Капитан Два Лица

Дуан зажмурился, не желая видеть даже некогда любимый сад со всеми его расходящимися тропками, и шагнул вперед. Королевская роза все еще жгла ладонь, привычно сжатую в кулак.

3

ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО ГОВОРИТ «НЕТ»

— Значит, открыв глаза, вы поняли, что находитесь в Древнейшем Чертоге среди гробниц Бодрствующих Предков и что вы прикованы соляными цепями? О принц Ино, какой ужас!

Дуан закивал с самым скорбным видом, на какой был способен. Несколько дам-советников из Левого крыла прикрыли ладошками накрашенные яркие рты; мужчины из Правого держались более настороженно и невозмутимо, но многих, судя по побледневшим лицам, тоже проняло от жуткого рассказа. Ведь никто не спускался в Древнейший Чертог — самую глубокую, смрадную, темную из Сонных пещер Ора’Иллы — без особой необходимости. Бодрствующие Предки не любили, когда нарушали их уединение.

Поэтому история, которую Дуан придумал, действительно произвела впечатление. Исчезновение из собственной комнаты, околдованный сон на протяжении десяти Кругов, таинственные цепи на руках. Внезапное пробуждение — рядом с телами пращуров — и полное непонимание происходящего. Дуан настолько старательно создавал эту ложь, настолько вдумчиво украшал ее множеством деталей, настолько увлекся, что поверил сам себе и говорил живо, стройно и пугающе. То и дело в Зале Советов кто-то причитал или даже всхлипывал. Чем трагичнее и зрелищнее сказка, тем больше в ней видят правды; Дуан знал, что завтра его объявят героем и мучеником разом, несчастной жертвой — и победителем. С одной стороны, это радовало, с другой расслабляться было рано, не мешало бы сгустить. Для этого имелся еще один эффектный с его точки зрения козырь. Осторожно, будто робея, он сказал:

— Я хочу кое-что вам показать, но я прошу не пугаться. Это… не очень приятно.

Когда все затаили дыхание, он принялся расстегивать манжеты рубашки — намеренно медленно — и так же медленно объяснял:

— Кое-что в те страшные швэ не давало мне ясно думать, это была боль. Я провел в заточении столь долго, что не только вырос из одежды, но и оковы, конечно, стали тесны моим рукам. Смотрите.

Он встал с места во главе стола и пошел вдоль левой его стороны, демонстрируя два уродливых синюшных рубца, окаймлявших запястья наподобие широких браслетов. Дамы жалостливо качали головами и отворачивались, мужчины, сидевшие напротив, хмурились.

— Немыслимо!

— Ужасно!

— Как жестоки боги!

— Это происки Тёмных!

— За великие дела вашего отца!

На самом деле увечья Дуан получил давно, сидя в тюрьме за недолгий, затеянный от скуки блуд с наложницей мелкого сагиба. Впоследствии тюрьму благополучно подорвала команда «Ласарры», но следы особых заморских кандалов — обманчиво легких обручей, изнутри утыканных тысячами впивающихся в кожу игл, — остались Дуану на память, как предостережение.

— Можешь сколь угодно играть собой, но не играй с чужими сердцами. Потому что однажды некому будет разбить твои цепи. Да и вообще, разве та девица красивее меня?

Дарина, сказавшая это, всегда его понимала. Может, потому что многие женщины нуц обладали даром ясновидения, а может, потому что обнаженным женщинам — а женщины этого народа ходили только обнаженными — легче было пробраться в мужские головы. Почти во все, кроме, наверное, головы Железного. Впрочем, туда не мог пробраться вообще никто.

— Действительно страшно. Они еще болят, дорогой внук?

Идя по Залу Советов, принц не заметил, как приблизился к высокому трону у противоположного конца стола. Здесь на алых подушках сидело маленькое, сухощавое, закутанное в меха существо с шапкой седых волос. Теперь это существо впервые подало свой скрипучий, но густой и сильный голос.

Королева-бабушка обычно не выходила из личной башни, где жила с парой ее возраста музыкантов, дюжиной камеристок и дюжиной же королевских кошек. Но она неизменно появлялась на советах и принимала в них самое живое участие. Дуан помнил, что так было в его юности, видимо, так осталось и теперь. Бабушка не изменилась. Церемонно поклонившись ей, принц произнес:

— Немного. Ничто в сравнении с радостью, которую я испытываю, видя вас.

Глаза — синие, как у отца и у него самого, ни капли не выцветшие, — скользнули по сложенным рукам Дуана. Вопрос прозвучал тихо:

— А из наших ли карьеров была соль с твоих цепей?

Дуан внутренне вздрогнул, но остался спокойным и лишь слегка пожал плечами.

— Мне жаль, но я не знаю. Пути богов неисповедимы.

Морщинистые губы дрогнули и растянулись в жеманную улыбку.

— Боюсь, что я знаю. Но… — она величественно повела рукой, давая позволение отойти, — это подождет. Продолжи свой рассказ.

Дальше Дуан описал, как, еле живой от страха, бил раз за разом цепи о камень, пока те не распались. Упав, они вновь поползли к нему, и он отшвырнул их в расщелину, открывавшую еще более старую, затопленную пещеру. Он представлял это так живо, что невольно восхитился сам собой и дальше в красках поведал, как искал на стене секретный камень, чтобы выйти из Древнейшего Чертога, найдя, бежал по катакомбам, а потом…

Здесь Дуан остановился. Он переводил дух, но все, судя по напряженным лицам, поняли это короткое молчание иначе. «Бедный принц» переходил к самому тяжелому.

— Воздух в Новых Чертогах чище и приятнее того, что в Древнейшем. Целую швэ я просто стоял и вдыхал его, радуясь свободе, не веря в нее. Пока не увидел, что кое-что поменялось с дней, когда отец приводил меня сюда почтить память предков. Гробниц… стало больше на одну, и догадка шевельнулась в самой глубине моего рассудка. Я подошел. И…

Здесь Дуан понял, что действительно говорит с трудом, потому что он больше не врал. Медленно оглядев всех собравшихся, он закончил:

— Птица Камэш, богиня боли, схватила меня за горло когтистыми лапами. Мне казалось, она сейчас вырвет мне позвоночник, и тан с ним вместе. Отец смотрел на меня из-под слоя соли. Я видел, как он поседел, как поменялось от горя его лицо. И в ту швэ я уже знал, что умилостивило богов и освободило меня. Его последний взгляд, а может, последняя молитва.

Закончив, Дуан умолк. Он видел, что бабушка и теперь прожигает его глазами, смотрели и остальные, но куда менее пытливо; кажется, они просто ждали чего-то еще. Кто-то тихо шептался, но многие уже улыбались с благоговейной жалостью. Добрый знак.

— Вы так бледны… — прошептала одна из советниц.

— Не тревожьтесь, — ласково отозвался принц. — Я уже оживаю от теплого приема, что вы мне оказали. Это не беда.

На самом деле беда была еще та: Дуану пришлось восемь дней кряду обмазывать себя водорослевыми отварами, сводящими смуглость. За прошедшие Приливы он здорово загорел под заморским пеклом. Да и довольно долгая голодовка, как ему казалось, не смогла превратить его в замученного узника пещер.

И все же…

Все же ему верили; большинство собравшихся — так точно верило. Может, потому что роза на ладони уже сама по себе была для них достаточным доказательством, без всяких баек: магии, подделывающей ее, не существовало. Дуан ответил на все улыбки, на все заискивающие взгляды, прокашлялся и приступил к финальному витку своей запланированной речи:

— Я знаю, что королевство бедствует без отца. Я не сомневаюсь: именно из-за этих бедствий боги наконец помиловали и пробудили меня. Я стану тем, кем должен был стать, если конечно… — он оглядел всех вновь, — вы примете меня. Возможно, я проклят богами, но все, чего я хочу, — вернуться домой. Вы дадите мне шанс? Я прошу вас проголосовать.

— Прошу простить. А что же будет с вашей сестрой, любезный принц?

Советник, задавший этот вопрос, не был знаком Дуану; видимо, пришел сравнительно недавно. При звуке мягкого низкого голоса все вновь зашептались, и неудивительно: заговорил нуц. Единственный нуц в Правом, мужском, полусовете, впрочем, среди женщин чернолицых тоже не было. Тем более странно выглядело это существо в одежде белого народа — камизе, перепоясанной плетёным ремнем, сюрко и расшитых серебристым узором штанах. Черные прямые волосы советник не собрал и не заплел, но завел за острые удлиненные уши. Золотые глаза ровно горели и хранили вдумчивое, живое выражение.

— Как ваше имя, та’аш?[2] — уважительно и приветливо спросил принц.

— Кеварро, маар. Я задаю вопрос лишь потому, что в королевстве всё ещё гремят бунты, как вам наверняка известно. Большая часть их развязана сторонниками передачи трона принцессе и противниками этого решения.

Дуан кивнул. Он думал о сестре слишком много и главную мысль озвучивать пока не собирался.

— Я хочу верить, — он в упор посмотрел на чернолицего, — что с моим появлением бунты улягутся. Может, я многого не знаю и во многом глупее всех здесь сидящих, но отец с детства научил меня: бунты рождаются из голода и страха. Вы не голодали, судя по нынешнему положению дел, но вам определённо было страшно потерять короля. Я знаю. Потому что мне тоже. Розинда, чья жизнь омрачилась моим исчезновением, не должна теперь нести никакого бремени, кроме самых приятных. О ее судьбе я поговорю с ней сам. Если она захочет править…

Обрывая его, по залу разнесся необыкновенно чистый и звонкий голос:

— Я не хочу, брат. Слышишь? Не хочу.

* * *

Принцесса Розинда, как оказалось, все это время сидела на подоконнике за массивной, задернутой из-за яркого света гобеленовой гардиной. Сейчас, видимо, заскучав, а может, просто уловив, что ее имя стали повторять слишком часто, она легко спрыгнула с довольно большой высоты и, постукивая шнурованными золочеными ботильончиками, пошла Дуану навстречу. Шесть или семь радужных юбок — коротких спереди и длинных сзади — шуршали при каждом шаге. Высокая прическа угрожающе покачивалась над макушкой.

Улыбаясь, Дуан простер к ней руки.

— Моя любимая Роз…

Тоненькая ладошка отвесила ему затрещину; в ушах зазвенело. Низкорослой принцессе пришлось бить в прыжке, отчего получилось еще болезненнее. Смерив брата взглядом глаз — тоже синих — Розинда сказала:

— Это тебе за то, что бросил меня так надолго.

— Но я…

— А теперь дай я тебя обниму, бедный мой.

С этими словами сестра крепко обхватила его поперек пояса. Отстраняясь, она оставила на рубашке след своей малиновой губной краски. Дуан обернулся за призывом к приличиям — к единственному существу, от которого мог этот призыв услышать. Но королева-бабушка молчала. Она лишь внимательно наблюдала за внуками, а поняв, что на нее просительно смотрят, проворно перевела взгляд на украшенный лепниной потолок. Дуан вздохнул и начал сам:

— Боги… Розинда, что ты себе…

— Голосуйте за него, быстро. — Сестра отвернулась и прицелилась в кого-то из советников согнутым пальцем. — Пам! И брысь-брысь.

— Мне тоже брысь, дитя мое? — мягко уточнила со своего места бабушка.

— Ты можешь неторопливо и с достоинством удалиться.

Произнеся всё это, принцесса отошла от брата и гордо уселась прямо на край стола, ближе к левой половине. Члены женского полусовета подвинулись. Дуан, чувствуя себя очень-очень глупо, обвел их взглядом.

Никто — ни они, ни мужчины с противоположной стороны — не шептался, не смеялся, даже не выражал удивления молча, мимикой. Страшная догадка, что Розинда ведет себя так всегда, заставила Дуана подавиться воздухом. Откашлявшись, он возвысил голос и предложил:

— Советники, вы вправе выйти и посовещаться. У вас пять швэ. А я пока побеседую с моей милой сестрой. Ведь, в конце концов, я вижу ее впервые за долгое время.

— Правильно, дорогие внуки. Поворкуйте. А мне пора принять ножную ванну с головастиками, их как раз должны бы наловить.

Произнеся это, королева первой принялась слезать со своего места. Две камеристки, стоявшие по бокам чинно, как пажи, помогли ей. Как Дуан отметил в целом, помещение начали освобождать более чем проворно: все явно чувствовали себя здесь не на своем блюде. Бабушка, уходя, обернулась несколько раз, и ее взгляд насторожил принца. Но думать об этом было некогда. Розинда закинула ногу на ногу и произнесла:

— Я тебя слушаю. Где тебя носило все это время, любезный Ино?

Дуан сделал успокаивающий вдох. В конце концов, он знал, на что идет. Знал, что отвык и от двора, пестрящего безвкусными нарядами, и от ласковых обращений «милый/светлый/добрый принц», и даже от собственного настоящего имени. Но кое-что он ожидал встретить прежним, а нашел, кажется, совсем неузнаваемым. И это была сестра.

Розинда увидела всего семь Приливов, когда он сбежал. Ее воспитывали как нежный и хрупкий бутончик розы: среди сказок и садов, именно так и выращивают будущих невест, от которых ничего, кроме брака, особенно не ждут. Платьев у нее имелось около пятисот, кукол — двести. А еще кормилица, личный шут и пять камеристок. Все они призваны были заменить мать, которую Ино помнил как еще один вечно грустный, но очень красивый цветок. Именно как цветок под стеклянным колпаком, цветок, который нельзя слишком часто трогать, слишком крепко обнимать, пугать, подскакивая сзади и закрывая ладонями глаза.

Говорили, королева склонна к недугам с детства, говорили: «порченая кровь». Короля это злило, но ни разу он не подумал о том, чтобы сменить жену, как делали многие другие. Она восхищала его — возможно, именно нежной хрупкостью. И все, абсолютно все в землях Альра’Иллы считали, что лишь за терпение и милосердие Светлые боги вознаградили Талла и Марисинту двумя совершенно здоровыми, чудесными детьми. Пусть рождение дочери и увело королеву в последний сон, но так пожелала Моуд.

Розинда обладала кротким нравом, почти не плакала даже совсем малышкой. В последний Круг в замке Дуан — еще Ино — обожал сестру и больше всего вспоминал в первых странствиях именно ее, ласковую и скромную. Теперь «ласковая и скромная» распускала руки и даже не надела чулок. Тем не менее, не делая пока замечаний, Дуан мягко напомнил:

— Я все рассказал. И, думаю, тебе тоже можно это увидеть.

Он показал изувеченные руки. Синие глаза сестры чуть сузились, совсем как у бабушки. Но, прикусив нижнюю губу и подумав, Розинда все же кивнула.

— Уговорил. Что будешь делать, если они тебя примут? А они, скорее всего, тебя примут, потому что я почти слышу, как трясутся их поджилки.

— Буду править какое-то время. Пока все не успокоятся.

— Какое-то время? — Розинда подняла брови. — А потом?

«А потом сбегу домой и забуду об этом месте, как о кошмарном сне». Он не произнес этого вслух, но сестра странным образом насторожилась.

— Ино? Я повторяю. Что. Ты. Собираешься. Делать с королевством?

Дуан решился и особенно прямо посмотрел Розинде в лицо.

— А ты думаешь, из меня выйдет хороший правитель? Я потерял связь с этими местами, я выпал из жизни. Я попытаюсь восстановить ее, ведь не просто так меня пробудили. Но ты ведь понимаешь, что такое проспать десять Кругов в темной пещере?

Розинда удовлетворенно закивала, но не в ответ на вопрос, а будто бы самой себе и своим догадкам. Помолчав, она склонила голову к плечу.

— Сочувствую. Но у тебя просто нет выбора, братец. Или ты его видишь? — Прежде чем Дуан открыл рот, она предупреждающе подняла ладонь. — А впрочем, мне плевать. Твой выбор — точно не я.

Дуан резко сделал шаг навстречу. Розинда сидела все так же прямо, болтая левой ногой, стуча пяткой о резную ножку стола.

— Что ты имеешь в виду?

— А то. Если вдруг ты решил, что тебе удастся надавить на людей, посадить на трон меня и жить в свое удовольствие, то нет. Пусть тебя не было десять Приливов, но тебя с детства растили королём, а меня — чьей-то вещью. — Тоненькие пальцы нервно пробежались по кружевному воротнику платья. — Чувствуешь разницу? Те, кто поднимал бунты с требованием дать мне трон, действовали не от моего имени, Ино. Они как раз прекрасно понимали: я — вещь. Стул, который можно двигать, а вследствие легкого веса — даже переносить. И они хотели двигать.

— Но ты не вещь, Розинда, — мягко возразил Дуан. — И я уверен, отец…

— Помолчи. И послушай.

Она даже не дала ему закончить; углы рта растянулись в неприятную, незнакомую ухмылку. Розинда спрыгнула со стола и начала прохаживаться вокруг Дуана. Периодически он поворачивался, чтобы на нее посмотреть; ему казалось, сестра подбирает слова, и он не торопил. Наконец она снова заговорила:

— Прошло четыре Полукруга, когда отец смирился, Ино, и перестал тебя искать. Он понимал, что уже не успеет вырастить преемника, даже если женится еще раз, да и вдруг пойдут девочки? Он решил использовать то, что есть, — меня, власть ведь можно передавать и дочерям. Моих милых камеристок на прогулках все чаще отныне сменяли дамы из Левого полусовета, а моими обычными собеседниками стали мужчины из Правого. Я, всю жизнь говорившая только о платьях, музыке и бабочках, стала рассуждать о политике и науках. Я, Ино, понимаешь? Ты даже представить себе не можешь, как тяжело, например, увидев целых двенадцать Приливов, впервые вгонять в голову математику, когда до этого тебя даже не учили считать больше, чем до ста! Но мне многое удавалось, потому что я старалась. Это было в новинку, и это было нужно отцу, я жалела его. А потом…

Она запнулась, и, догадавшись, Дуан спросил:

— Он потащил тебя на казнь?

Сестра кивнула.

— Розинда…

— Он сказал, я должна это знать. — Остановившись рядом, она пожала узкими плечами. — И я узнала. Правда, — она мрачно усмехнулась, — ему удалось проделать это всего раз. Больше не пытался.

— Как ты этого добилась? — удивился Дуан. — Меня он…

— Брал на каждую. Знаю. — Розинда взялась за длинную кисточку на своем поясе и принялась вертеть. — Но поскольку я попыталась выброситься в окно в день, когда увидела первое повешение, ему пришлось передумать.

Дуану стало еще сквернее. Ловя бледную руку сестры своей, он спросил тише:

— Ты пыталась…

Но Розинда вырвалась и неприлично, заливисто рассмеялась.

— Я не такая дурочка. Это было в первый день Сэлты[3] Большого Отлива, я просто хотела отправиться с городскими девушками прыгать через костры. Ну, те, которые разводят на том участке моря, откуда уходит вода. Я решила вылезти в окно, я часто так делала раньше. Одна из моих дам увидела и завизжала, что я хочу уйти в сон. И я, быстро сообразив, что к чему, стала изображать, что делаю именно это. Заламывать руки, визжать, слезу пустила. Отцу пришлось признать: казни — не лучший досуг для девушки.

Дуан невольно рассмеялся такой хитрости, но Розинда больше даже не улыбнулась. Глянув исподлобья, она отчетливо произнесла: