Помоги проекту - поделись книгой:
В статье отмечалось, что Фишер и ее коллега исследовали мозг влюбленных и что «страсть питают андрогены и эстрогены. Привязанность регулируется окситоцином и вазопрессином. А влечением, по их словам, управляют высокие уровни допамина и норэпинефрина, а также низкие уровни серотонина».
О'Коннор закончил свою статью предостережением, которое, на мой взгляд, необходимо в той или иной форме почти во всех материалах о биологии поведения: «Каждый человек уникален, — говорит доктор Фишер. — Некоторые так привязаны к кому-то, что для них это ничего не изменит. Но люди должны знать, что эти лекарства притупляют эмоции, в том числе и положительные, которые составляют основу романтической любви».
Напоминание о том, что в конечном счете биология поведения изучает личности, подводит нас к некоторым важным этическим моментам, о которых не стоит забывать. К сожалению, ученые иногда злоупотребляют своим авторитетом, чтобы поощрять расистское, сексистское или другое дискриминирующее поведение, — а журналисты безропотно за ними следуют.
Вот материал
ГЕНИИ И ЕВГЕНИКА
Знаменитые люди сотрудничают, чтобы улучшить человечество
ТРЕБУЮТСЯ ФЕДЕРАЛЬНЫЕ ЗАКОНЫ
Доктор Дэвенпорт, биолог из Нью-Йорка, заявляет, что сегрегация в рамках страны и устранение дефективных приведут к совершенным мужчинам и женщинам — миссис
Харримен оказывает проекту финансовую поддержку.
Этот материал 1915 г. посвящен плану по массовой стерилизации «дефективных» людей, а председателем комитета разработчиков был Александр Белл. В следующие несколько десятилетий подобные взгляды были очень распространены в Америке. Пресса была тут как тут, заверяя читателей, что евгеника — утверждающая, что человечество можно разводить, как скот или злаки, избавляясь от слабых и давая возможность размножаться сильным — основана на науке. Профессора из Гарварда, Йеля, Принстона, Калифорнийского технологического института и других ведущих университетов были на передовой движения за евгенику. Они получали финансирование на свои исследования от фондов Рокфеллера и Карнеги, а их статьи публиковали Американская ассоциация содействию развития науки и ведущие журналы.
Гитлер и другие нацистские вожди не скрывали, что программы принудительной стерилизации сотен тысяч немцев в 1930-х гг. напрямую основывались на американских законах, отмечает историк Штефан Кюль. Посетив Германию в 1934 г., калифорнийский специалист по евгенике Чарльз Гете написал своему коллеге Юджину Госни: «Вам будет интересно узнать, что ваша работа сыграла большую роль в формировании мнений группы интеллектуалов, которые стоят за Гитлером в этой эпохальной программе [стерилизации]. Всюду я чувствовал, что на их взгляды очень повлияла американская мысль…»
Большинство ученых (и журналистов) после Второй мировой войны отказалось от поддержки стерилизации для целей евгеники. Но не все.
«Опасность кроется в группе идиотов, где есть физически привлекательные индивиды с IQ ниже, чем показания термометра в январе, — писал журналист Честер Дэвис в большом материале на целую полосу воскресного выпуска газеты
Выход книги «Колоколообразная кривая» (The Bell Curve) в 1994 г. показал, что расизм в академической среде еще жив, и, хотя сегодня таких взглядов придерживается меньшинство, другие события показывают, что журналистам нужно еще осторожнее освещать революцию в генетике.
«Этические проблемы, которые затрагивает евгеника, почти наверняка присутствуют и в нынешних генетических исследованиях, они останутся и в будущем», — предупреждает Стив Селден, историк из Университета штата Мэриленд. «У них не было технологий, необходимых, чтобы добиться их целей, — сказал Селден о сторонниках евгенического движения начала XX в. — У нас эти технологии есть».
Ему вторит гарвардский биолог Эдвард Уилсон — в своей книге «Непротиворечивость» (Consilience, 1998) он пишет, что в следующие 50 лет человечество, скорее всего, «подобно богам, получит власть над своей судьбой». Это будущее, по его словам, «поставит самые глубокие интеллектуальные и этические дилеммы в нашей истории».
Нам как журналистам придется уделять внимание не только науке и технологиям, которые стоят за этой фантастической генетической революцией, но и человеческим судьбам и этике.
28. Генетика человека
Антонио Регаладо — научный корреспондент
В наши дни генетические исследования движутся быстрее, чем нематода при прикосновении раскаленной платиновой иглы. Каждую неделю научные журналы сообщают о множестве новых открытий генов у мышей, червей и людей. Как научному журналисту все это осветить?
Конечно, дело это безнадежное. Так что я стараюсь никогда не забывать, что часто лучшие возможности для материалов кроются не в самих открытиях, а в научных инструментах, которые за ними стоят. Примеры тем для таких «инструментальных историй» — ДНК-чипы, протеомика и новые технологии визуализации вроде зеленого флуоресцентного белка (GFP), который заставляет рыбок данио рерио и других лабораторных животных светиться.
Работая с технологиями, которые используют в биологических исследованиях, я вывел для себя отлично работающее правило. Конечно, не все истории можно вписать в одни и те же рамки, а лучшие тексты и вовсе их разрушают. Но важно знать, откуда обычно берется технологическая история и как ее писать.
Мне нравится представлять биологию как большую луковицу, которую быстро очищают. Десятки тысяч биологов каждый день снимают с нее чешуйки, раскрывая, как работают механизмы жизни. Но я никогда не видел особого смысла в изучении каждого кусочка луковой шелухи на предмет его новостного потенциала. (Некоторые мои знакомые редакторы скептически называют очередные известия о гене сердечного приступа или шизофрении новостями о «гене недели».) Иногда лучше сосредоточиться на новых техниках и способах очищать луковицу.
Такие «инструментальные» истории — крупный формат, который может быть привязан к новостной повестке, но тренды обычно «живут» дольше. Они переживают множество новостных циклов, и в конечном счете почти каждое СМИ в медийной пищевой цепи осветит самые крупные из них. От вас зависит, когда ловить эту волну. Некоторые журналисты делают упор на первенство, другие предпочитают смотреть, как разворачивается история, и написать о ней в подходящий для их аудитории момент.
В любом случае рассказ, как новая технология меняет биологические исследования, — это отличный способ показать читателям, да и самому увидеть, как на самом деле работает наука. От мощных секвенаторов до клонирования и последних новшеств в области биомедицинской визуализации — зачастую именно новые технологии определяют, какие исследования проводятся, и влияют на планы организаций вроде Национальных институтов здоровья, финансирующих научные исследования.
К примеру, знаете ли вы, что в 1980-х гг. группа ученых предложила амбициозный проект под названием «Проект белков человека», в рамках которого собиралась описать все наши белки? Он так и не был реализован. Вместо этого NIH поддержал «Геном человека» по одной важной причине: белки изучать было трудно, а вот гены — значительно проще. Инструменты диктуют направление развития науки. Секвенирование генома — пожалуй, лучший пример этого феномена. Технология достигла точки, в которой лаборатории, полные жужжащих машин, поставляют нам данные 24 часа в сутки.
Технология секвенирования породила геномную отрасль. Она изменила науку и наши представления о том, как писать о генетике. Настоящий сюжет не в том, что ученые нашли какой-то ген — теперь они находят их пачками. Сюжет в том, как они его нашли.
Машины или подробности того, как работает какая-то технология, читателям не очень интересны. Лишние детали тексту только мешают — стоит поискать другой способ рассказать вашу историю. К счастью, за всеми этими изобретениями всегда стоят люди, зачастую крайне интересные. Вспомните о Кэри Муллисе, странноватом серфере, который изобрел полимеразную цепную реакцию (ПЦР). Или, например, о Крейге Вентере, биологе-бизнесмене, который основал компанию Celera Genomics, секвенировавшую геном человека.
Острый язык Вентера и бестактное поведение помогли превратить проект расшифровки генома человека в гонку между государственными и частными структурами, в которой амбиции и зависть, всегда сопутствующие науке, вышли на первый план. Хотя журналисты в основном сосредоточили внимание на этом состязании и личности Вентера, за работой Celera стояло технологическое нововведение — новый аппарат с 96 тонкими стеклянными капиллярами, который мог секвенировать гораздо быстрее. В статье для журнала
Когда чуть меньше 10 лет назад стартовал проект «Геном человека», сторонники сравнивали его с Манхэттенским проектом или с полетами на Луну — проект такой сложности и масштаба могло реализовать только государство с его финансовыми и аппаратными ресурсами…
Дальше в статье описывался шок, который ученые из государственных учреждений испытали при появлении Celera и других похожих проектов, которые не только привнесли в процесс «идею прибыли», но и «нашли способы ускорить процесс расшифровки». Новый инструмент мог очистить «луковицу» генома человека в рекордно короткие сроки.
Просматривая статьи за тот период, примерно с 1998 по 2001 г., я нахожу лишь немного текстов, в которых попадается слово «капилляр». Еще меньше текстов, где упоминается соперничество между Perkin-Elmer Corp (компанией, которая финансировала работу Celera и заработала сотни миллионов долларов, когда курс акций последней резко вырос) и Amersham-Pharmacia Biotech в гонке за создание новых инструментов. Почти ни в одной статье не сказано, что единственная причина, почему государственный проект не отставал от частных, в том, что эти ученые тоже приобрели продвинутые секвенаторы.
Думаю, некоторые важные аспекты этой превосходной истории мы упустили. Но журналисты по понятным причинам сосредоточились на жесткой конкуренции за право первым расшифровать человеческий геном и на выходках Вентера. В иерархии журналистских клише история об инструменте все еще находится ниже «гонки» и «безумного гения».
Бизнес-журналы, которые получают информацию от венчурных инвесторов, чьи вложения готовы к выходу в свет, часто первыми замечают новые технологические тренды в биологии. Например, журналист Дэвид Стипп в 1997 г., задолго до того, как о них стали писать мэйнстримовые издания, поместил ДНК-чипы на обложку журнала
Аналогия Стиппа между компьютерной революцией и ДНК-микрочипами была эффектной и хорошо оформленной. Он торопился рассказать читателям, что новая технология вот-вот изменит биологию фундаментальным образом, который тем не менее был им понятен:
Биочипы, которые изменят мир, официально называются ДНК-микрочипами и поразительно похожи на чипы, с которых началась информационная эпоха. Но вместо транзисторов внутри них плотная сеть молекулярных «пинцетов», захватывающих ДНК. Они дают исследователям возможность анализировать тысячи генов одновременно — по сути, очень быстро прочитывать книгу жизни.
Компания Affymetrix в городе Санта-Клара, штат Калифорния, представила первый биочип всего год назад. Тем не менее поразительные возможности этой технологии уже становятся ясны. Исследователи Affymetrix используют ДНК-чипы в самых разных исследованиях — от происхождения рака до генетических мутаций, которые делают ВИЧ устойчивым к лекарствам. Исследователь рака в Affymetrix Дэвид Мэк признается: «Я так счастлив, что могу этим заниматься».
Последняя цитата понравилась мне, как только я ее прочитал. Когда вышла статья Стиппа, я писал пространные статьи о ДНК-чипах для отраслевого журнала. Эта статья помогла мне увидеть большой журналистский потенциал истории об инструменте, и в немалой степени именно благодаря ей я оказался в
Важное предостережение: некоторые журналисты чрезмерно увлекаются аналогией с компьютерным чипом. В нескольких статьях (даже в
Не все инструменты ученых приобретают такую известность, как ДНК-чипы, но биологи постоянно изобретают новые техники, и более важные из них обычно развиваются предсказуемым путем. Я уже несколько раз наблюдал этот феномен, так что вот вам несколько советов по поиску таких историй.
Обычно первым шагом становится публикация статьи о новом методе в научном журнале, нередко малоизвестном. Последствия открытия могут быть неочевидны, но, если новая технология работает, ее захотят испытать и другие ученые, и компании начнут занимать свои позиции на рынке. Как только появляется деловая активность, отраслевые журналы вроде
Журналистам, работающим в центральных СМИ, обязательно нужно читать отраслевую прессу. Несмотря на то что там много информации, интересной только инсайдерам отрасли, эти издания остаются отличным местом для поиска сюжетов, заслуживающих внимания более широкой аудитории. Даже рекламные объявления в
Еще один способ найти такую историю — просто спросить. В 2002 г. я брал интервью у Филипа Шарпа, лауреата Нобелевской премии, управляющего Центром исследований мозга в MIT. Я спросил его: «В чем самая крупная на сегодняшний день биологическая история?».
Он ответил, что это РНК-интерференция.
Эта история оказалась классическим сюжетом об инструменте. РНК-интерференция — это технология, которая позволяет ученым точечно отключать любой ген внутри клетки даже у живых животных. Этот новый метод уже тогда получил распространение в академической среде, и после пары звонков венчурным инвесторам мне стало ясно, что бизнес тоже подключился к этому делу. Мне приятно думать, что
Идея Ричарда Йоргенсена была довольно проста: вывести ярко-фиолетовые петунии, внедрив в клетки растения дополнительный ген, отвечающий за фиолетовый пигмент. Каково же было его удивление, когда он увидел белые цветы.
Этот неожиданный результат не подчинялся никакой генетической логике. Попав на обложку уважаемого ботанического издания, загадочные итоги работы Йоргенсена породили целую волну научных исследований. Сейчас, спустя более 10 лет, биологи начинают понимать, что пошло не так в его лаборатории, и считают эти результаты важным достижением.
Ученые, изучавшие загадку петуний, обнаружили очень важный элемент работы клетки — процесс, с помощью которого клетки растений и животных, по-видимому, подавляют активность отдельных генов. Ученые утверждают, что это открытие помогает объяснить многие загадки фундаментальных процессов жизни, и уже используют его в поисках новых лекарств. Венчурные инвесторы также ставят на то, что эта технология породит «суперлекарства», работающие как молекулярные торпеды против ВИЧ или рака. Десятки компаний и научных лабораторий уже присоединились к поискам применения новой технологии.
По версии журнала
Пчелы, жуки и биопреступники
История нового инструмента в генетических исследованиях проходит несколько стадий. Поначалу на фоне частых упоминаний в СМИ все осознают революционный потенциал технологии, которая позволяет быстрее или качественнее очищать биологическую луковицу. Затем ажиотаж спадает, чтобы вновь вернуться, когда для хорошо известной технологии придумывают новое революционное применение.
К примеру, когда проект «Геном человека» подходил к завершению, ученые стали использовать свои огромные мощности для расшифровки ДНК других организмов. Это придало истории о геномике новый поворот, теперь усилия были направлены на расшифровку генома каждого организма в экосистеме. Неизбежный сдвиг внимания сам по себе стал сюжетом, на который обратили внимание журналисты. 28 февраля 2003 г. Лори Макгинли, которая возглавляет блок медицинской журналистики в вашингтонском бюро
Естественный отбор:
После человека в очередь на расшифровку генома выстраиваются стада животных
Разработка идеальной пчелы
Текст был посвящен тому, как Национальные институты здоровья собирались «закончить большую часть своей работы над геномами человека, мыши и крысы» и по мере высвобождения секвенаторов запустили соревнование — чей геном будет расшифрован следующим. В истории упоминалось множество сторонников различных видов, в том числе Дэнни Уивер, «пчеловод в четвертом поколении», которого Лори использовала в лиде своего материала.
Это был интересный материал. Но одна из самых серьезных и значимых перемен, связанных с геномикой, — наша способность очень быстро расшифровывать геномы микробов, в том числе вирусов и бактерий. После 11 сентября 2001 г. эта возможность приобрела особую важность в связи с реагированием на биологические угрозы, как искусственные, так и естественные.
Для научных журналистов все началось с конвертов с сибирской язвой, отправленных в конгресс и редакции СМИ в октябре 2001 г. Это выглядело как идеальное преступление: убийца не оставил на конвертах отпечатков пальцев и сбил с толку следователей ФБР с помощью обманчивых деталей вроде вымышленных обратных адресов.
Но человек, отправивший эти конверты, не учел, что сегодня уже можно делать с помощью технологии секвенирования генов.
Я знал, что специалисты по микробам в Институте исследований геномики (TIGR) в Гейтерсберге, штат Мэриленд, уже пару лет работают над расшифровкой генома возбудителя сибирской язвы. Я подозревал, что расшифровка штамма, который отправил таинственный биотеррорист, станет для них приоритетом, и сделать это можно будет быстро. После нескольких звонков
Все хотели знать, совпадет ли ДНК смертельно опасной бактерии с ДНК бактерий в запасах конкретных ученых или лабораторий. Неожиданно срочные новости о расследовании стали выдавать научные репортеры
Случай с сибирской язвой открыл новую область исследования — геномную эпидемиологию. Теперь ученые могут почти мгновенно расшифровать ДНК опасного микроорганизма и получить важную информацию о том, откуда он появился. И сибирская язва стала только началом: после первой вспышки атипичной пневмонии в 2003 г. и распространения птичьего гриппа H5N1 в Азии генетическая информация стала появляться в рекордно быстрые сроки. Геном возбудителя атипичной пневмонии расшифровали за месяц, а вируса птичьего гриппа — за неделю.
Кто бы мог подумать, что уже привычные технологии секвенирования генома вновь попадут на первые полосы? Когда в апреле 2003 г. был расшифрован геном возбудителя атипичной пневмонии,
Канадские ученые на выходных объявили, что расшифровали генетический код вируса, который, вероятно, вызывает тяжелый острый респираторный синдром (атипичную пневмонию).
Секвенирование генома, которое компьютеры Агентства по раку Британской Колумбии в Ванкувере завершили в субботу в четыре утра после шести дней непрерывной работы по 24 часа в сутки, — первый шаг к разработке диагностического теста и, возможно, вакцины.
Макнил добавил в свой материал элементы истории об инструменте, упомянув, как быстро работали секвенаторы. Но самым важным моментом здесь было их практическое применение, поскольку генетический код был очень важен для понимания природы тяжелого заболевания. Сегодня сверхбыстрая расшифровка генома становится для ученых основным методом реагирования на вспышки заболеваний и, следовательно, постоянной темой для журналистов, пишущих о здравоохранении.
Но хорошие журналисты выходят за рамки реакции на новостной повод. Вот, например, подход Деборы Маккензи из журнала
При таком количестве эксклюзивов я задумался, не использует ли сама Маккензи какие-то научные инструменты. Мне представилось, как журналистка, сидя за столом в редакции, копается в базе данных GenBank Национальных институтов здоровья. Я написал ей письмо, и она ответила, что науку она оставляет для тех, кто занимается ею профессионально. «Мы — журналисты, — написала мне Маккензи. — Мы не занимаемся наукой, мы о ней пишем. Но мы достаточно хорошо в ней разбираемся, чтобы раскапывать результаты, о которых следует рассказать».
Так ли это? Учитывая скорость развития геномики и количество генетической информации в сетевых базах данных, я думаю, пройдет не так много времени, и предприимчивые журналисты начнут использовать инструменты биологии, чтобы опережать даже самих ученых.
29. Клонирование человека и стволовые клетки
Стивен Холл — автор четырех признанных критиками книг по истории науки: «Невидимые границы» (Invisible Frontiers, 1987) о рождении биотехнологии, «Карты следующего тысячелетия» (Mapping the Next Millennium, 1992) о новых формах картографии, «Столпотворение в крови» (A Commotion in the Blood,1997) об иммунной системе и раке и «Продавцы бессмертия» (Merchants of Immortality, 2003), получившей премию Национальной ассоциации научных журналистов, — об истории регенеративной медицины, в том числе научной, экономической, политической и этической сторонах исследований стволовых клеток и клонирования. Он работал редактором и автором в
Из бесчисленного множества интервью, которые я взял у ученых за эти годы, лишь однажды в ответе на вопрос я увидел нечто похожее на стриптиз. В декабре 1999 г. я оказался в изысканном зале частного Union Club в Нью-Йорке и беседовал с биологом по имени Леонард Хэйфлик. Мало известный широкой публике, Хэйфлик — один из немногих ученых, чье имя навсегда связано с одним биологическим феноменом. Это «предел Хэйфлика», который получил название в честь экспериментов, которые биолог проводил в конце 1950-х — начале 1960-х гг. Они показали, что человеческие клетки, выращиваемые в чашке Петри, будут некоторое время делиться, а потом достигают какого-то предела и делиться перестают. У этого факта есть очевидные следствия в области клеточной биологии, старения и бессмертия (in vitro), и предел Хэйфлика стал не чем иным, как семенем, из которого выросли оживленные споры в области биологии старения — споры, которые не удается разрешить уже около четырех десятилетий.
Из-за этой истории Хэйфлик внимательно следил за недавними работами по биологии старения и регенеративной медицине, что, в свою очередь, поместило его в самый центр дискуссии об исследованиях эмбриональных стволовых клеток человека и «терапевтическом клонировании». К моменту моей беседы с Хэйфликом его давний друг Майкл Уэст пытался получить человеческие эмбриональные стволовые клетки с помощью клонирования — особенно спорным способом, т. е. помещая ядра человеческих клеток в яйцеклетки… коров. Между делом я спросил Хэйфлика, что он думает об экспериментах Уэста.
Хэйфлик в ответ закатал штанину. И показал крохотную ямочку на правом колене. «Человеческие клетки, которые использует Уэст для работы с коровами, взяты вот отсюда», — сказал Хэйфлик. Мне пришлось привстать и нагнуться, чтобы разглядеть маленькое углубление на его коже. Это было поразительно: Леонард Хэйфлик, отец теории клеточного старения и один из столпов геронтологии, некоторым образом разрешил себя клонировать. Помимо очевидного вывода, что даже самый невинный вопрос может привести к удивительному ответу, ответ Хэйфлика дал мне и еще один урок: яркие персонажи могут дать сюжетную нить, нужную, чтобы оживить спорную тему.
Как и любые другие истории, научные споры и этические дилеммы лучше всего поддаются описанию через определение и драматизацию судьбоносных решений, которые принимают ваши герои. Взяв это за общий принцип работы над любым лонгридом, я всегда стараюсь набросать хронологию, понять, кто главные герои, и определить ключевые моменты в повествовании, когда один из главных героев — это может быть врач или ученый, пациент или специалист по этике — должен принять решение, как действовать, которое однозначно раскрывало бы его намерения. Момент принятия решения высвечивает спорную тему и баланс между потенциальной выгодой и личными, частными или общественными затратами. В данном случае Майкл Уэст взял на себя роль общественного, научного и этического провокатора в национальном обсуждении темы исследований на эмбриональных стволовых клетках, и у его решения заниматься экспериментами по клонированию сначала с коровьими и человеческими, а потом и только человеческими клетками будут научные, общественные, политические, этические, финансовые и личные последствия. Оно давало отличную возможность рассказать историю. Участие в ней Хэйфлика давало неожиданный бонус в виде шанса исследовать более глубокую научную историю, корпоративные интересы и личное соперничество, которые сформировали сегодняшнее обсуждение проблемы.
Споры всегда трудно освещать, особенно когда вопросы касаются не только качества научных исследований и их выводов (могут ли стволовые клетки принести медицинскую пользу?), но и сложных этических проблем. Можно ли с точки зрения этики обосновать уничтожение человеческого эмбриона ради стволовых клеток? Можно ли провести границу между репродуктивным клонированием, когда ученый надеется получить ребенка, и терапевтическим, которое призвано облегчить страдания людей?
Эти спорные темы наглядно показывают сложные переплетения политической риторики и подспудных интересов. Компании стремятся продвигать свои корпоративные интересы, и в области исследований стволовых клеток и клонирования есть хорошо известные прецеденты попыток ввести журналистов в заблуждение. Я и сам, вероятно, заблуждался — даже в готовности использовать историю про колено Хэйфлика в своем материале о Майкле Уэсте. Написав материал, который в итоге попал на обложку
И тут я расскажу о самом, вероятно, важном активе журналиста, который пишет о спорных научных темах, — критическом суждении.
Когда вы пишете на такую тему, первое, что вы должны сделать, — критически рассмотреть ее основные предпосылки. В нашем случае, например, надо понять, сможем ли мы вообще клонировать человека. С того самого момента, как в 1997 г. ученые сообщили о клонировании овечки Долли, эксперты предполагали, что клонирование человеческого ребенка «неизбежно», что сама по себе техника очень проста и это только вопрос времени. Но так ли это?
Прежде всего нужно понять, что мы будем считать успешным экспериментом на человеке. Действительно, ввести ДНК из взрослой клетки в яйцеклетку, из которой удалили хромосомы, — технически тривиальная задача, но мне представляется, такая техника должна надежно, без исключений, обеспечивать получение генетически здорового индивида, чтобы считаться безопасной и эффективной, т. е. успешной. Какова вероятность этого? Как я начал понимать, она не так уж и велика. Но я научный журналист, а не ученый, так что для меня было крайне важно развивать инструменты критического мышления.
Затем важно понять, к кому вы обращаетесь в поисках информации и хороших цитат. Как и во всех аспектах научной журналистики, работа со стволовыми клетками и клонированием требует сбалансированности интриги и привлекательности интересных героев от науки и докучной, но необходимой оценки их научной базы. Кого вы будете цитировать: в высшей степени харизматичного ученого, который занимается сомнительными исследованиями, или отличного исследователя, в каждой реплике которого куча профессиональных терминов, оговорок и ужасной грамматики? Я всегда стараюсь выбирать хорошую науку, но это означает, что вам придется еще как следует потрудиться, чтобы сделать ее понятной. А мелкие истории, на которые вы полагаетесь, должны быть не просто хорошими, но и отражающими строгие научные реалии.
Разговоры с экспертами, конечно, полезны, но гораздо полезнее слушать, как эксперты говорят друг с другом. Поэтому я люблю ходить на конференции и всегда читаю краткие отклики, опубликованные в научных журналах, где ставятся под сомнение данные или выводы опубликованной статьи.
В случае клонирования человека в том, как я отношусь к его перспективам, сыграли важную роль две конференции. В декабре 2001 г. на конференции по регенеративной медицине биолог Таня Доминко сделала весьма отрезвляющий доклад о своих безуспешных попытках клонирования приматов в Университете здравоохранения штата Орегон в Портленде. На экране одна за другой мелькали фотографии жутковатых, бесформенных и обреченных на смерть эмбрионов, а Доминко рассказывала о «фильме ужасов» — своих более чем 400 попытках клонировать обезьяну. После этой презентации никто не назвал бы клонирование человека простым или неизбежным. (Джина Колата из
Как быть с Долли и другими животными, кроме приматов, которых удалось «успешно» клонировать? Многие практики из этой области заявляют, что животные нормальные и здоровые, однако в августе 2001 г. Национальная академия наук провела семинар по клонированию в Вашингтоне, где стало понятно, что технологии пересадки ядра не только ужасно неэффективны, но и почти всегда создают у клонированного эмбриона генетические отклонения, обычно в виде геномного импринтинга. В результате почти все животные — в том числе, наверное, и Долли, у которой перед смертью в 2003 г. диагностировали преждевременный артрит — страдали генетическими дефектами, которые приводили либо к спонтанному прерыванию беременности, либо к серьезным проблемам развития.
Подспорьем, чтобы разобраться в подобных утверждениях, может стать опыт. Для одной из своих ранних книг об иммунотерапии рака, «Столпотворение в крови», я наблюдал за экспериментами, в которых проводились испытания потенциальных лекарств от рака на мышах, и я обратил внимание, что ученые часто говорили, что животные, получившие эти крайне токсичные препараты, «абсолютно нормальны» или что-то в этом духе. При испытаниях на людях эти лекарства часто вызывали серьезные побочные эффекты. Так что я придумал одно остроумное правило для работы с экспериментами на животных: пока мы не можем спросить у мыши или другого животного, как оно себя чувствует, ненаучно делать вывод, что с ним все хорошо. Мне кажется, это хорошее правило для всех экспериментов на животных, в том числе и для клонирования.
Такое внимание к научной стороне этического спора не случайно. Как я отмечал в своей книге об исследованиях стволовых клеток, «Продавцы бессмертия», если признать, что для работы со стволовыми клетками и клонирования этика слишком важна, чтобы оставлять ее на усмотрение ученых, то верно и то, что наука слишком важна, чтобы отдавать ее на откуп биоэтикам, политикам и экспертам в других областях. В любом спорном вопросе, где замешана наука, прежде чем давать слово сторонам спора, нужно разобраться с научной проблематикой.
Спор, само собой, порождают разногласия, и нужно выслушать мнение каждой стороны. Крайне важно передать, в чем суть спора, но не менее важно и не стать просто площадкой для недостойной риторики. Отсюда еще одно, несколько еретическое, наблюдение: сбалансированное освещение спора зачастую не так важно, как кажется.
В ходе общественных обсуждений, предшествовавших решению по стволовым клеткам, которое в августе 2001 г. принял президент США Джордж Буш, прошло и как бы научное обсуждение относительных плюсов от исследований эмбриональных стволовых клеток (для получения которых эмбрион необходимо уничтожить) по сравнению со стволовыми клетками взрослого организма (где этого не требуется). Научный аргумент состоял в том, что, если взрослые стволовые клетки действительно такие гибкие, как утверждали некоторые эксперты, нет никакой необходимости получать эмбриональные клетки этически неоднозначным путем. Проблема с этими «дебатами», на мой взгляд, состояла в том, что почти никто из ученых, в том числе и биологов, работающих со взрослыми стволовыми клетками, не придерживался такой точки зрения. Большинство ученых считало, что пока еще слишком рано выбирать какой-то один подход. Мне очень трудно было найти известного ученого, который не считал бы, что нужно активно изучать и взрослые, и эмбриональные стволовые клетки.
Так откуда же возникло представление, что мнения ученых расходятся по этому столь важному вопросу? В прессе, телепрограммах и на слушаниях в конгрессе постоянно попадался молодой человек по имени Дэвид Прентис, который на собственном сайте называл себя экспертом по исследованию стволовых клеток и советником сенатора Сэма Браунбека, вероятно, главного оппонента исследований на эмбриональных стволовых клетках и клонирования в конгрессе. Оказалось, что Прентис, на тот момент биолог в Университете штата Индиана, чьи взгляды напоминали лозунги консервативных движений против абортов, не имел никакого практического опыта работы со стволовыми клетками. У него не было ни одной публикации по этой теме в рецензируемых журналах, и в интервью он даже признался мне, что его заявка на грант Национальных институтов здоровья для исследований в этой области не прошла отбор. Он неоднократно упоминал старые исследования по пересадке костного мозга как свидетельство того, что стволовые клетки взрослого организма уже слишком развитые, чтобы исключить потребность в эмбриональных стволовых клетках.
Биоэтик Томас Мюррей, президент нью-йоркского Центра Гастингса, проницательно заметил, что один из механизмов современных политических войн вокруг науки — создание иллюзии разногласий в научном сообществе. «Следуя примеру табачной отрасли, пролайферы поняли, что не обязательно, чтобы на вашей стороне было много ученых», — писал Мюррей в эссе 2001 г.
Десятилетиями лоббисты табачных компаний использовали нескольких ученых, готовых выражать сомнения в тех или иных научных свидетельствах о связи курения с болезнями и смертью… Противники исследований на эмбриональных стволовых клетках надеялись, что им удастся произвести впечатление на политиков и повлиять на журналистов с помощью всего одного ученого, чья отличающаяся точка зрения способна создать ощущение «баланса», подобно тому, как табачные компании на слушаниях, а иногда и в научной литературе использовали своих немногочисленных союзников в научной сфере.
Так что, как ни странно, попытки сбалансированного и справедливого освещения вопроса без необходимого анализа и контекста могут парадоксальным образом вводить в заблуждение и приносить вред.
Это произошло с освещением семинара по клонированию, который в августе 2001 г. провела Национальная академия наук. Из благородных побуждений добиться баланса многие журналисты, освещавшие эту встречу, как мне представляется, слишком мягко отнеслись к нескольким исследователям, заявившим о намерении клонировать людей, несмотря на возражения других ученых и всего общества. Этих исследователей — итальянского эксперта по ЭКО Северино Антинори, «эксперта по сперме» из Кентукки Пэйнза Завоса и Бриджитт Буасселье, директора по науке Clonaid — компании по клонированию, связанной с культом раэлитов, справедливо называли «отщепенцами» и «диссидентами». Однако такие характеристики даже в переносном смысле описывают образ мыслей, а не уровень компетентности. Общество, в том числе и представители конгресса и Белого дома, вне всяких сомнений, прочли заметки об этом семинаре и здраво заключили, что «диссиденты» клонирования достигнут успеха, если им немедленно не помешать законодательными санкциями или иными методами. Истинную же суть этого семинара мало кто озвучил: имеющиеся у нас данные показывают, что им не удалось бы достичь успеха по научным причинам, и эти данные в последние несколько лет стали лишь еще более убедительны.
Я согласен, что стандартный объем газетной заметки обычно не позволяет сколько-нибудь детально описать технические препятствия на пути к клонированию человека. Но и сам по себе объем материала в обсуждении многих научных конфликтов становится частью проблемы: краткость и сбалансированность, как ни странно, могут создать ложное впечатление возможности. Этот сценарий развития событий достиг печального и неприглядного пика в декабре 2002 г., когда раэлиты объявили, что клонировали девочку по имени Ив. Все газеты страны сочли нужным написать об этом заявлении, которое сейчас уже считается фальшивкой. Если бы во всем этом споре науке уделялось больше внимания и если бы редакторы лучше разбирались в научных данных или хотя бы больше доверяли журналистам, которые в них разбираются, мне кажется, никто, кроме таблоида
С объемом заметки связано мое последнее предпочтение: от объема вашего материала зависит, насколько глубокий контекст и детали вы сможете в нем дать. В коротких статьях о стволовых клетках и проблеме клонирования приходится использовать что-то вроде политической скорописи, чтобы передать разницу в позициях сторон: скажем, частое преувеличение потенциальных выгод или пламенные описания вреда, которые так любят пролайферы. Эти заготовленные, «консервированные» характеристики часто выглядят карикатурными. В более крупном журнальном формате я мог рассказать о ранней истории спора об исследованиях на эмбрионах в США, преподнося информацию в лучшем историческом контексте. В книге у меня было еще больше свободы для подробных описаний битв пролайферов и ученых, заинтересованных в исследованиях на человеческих эмбрионах, в 1970-х гг. и того, как это напрямую связано со спорами о стволовых клетках и клонировании. Весь этот исторический контекст предвосхищает нынешние проблемы. Благодаря ему можно увидеть, что то, что мы, судя по газетам, считаем научными спорами сегодняшнего дня, на самом деле совсем не ново.
Часть пятая
ОСВЕЩЕНИЕ ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУК
В прекрасном эссе о текстах о природе — а такие тексты по определению должны быть прекрасными — Маккей Дженкинс в главе 33 так пишет о своем стиле: «Это воображение, перспектива или „взгляд на вещи“… Хитрость в том, чтобы изучить пространство между тем, что мы видим, и тем, что можем себе представить».
Если это звучит слегка напыщенно, что ж, именно так относятся к своей работе многие профильные журналисты. Похвалив в предисловии к четвертой главе журналиста-универсала, здесь я хочу признать значение научных журналистов, которые работают с конкретными областями мира науки и расширяют наши представления об этих областях.
Всякий, кто когда-нибудь работал научным корреспондентом в газете, знает: наука — самая широкая из всех профильных специализаций. Репортеры административных новостей пишут о делах мэрии, журналисты, специализирующиеся на образовании, — о школах и школьных советах, а вот научный репортер сегодня может писать об астероидах, завтра — о разработке вакцины от ВИЧ, послезавтра — о сонарах. Это вселенная без границ.
Другими словами, специализация на научной журналистике как таковой редко бывает скучной и узкой. Научные журналисты-универсалы по праву гордятся своей работой по причинам, которые я привела во введении к четвертой главе, а еще потому, что, чтобы угнаться за постоянно меняющимся ландшафтом науки, нужны настоящий талант и мастерство. В пятой части книги этому есть отличный пример, когда Гленнда Чуи из
Но журналистская специализация примечательна другими своими аспектами. Профильные журналисты тоньше знают конкретную тематику и обладают базой первоклассных источников, которые знают и уважают их работу. Они учатся быстро отличать инновационные исследования от старых отработанных идей. Часто им дают больше места, чтобы рассказать об ученом, тенденции или просто интересном исследовании. В результате профильные журналисты получают важное для карьеры преимущество — национальную известность в своей теме.
Некоторые журналисты, в том числе и я, двигаются в этом направлении медленно. Мне понадобилось 10 лет работы научным корреспондентом широкого профиля, чтобы решить, что я хочу сузить свой фокус и что сюжеты, которые чаще всего меня привлекали, относились к наукам о поведении. Другие авторы начинали со специализации, как, например, Кен Чанг, открывающий пятую часть книги, — в магистратуре он занимался физикой и технологиями и теперь пишет на эти темы для
Кен предлагает проще смотреть на необходимость научного образования для хорошего научного журналиста: «Не нужно быть инженером-электриком. Не нужно знать, как рассчитывается электрический импеданс. (Я едва-едва умею переводить показатели из метрической системы в английскую.) Но, когда вы пишете об электрической сети, полезно знать, чем постоянный ток отличается от переменного».
По его словам, важно пройти где-то обучение или самостоятельно изучить «процессы, которые связаны с тем, что в конечном счете попадет в текст». В этом случае он имеет в виду конкретные процессы выработки и распределения электроэнергии.
Таким образом, мы очень удачно подходим к другому моему замечанию относительно специализации и рабочего процесса — с совсем другой стороны.
Разумеется, наука сама по себе — это процесс, незавершенный труд, долгая последовательность экспериментов по какой-то конкретной проблеме, чтобы получить положительные, отрицательные или нулевые результаты, которые дают ответ на конкретный вопрос или преследуют высокую цель проверки какой-либо теории.
Поделиться книгой: