Атала объясняет:

Во всем мире существует огромная потребность в органах. За прошедшее десятилетие количество пациентов в очередях на трансплантацию органов удвоилось, в то время как количество самих трансплантатов осталось неизменным. В данный момент мы уже умеем выращивать в лаборатории человеческие уши, пальцы, уретры, сердечные клапаны и целые мочевые пузыри.

Следующая фундаментальная задача, над которой будет работать Атала, – это выращивание одного из самых сложных органов в человеческом организме: почки. Около 80 % пациентов в очереди на трансплантацию ждут именно почку.[675] В 2008 году в одних только США было совершено более 16 тысяч пересадок этого органа.[676] Здесь трупными органами и тканевыми матрицами не обойдешься: Атале и его команде уже удалось напечатать первые версии искусственного органа на 3D-принтере. Атала рассказывает:

Мы начали с обычного струйного принтера, который приспособили для послойной печати клеток – по одному слою за проход. За несколько часов мы смогли распечатать настоящую мини-почку.

Хотя для создания искусственной почки может понадобиться десятилетие работы, Атала смотрит в будущее с осторожным оптимизмом, учитывая то, что участки его распечатанной почечной ткани уже выделяют подобную урине субстанцию. Говорит доктор Дэниел Крафт:[677]

Идет ли речь о регенерации органов или восстановлении тканей, поврежденных старением, травмой или заболеванием, это быстро развивающееся направление окажет воздействие практически на любую клиническую область. Недавнее изобретение индуцированных полипотентных стволовых клеток,[678] которые могут быть созданы путем перепрограммирования клеток кожи пациента, открывает нам свободный доступ к этой мощной технологии. А с предстоящим слиянием технологий стволовых клеток, инженерии тканей и 3D-печати мы вскоре будем иметь чрезвычайно мощный инструментарий, который позволит нам достичь изобилия в области здравоохранения.

Четыре «П»

Многие согласны с тем, что стволовые клетки вскоре дадут нам возможность восстанавливать и заменять отказавшие органы. Но если медицина четырех «П» (4P medicine) также выполнит свои задачи, то, возможно, положение в области здравоохранения уже никогда не будет столь отчаянным. Медицина четырех «П»[679] – это медицина предсказательная, персонифицированная, предупредительная и партисипаторная (predictive, personalized, preventative, participatory), и именно по этому пути развивается современное здравоохранение. Соедините дешевое, ультрабыстрое, подходящее для медицинского применения секвенирование генома с огромной вычислительной мощностью – и мы начнем приближаться к двум из этих четырех категорий: предсказательности и персонифицированности.

За последнее десятилетие стоимость секвенирования снизилась со 100 миллионов долларов (которые были потрачены на историческую расшифровку генома Крейгом Вентером в 2001 году) до ожидаемой в ближайшее время тысячи долларов при той же степени точности. Такие компании, как Illumnia, Life Technologies и Halcyon Molecular, борются за рынок секвенирования потенциальным объемом в триллион долларов.[680] Вскоре мы сможем секвенировать геном каждого новорожденного, и генетический профиль станет стандартной частью медицинской карточки пациента.[681] Раковые пациенты смогут получить генетический анализ своих опухолей, и результаты этого анализа смогут быть сопоставлены с глобальной базой коррелирующих данных. Если все будет сделано правильно, эта схема будет генерировать мириады полезных прогнозов и полностью изменит медицину – превратит ее из пассивной технологии, использующей обобщенный, неспецифичный подход, в технологию предиктивную и персонифицированную. Если коротко, то каждый из нас будет знать, какие болезни нам сулят наши гены, что делать, чтобы предотвратить их развитие, и, если мы все-таки заболеем, какие лекарства будут наиболее эффективными для нашего уникального генетического набора.

Но стремительное секвенирование ДНК – это лишь начало сегодняшнего биотехнического ренессанса. Мы учимся также разгадывать молекулярную основу заболевания и берем под контроль экспрессию генов нашего тела; эти два направления вместе могут открыть эру персонифицированной и превентивной медицины. Например, тут открываются возможности для борьбы с явлением, которое ВОЗ сегодня признает пандемией: с ожирением.[682] Генетический «виновник» этого заболевания[683] – ген инсулинового рецептора жира, который «велит» нашему телу изо всех сил удерживать каждую потребленную калорию. За много тысяч лет до изобретения «Макдональдса» это был полезный ген: ранние гоминиды никогда не могли быть уверены в будущем – даже в том, когда случится в следующий раз поесть. Но для нашей «нации фастфуда» этот генетический принцип стал смертным приговором. Однако новая технология, которая называется РНК-интерференцией, выключает определенные гены, блокируя информационную РНК, которую они производят. Когда гарвардские исследователи использовали РНК-интерференцию,[684] чтобы отключить инсулиновый рецептор жира у мышей, те продолжали потреблять много калорий – но не жирели и оставались здоровыми. Мало того, они к тому же жили на 20 % дольше, получив то же преимущество, что дает ограничение в калориях, – и без всяких болезненных экстремальных диет.

Партисипаторность медицины – четвертая особенность нашего будущего здравоохранения. Благодаря мощным технологиям каждый из нас становится как бы генеральным директором своего собственного здоровья. Мобильный телефон превращается в центр управления полетами, где вся информация о нашем организме в режиме реального времени собирается, демонстрируется и анализируется, давая каждому из нас возможность принимать важные решения относительного своего здоровья каждый день, в каждый момент времени. Компании, занимающиеся персональной геномикой, такие как 23andMe и Navigenics,[685] уже сейчас позволяют пользователям лучше понять собственную генетическую характеристику и ее влияние на здоровье. Но не менее важен эффект нашего окружения и повседневного выбора – и именно здесь в игру вступает новое поколение сенсорных технологий. Объясняет Томас Гетц,[686] выпускающий редактор журнала Wired и автор книги «Древо решений: как взять контроль над собственным здоровьем в новую эпоху персонифицированной медицины» (The Decision Tree: Taking Control of Your Health in the New Era of Personalized Medicine):

Цена, размер и энергопотребление сенсоров принципиально уменьшились за последние десятилетия. Сенсор, направлявший межконтинентальную баллистическую ракету в 1960-х годах, стоил 100 тысяч долларов и весил много килограммов. Теперь сенсор с такими же возможностями умещается на чипе и стоит меньше доллара.[687]

Благодаря этому прогрессу члены таких движений, как Quantified Self[688], гораздо более тщательно следят за своим здоровьем, отслеживая все жизненные циклы и состояния – от фаз сна до потребленных или сожженных калорий, от кровяного давления до анализа сердечного ритма в режиме реального времени.[689] Продвигаясь всё дальше по этому пути, мы скоро сможем измерять, записывать и оценивать каждый аспект нашей жизни: от химического состава крови до режима физических нагрузок; того, что мы едим, что пьем и чем дышим. Никогда уже больше незнание не станет достаточным оправданием для того, чтобы не заботиться о себе.

Эпоха изобилия в области здравоохранения

Должно быть очевидным, что область здравоохранения вступает в период взрывных изменений.[690] Однако главные движущие силы здесь – не только технологии. По мере старения поколения бэби-бумеров самые богатые из них будут тратить любые деньги на то, чтобы провести как можно больше времени качественной жизни со своими близкими. Таким образом, новые технологии неизбежно распространятся в этой области благодаря самым пожилым, богатым и мотивированным членам общества. Финансисты с Уолл-стрит, которые в 70-е годы разговаривали по мобильным телефонам размером с портфель, стали одной из причин распространения в субэкваториальной Африке наших дней сотен миллионов дешевых телефонов Nokia. И точно так же миллиарды долларов, потраченных на исследования в области медицины, а также инновации предпринимателей, описанные в этой главе, вскоре сослужат службу всем девяти будущим миллиардам населения Земли. А учитывая негибкость и даже закостенелость регулирующих процессов здравоохранения в развитых странах, есть причины верить в то, что некоторые из этих революционных технологий сначала найдут применение в менее бюрократических регионах развивающихся стран, прежде чем им дадут зеленый свет в США.

И хотя эти высокотехнологичные методы терапии, несомненно, принесут пользу развивающимся странам, суть проблем последних на самом деле в том, что там не удовлетворено большинство базовых потребностей: не хватает ни москитных сеток, ни элементарных лекарств от малярии, ни антибиотиков для борьбы с бронхитом и диареей; недостаточно распространены образовательные программы, посвященные ВИЧ и необходимости контрацепции. Во многих случаях лечение от той или иной болезни имеется, но отсутствует необходимая инфраструктура. Однако сейчас в этих странах появляются образовательные программы, доступные через мобильные телефоны,[691] и они могут помочь. Например, проект «Масилулеке»[692] в Южной Африке при помощи смс распространяет бюллетень с информацией о ВИЧ.[693] Кампания Text4Baby, запущенная корпорацией Johnson & Johnson,[694] помогла двадцати миллионам беременных женщин и молодых матерей в Китае, Индии, Мексике, Бангладеш, Южной Африке и Нигерии. Влияние в этой области могут оказать технофилантропы – такие как Билл Гейтс, ведущий войну с малярией.[695] По существу, однако, удовлетворить нужды третьего мира означает обеспечить восходящий миллиард самыми базовыми ресурсами: едой, водой, энергией и образованием, – в то же время двигаясь вперед с помощью технологических прорывов, описанных в этой главе. Если у нас это получится, мы сможем начать эру изобилия в области здравоохранения.

Глава 16

Свобода

Власть народу

Свобода, предмет этой главы, – одновременно пик нашей пирамиды и тема, дойдя до которой, наша книга становится отчасти философской. В других разделах мы исследовали, как сотрудничество людей и экспоненциальные технологии совместно смогут улучшить жизнь миллиардов на нашей планете в течение нескольких грядущих десятилетий. Но в этих главах мы говорили о материальных продуктах и услугах: о пище, воде, образовании, здравоохранении и энергии. Свобода попадает в другую категорию. Это одновременно идея и доступ к идеям. Это состояние бытия, состояние сознания и образ жизни. И кроме того, это всеобъемлющее понятие со значениями, простирающимися от права для нескольких человек собраться поболтать в кофейне до права носить автоматическое оружие на улицах города, и это означает, что свобода – также ряд понятий, выходящий за пределы проблематики этой книги.

Что же находится в пределах нашей проблематики? Это экономическая свобода, права человека, политические свободы, информационная открытость, свободные потоки информации, свобода слова и повышение ценности каждой отдельной личности. На все эти категории воздействуют трансформирующие силы, которые мы обсуждаем в этой книге, все эти свободы необходимо реализовать на пути к изобилию. Мы разберем каждую из них по отдельности.

Нехватка еды и воды, невозможность приобрести лекарства от излечимых болезней, недостаток одежды, отсутствие жилища, доступного здравоохранения, образования и туалета – все это, по словам нобелевского лауреата Амартии Сена,[696] «основные источники несвободы». Как нам стало ясно из предыдущих глав, экспоненциальные технологии уже сейчас меняют это положение вещей. Будь то уроки алгебры в Академии Хана или «Праща» Дина Кеймена, эти орудия благополучия оказывают двойной эффект, являясь также инструментами освобождения: они экономят время и деньги, улучшают качество жизни и создают благотворную обратную связь всё новых возможностей. Эта тенденция продолжится и в будущем. Каждый крошечный шаг, облегчающий доступ к чистой воде, дешевой энергии или любому другому уровню нашей пирамиды, идет на пользу этим базовым свободам, делая их непосредственным результатом прогресса. Права человека также получают пользу от продвижения экспоненциальных технологий. Кенийская платформа «Ушахиди[697]»[698] первоначально была создана, чтобы отслеживать вспышки насилия в стране, однако ее популярность повлекла спонтанный расцвет «активистской картографии» (activist mapping). Эта технология, представляющая собой сочетание социального активизма, гражданской журналистики и мультимедийной картографии, использует для сбора информации краудсорсинг и теперь применяется по всему миру в борьбе за гражданские права. Активистская картография защищает сексуальные меньшинства в Намибии,[699] этнические меньшинства в Кении и потенциальных жертв армейского насилия в Колумбии.[700] Такие сайты, как World Is Witness, документируют истории о геноциде,[701] а проекты, подобные WikiLeaks, оповещают мир о всевозможных нарушениях прав человека.[702]

Кроме того, WikiLeaks – это пример того, как информационные и коммуникационные технологии (ИКТ) способствуют политической свободе и большей информационной открытости. Но это не единственный пример. В 2009 год сайт «Ушахиди» был модифицирован таким образом, чтобы позволить гражданам Мексики самостоятельно контролировать выборы в стране.[703] Тем временем нигерийский активистский проект Enough Is Enough,[704] получивший грант в 130 тысяч долларов от телекоммуникационной компании Omidyar Network, использует Twitter, Facebook и местные социальные сети, чтобы создать внепартийный универсальный интернет-портал, который сможет помочь в регистрации избирателей, поиске информации о кандидатах и отслеживании хода выборов.

Вполне возможно, что самое большое влияние ИКТ оказывают в точке, где пересекаются информационная открытость и социально-политическая свобода. До наступления эпохи интернета какому-нибудь застенчивому гею в Пакистане приходилось очень нелегко. В наше время, хотя его жизнь все равно не назовешь простой, он по крайней мере в два клика мышью может получить совет и поддержку от нескольких миллионов человек, находящихся в подобной ситуации.

Очевидно, что больше всего этот свободный поток информации обязан распространению мобильной связи и интернета. Как уже говорилось выше, у бóльшей части человечества – даже у тех, кто живет в беднейших из развивающихся стран, – мобильная связь теперь лучше, чем у президента США 25 лет назад. И если эти люди подключены к интернету – значит, они имеют доступ к большему объему знаний, чем президент имел пятнадцать лет назад. Свободный информационный поток стал так важен для всех нас, что в 2011 году Организация Объединенных Наций причислила доступ в интернет к основополагающим правам человека.

Свобода слова и самовыражения также нашла много союзников в информационную эпоху. Председатель совета директоров Google[705]Эрик Шмидт говорит:[706]

Взгляните на это следующим образом: мы перешли от иерархической структуры передачи сообщений, когда люди получали информацию от того или иного вещателя – и эта информация обычно была укоренена в местном контексте, – к структуре, когда каждый человек сам себе организатор, вещатель, блогер и коммуникатор.

Конечно, еще существуют сложные проблемы, связанные с цензурой (для начала – так называемый «великий китайский файрвол»[707]), но факт остается фактом: никогда прежде обычный гражданин не имел ни возможности быть услышанным, ни доступа к глобальной аудитории. И этот доступ гарантирован, как сказал недавно изданию Christian Science Monitor Бен Скотт, советник по инновациям Хиллари Клинтон в бытность ее госсекретарем США:[708]

Интернет имеет свойство смещать центр власти от централизованных институтов к множеству лидеров, представляющих различные сообщества. Правительства, которые хотят ввести интернет-цензуру, сражаются против самой природы технологий.

Но больше всего нарастающая волна изобилия повлияет на ценность каждой отдельной личности и право последней на личностный рост и на участие во власти. Это изменение настолько важно и его последствия настолько обширны, что мы посвятим несколько следующих разделов этой главы более пристальному его изучению.

Миллион голосов

В 2004 году оксфордский студент-дипломник Джаред Коэн решил,[709] что ему хочется в Иран. Учитывая, что отношение Ирана к США отчасти объясняется тем, что Америка поддерживает Израиль, американский еврей Коэн не думал, что у него есть шансы получить визу. Друзья не советовали ему даже пытаться. Специалисты говорили, что он только теряет время. Однако спустя четыре месяца и шестнадцать визитов в иранское посольство в Лондоне он получил разрешение отправиться в страну, которую позже описал в книге «Дети джихада: путешествия молодого американца среди молодежи Ближнего Востока» (Children of Jihad: A Young American’s Travels Among the Youth of the Middle East).

Коэн хотел в Иран, чтобы углубить свое понимание международных отношений. Он хотел взять интервью у лидеров оппозиции, представителей правительства и различных реформаторов – однако успел побеседовать лишь с вице-президентом Ирана и несколькими оппозиционерами, как к нему в отель заявились среди ночи офицеры Революционной гвардии, нашли список людей, у которых он хотел бы взять интервью, и запретили ему с ними встречаться. Однако, вместо того чтобы вернуться побежденным в Англию, Коэн решил поездить по Ирану и попробовать завести здесь друзей. В результате он подружился с множеством людей – в основном с молодежью. Две трети населения Ирана[710] моложе тридцати лет. Коэн назвал их «настоящей оппозицией»: это мощное, не слишком религиозное молодежное движение, жадно тянущееся к западной культуре и задыхающееся в условиях правящего режима. Также он обнаружил, что расцвету движения способствуют современные технологии: этот вывод окончательно у него оформился на оживленном перекрестке в центре Шираза, где он обнаружил кучку подростков и молодежи чуть за двадцать, которые стояли, оперевшись спиной на стену, и таращились в экраны своих мобильных телефонов.

Он спросил одного мальчика, что они делают, и тот ответил, что все приходят в это место, чтобы через Bluetooth подключиться к интернету.

«Разве это не опасно? – спросил Коэн. – Вы делаете это совершенно открыто. Вы не боитесь, что вас могут поймать?»

Мальчик покачал головой. «Никто из тех, кому старше тридцати, не знает, что такое Bluetooth».

Именно в этот момент Коэн понял: цифровые технологии провели водораздел между поколениями, и это открыло окно возможностей. В странах, где о свободе слова можно было только мечтать, люди с базовыми технологическими навыками внезапно получили доступ к частной коммуникационной сети. Учитывая то, что люди моложе тридцати составляют большинство в мусульманском мире, Коэн подумал, что технологии могут помочь им сформировать идентичность, не основанную на радикальном насилии.

Эти идеи нашли понимание в Госдепартаменте США. Когда Коэну было двадцать четыре года, тогдашний госсекретарь Кондолиза Райс пригласила его на работу, и он стал самым молодым членом ее отдела политического планирования. Спустя несколько лет Коэн все еще работал в этом отделе, когда в Госдепартамент начали поступать странные доклады о массовых протестах против FARC.[711] FARC, или Революционные вооруженные силы Колумбии – это основанная сорок лет назад марксистско-ленинская повстанческая группа, которая давно уже обеспечивала свое существование терроризмом, торговлей оружием и наркотиками, а также похищениями с целью получения выкупа. Члены этой группы взрывали мосты и самолеты, устраивали массовые перестрелки в городах. В 1999–2007 годах FARC контролировала 40 % территории Колумбии.[712] Захват заложников стал настолько массовым явлением,[713] что к началу 2008 года FARC удерживала семьсот человек, включая кандидата в президенты страны Ингрид Бетанкур, похищенную еще во время президентской кампании 2002 года. Но совершенно внезапно 5 февраля 2008 года в городах по всему миру на улицы вышли двенадцать миллионов человек – и все они протестовали против повстанцев и требовали освободить заложников.

В Госдепе никто не понял, что происходит. Протестующие появились спонтанно, и, казалось, у них не было лидера. Однако было такое ощущение, что это мероприятие каким-то образом координируется через интернет. Коэна как самого молодого сотрудника и человека, который, как предполагалось, разбирается в технологиях, попросили проанализировать ситуацию. Пытаясь выяснить, что происходит, он обнаружил, что ответственность за происходящее, по всей вероятности, несет колумбийский компьютерный инженер по имени Оскар Моралес.[714] «И я просто позвонил этому парню, – вспоминает Коэн, – и сказал: „Привет! Как дела! Не мог бы рассказать, как ты это сделал?“»

Так что же сделал Моралес, чтобы вывести миллионы людей на улицы в стране, где в течение десятилетий всякий, кто выступал против FARC, оказывался либо заложником, либо покойником? Он создал группу в Facebook и назвал ее «Миллион голосов против FARC». На странице группы он написал большими буквами четыре простых призыва: «БОЛЬШЕ НИКАКИХ ПОХИЩЕНИЙ, НИКАКОЙ ЛЖИ, НИКАКИХ СМЕРТЕЙ, НИКАКОЙ FARC».

«В тот момент мне было все равно – пусть бы ко мне присоединилось всего пять человек, – сказал Моралес. – Всё, что я хотел, – это встать во весь рост и создать прецедент: мы, молодые люди, больше не намерены терпеть террор и похищения».

Моралес закончил возиться со страницей около трех утра 4 января 2008 года и завалился спать. Когда он спустя двенадцать часов снова зашел на Facebook, в группе было уже 1500 участников. Еще через день их стало четыре тысячи. На третий день – восемь. Затем рост пошел по экспоненте. В конце первой недели группа насчитывала 100 тысяч участников. Примерно в это же время Моралес и его друзья решили, что настало время выбраться за пределы виртуального мира в реальный.

Всего месяц спустя с помощью 400 тысяч добровольцев «Миллион голосов» мобилизовал около 12 миллионов людей в двухстах городах сорока стран, причем на улицы одной только Боготы вышло полтора миллиона.[715] Эти протесты освещались настолько широко, что новости проникли глубоко на территорию FARC, куда они обычно не доходили. «Когда боевики FARC услышали, сколько народу против них выступает, – говорит Коэн, – они осознали, что в войне наступил перелом. В результате началась огромная волна демилитаризации».

Коэн был заворожен этой историей. Он полетел в Колумбию, чтобы встретиться с Моралесом. Больше всего его удивила структура организации:

Все, что я видел, было похоже на неправительственную гуманитарную организацию, но это не была НГО – это был интернет. Вместо работников здесь были подписчики, вместо оплачиваемых сотрудников – волонтеры. Однако же этот парень и его друзья на Facebook поспособствовали крушению FARC!

Для Коэна, да и всего Госдепартамента, это был в какой-то степени переломный момент: «Впервые мы осознали важность социальных платформ вроде Facebook и влияния, которое они могут иметь на молодежь». Именно в это время Коэн решил, что технологии должны стать фундаментальной частью внешней политики США. В администрации Обамы он обнаружил активных союзников. Госсекретарь Клинтон[716] сделала стратегическое использование технологий, которые она назвала «искусством управления государством XXI века»[717], одним из важнейших своих приоритетов:

Мы обнаруживаем себя в таком моменте человеческой истории, когда у нас есть возможность создать совершенно новые, инновационные формы дипломатии. И использовать эти формы, чтобы помочь каждому отдельному человеку в его развитии.

Коэна все больше заботила расширяющаяся пропасть между развивающимися странами и их локальными проблемами – и людьми, которые создавали высокотехнологичные инструменты XXI века. Как представитель Госдепартамента, он начал приглашать представителей высокотехнологичных компаний в официальные поездки в страны Ближнего Востока, прежде всего в Ирак. Среди таких приглашенных был и основатель Twitter Джек Дорси. Спустя полгода после его поездки, когда улицы Тегерана заполнились протестующими против фальсификаций на иранских выборах, а правительство перекрыло все традиционные способы коммуникации, Коэн позвонил Дорси и попросил его отложить профилактику сайта Twitter, которая была назначена на этот день.[718] Остальное, как говорится, история.

Twitter, конечно же, вскоре стал единственным каналом связи иранцев с внешним миром, и, хотя Twitter-революция не свергла иранское правительство, она – в комбинации с усилиями Моралеса и другими активистскими кампаниями, разворачивающимися в интернете, – вымостила дорогу к тому, что вскоре получило название Арабской весны (позже мы еще поговорим об этом подробнее). Коэн вспоминает:

Это не было придумано специально. Технологию Bluetooth изобрели для того, чтобы вы могли разговаривать по телефону за рулем. Никто из создателей этой технологии не предполагал, что этот способ передачи информации будет использован для того, чтобы бороться с репрессивным режимом. Но смысл основных событий последних нескольких лет предельно ясен: современные информационные и коммуникационные технологии – это лучшие инструменты для улучшения положения каждого отдельного человека из всех, что мы когда-либо видели.

Биты, а не бомбы

В 2009 году, когда Эрик Шмидт все еще был генеральным директором Google (до того как он стал председателем совета директоров), он по просьбе Госдепартамента отправился с Коэном в Ирак. Во время этой поездки Шмидт и Коэн подружились. Они много разговаривали о реконструкции Ирака и о том, как технологии должны были бы уже давно сыграть роль в этом процессе. Во времена диктатуры Саддама Хусейна в Ираке не было структуры мобильной связи. США потратили более 800 миллиардов долларов на смену режима, но, как говорит Шмидт, «вместо этого нам следовало проложить оптиковолоконный кабель и построить беспроводную инфраструктуру, чтобы улучшить положение иракских граждан».