Исповедь священника перед Церковью

Через минут пять после речи еврея в защиту Христа стал было говорить какой-то китаец, но его народ сбил с ног, и он повалился. За китайцем выступил говорить в защиту Христа какой-то турецкий мулла, но он только что открыл рот и сказал, чтобы правоверные магометане защитили пророка Христа и христианам не дали бы бить Его, как в это время народ особенно заволновался; заволновался он ввиду того, что какая-то японская вдова-крестьянка выкопала из могилы своего единственного двадцатилетнего сына, который умер от холеры и в могиле пролежал девять суток. И вот эта несчастная вдова с помощью других чрез народную толпу протащила гроб своего сына и поставила его у ног Христа; сама же стала на колени перед Христом и начала молить Его, чтобы Он воскресил ее сына. Христос сжалился над этой вдовой и, взглянув на труп, сказал: «Юноша, я говорю тебе, встань». Мертвый, точно пробудившись от сна, встал совершенно здоровый. За этим юношей, через народную толпу протащили еще один гроб ко Христу. В этом гробу лежал мужчина лет тридцати, почти весь истлевший; он был украшен змеей-коброй; он пролежал в земле пять месяцев. И этот гроб также поставили к ногам Христа, чтобы Он воскресил этого мертвеца. Нужно напомнить, что мертвец этот был индиец. Христос, видя мольбу и слезы семьи этого умершего, сжалился и воскресил его! Умерший тотчас встал и начал пред всеми ходить. В тот момент, как Христос воскресил последнего мертвеца, к Нему подошла депутация; она состояла из четырех человек: первый был римский первосвященник, второй — греческий патриарх, третий — русский митрополит и четвертый — тот же самый могущественный император. Христос с радостной духовной улыбкой снова поцеловал их. Депутация торжественно спросила Его: «Ты ли, действительно, Христос?» Иисус ответил: «Я Христос». — «Если Ты, действительно Христос, — начал первосвященник, — то мы хотели бы знать цель Твоего появления среди нас. Скажи нам, не скрывай от нас, ради чего Ты сюда явился? Если Ты по Своей природе Бог, если Ты свят и если Ты так грозно некогда предупреждал всякий соблазн и чуть не проклятием клеймил всякого соблазнителя, угрожая ему горем, геенною, то зачем же Ты Сам Своим появлением среди нас так всех озлобил, так соблазнил, так возмутил против Себя все человечество? Зачем Твое появление среди нас точно электрический ток зарядило злобою сердца человеческие? Я только одно скажу Тебе. О, Христос! Заклинаем Тебя Богом, возьми Свое ужасное для нас Евангелие и скорее уходи туда, откуда Ты пришел к нам! Уж если говорить правду, так говорить до конца. Знай же и всегда помни, что как Ты лично Сам, так и Твое Евангелие для нас, особенно имущих власть мира сего, бесконечно хуже и опаснее самой ужасной смерти. Уйди же от нас и больше не появляйся. Слышишь?! Больше никогда не появляйся среди нас!» Христос хотя и улыбался, но с Его бледного лица падали крупные слезы. Не успела эта депутация оставить Христа, как Он уже был оцеплен густым кольцом войск. В Него тотчас же начали стрелять из ружей, пулеметов и батарей. В это время казалось, что весь мир, вся вселенная точно подверглись какой-то ужасающей, страшной катастрофе. Всюду были слышны раздирающие душу дикие крики, страшная брань, постыдная ругань, грохот пушек, людской шум, стон земли, густой дым — все это представлялось каким-то неописуемым адом. Ярость и злоба воинов настолько были велики и безумны, что они в ту же самую первую минуту перенесли их и сами на себя. И лилась их кровь по всему лицу земли, и вся земля была усеяна человеческими трупами, и в живых из сынов человеческих мало кого осталось. Весь мир почти превратился в какое-то мировое кладбище.

В это время Христос был очень грустный; Он ходил по этому мировому кладбищу, горько оплакивая всех павших, Он наклонялся над каждым мертвым и горячо целовал их. Когда Христос обошел всех сынов человеческих, тогда Он стал среди этих трупов, среди этого бездыханного, мертвого кладбища людей, Он поднялся, выпрямился и, Свою левую руку приложив к Своему божественному челу, тихо шептал: «Когда Я приду на землю, то едва обрящу веру на земле». [Ср.: «Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле?» (Лк. 18:8)]

Эта странная картина несколько ночей подряд предносилась моему раскаленному воображению, война до белого каления раскаляла мои мозги. В глубине же самого моего духа я никак не мог себе представить, чтобы христиане, да еще двадцатого века, могли объявлять войну, могли воевать, и чтобы в жизни христиан когда-либо могла существовать война. Мне в то время казалось, что не только война, но и всякое частное убийство, будь оно совершено во имя самосохранения, как оборонительное убийство, все равно, оно есть прежде всего сознательное насилие над Самим Богом, притязание на жизнь Самого Бога, нестерпимое жгучее желание уничтожить Бога и желание на место Его, т. е. Бога, [поставить] обоготворение людской вражды против Бога, обоготворение абсолютной смерти, абсолютного небытия, абсолютного ничто!

И действительно, нужно только в это время хорошенько вдуматься и тогда убедишься, что это так и есть на самом деле. Нужно только представить себе с одной стороны Бога, творящего и Свое создание, в частности человека, с другой стороны людей, сознательно и озлобленно уничтожающих во имя чего бы то ни было друг друга, как самое творение Его, и сразу все будет просто и понятно, что всякое убийство есть противное Богу, есть вражда против Бога, есть посягательство на уничтожение Самой сущности Бога! Правда, хотя я так и думал о войне и в частности о всяком частном убийстве, однако мысли мои относительно всего этого были только одними голыми мыслями, они не имели в себе никаких корней и также под собой не имели никакой постоянной твердой почвы.

Я, как трость, колеблемая ветром, колебался то против войны, то за войну.

В эти столь мучительные для меня лично ночи я от людей перенесся своею мыслью на хищных кровожадных зверей, на плотоядных птиц, на воинствующих муравьев и т. д., и опять не мог никак понять, и опять ядовитое сомнение относительно войны холодной змеей проникло в самое сердце и там уже делало свое дело.

IV

Прошло так несколько недель после того, как Россия объявила войну Германии. В один из праздничных дней я произнес проповедь в Андреевском Афонском подворье, которую я закончил словами: «Пока христиане будут вести войны, до тех пор они ни в коем случае не вправе называть себя христианами». Эта проповедь была сейчас же передана архиепископу Назарию. Преосвященный призвал меня е себе и строго начал говорить мне: «Настоящая война есть священная война; Сам Христос говорил, что будут войны и Он же говорил: „Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих“ (Ин. 15:13). Кроме сего, церковь многих святых воинов прославляет как величайших угодников Христовых. Не благословлял ли святой Сергий Радонежский своих монахов на татарского Батыя? Всякое учение против войны есть толстовское учение. Так вот, если вы будете говорить подобные проповеди и ими возмущать народ, то я выдам вас генералу Эбелову, и пусть он куда хочет, туда и отправляет вас, а у меня чтобы вас не было!»

Простившись с владыкой, я вернулся домой, погруженный в тяжелые думы о войне. Я не знал, что мне делать: так и иначе я смотрел на войну и не мог твердо убедиться, есть ли она действительно зло или добро, или ни то ни другое. Все говорят о войне: говорят газеты, говорят гражданские законы, говорят от лица Церкви Христовой папы, патриархи, кардиналы, священники, проповедники, говорят с церковной кафедры, говорят после того, как причащаются Тела и Крови Христовых, и все они говорят о ней как о великом святом подвиге христианской жизни. Я же в душе своей чувствовал, что война — величайшее зло в мире. Но когда я увидел, как к ней все готовятся, как сама Церковь с крестом и Евангелием благословляет войну и епископы, проповедники даже Евангельскими текстами показывают святость войны, я совершенно терялся и не знал, что мне делать и как смотреть на войну. И тут ничего нет удивительного в том, что я терялся и не знал, как мне на самом деле нужно было смотреть на войну. Самый народный психоз, воодушевленное стремление к войне действовали на меня заразительно. Кроме сего, не менее на меня действовал в сторону войны и Ветхий Завет, который по отношению войны совершенно противоположен Новому Завету. Я думал: как же это так? — в Ветхом Завете Сам Бог-Отец благословляет войну, непосредственно участвует в ней, в Новом же Завете Бог-Сын как раз наоборот, совершенно отменяет ее и в Своей Нагорной проповеди дает новый закон жизни, закон любви даже ко врагам Его последователей, т. е. христиан. И вот как на это нужно смотреть? «Ну хорошо, — не раз я думал тогда, — пусть война будет и от Бога, пусть она будет исходить от воли Бога всей вселенной, но тогда, в таком случае Бог просто смеется и даже издевается над человеком: Он творит человека, дает ему жизнь лишь для того, чтобы в то же время так безжалостно умерщвлять и убивать его, радуясь, как человек, сраженный врагом, корчится, мучится, проклинает свою жизнь и своего Небесного Творца, как тирана и безжалостного мучителя, истекая кровью! Нет, неправда, чтобы Бог был прямым виновником войны. Нет, так думать о Боге — это значит бессовестно и бесчеловечно клеветать на Бога. Что же касается Ветхого Завета, где действительно Бог-Отец якобы благословляет войну и даже принимает в ней прямое непосредственное участие, то это легко объясняется тем, что народ израильский, как никто другой в мире, самый кровожаднейший, злейший, мстительнейший и жесточайший; он все эти злые, отрицательные в себе характерные черты привнес в своего Бога, наделил и охарактеризовал Его ими. И вот только по этому одному, действительно, ветхо-заветный Иегова Своею жестокостью к людям отличается не только от Иисуса Христа, но даже от всех языческих богов. Вот почему Ветхий Завет диаметрально противоположен в своих взглядах на войну с учением Иисуса Христа. Относительно же христианского церковного духовенства, которое всячески старается даже Евангельскими текстами защищать войну и доказать, что она есть дело святое, необходимое в христианской жизни и даже христолюбивое, то это просто есть историческое заблуждение всего церковного института, а также как верный показатель его совершенного неверия во Христа и постыдное пресмыкательство перед сильными мира сего». Так я думал тогда, а на сердце у меня было очень и очень тяжело.

Я скорбел душой, поделиться же своими мыслями о войне было не с кем. Говорить откровенно о ней с монахами было невозможно. Тоска давила меня. В это время я несколько раз читал и перечитывал Нагорную проповедь Христа и каждый раз меня поражало одно и то же: «А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего, подлежит суду; кто же скажет брату своему: пустой человек, подлежит верховному судилищу, а кто скажет: безумный, подлежит геенне огненной. Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой перед жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим и тогда приди и принеси дар твой. Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге и не ввергли бы тебя в темницу. Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта. А Я говорю вам: не противься злому, но кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую, и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду, и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного. Он повелевает солнцу Своему всходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5:22–26, 38–45).

Эти слова Христа: «А Я говорю вам…» глубоко-глубоко врезались во все мое существо и точно каким-то неземным светом озарили всю мою душу.

С этого времени все яснее и яснее открывалась мне истина Христова и все более и более ясным становилось мне, что война есть верх великого ужаса, что она есть самый ужасный процесс взрыва и нового накопления всякого зла нашей антихристианской общественной жизни. И она есть каждый раз повторение тех же самых реальных страданий и крестной смерти Христа от новых иудеев-христиан! В это время я не раз говорил сам себе: что же это значит? Все представители Церкви Христовой стоят во всем церковном облачении, в одной руке они держат чашу с Телом и Кровью Христа, в другой — Святое Евангелие; и все они требуют человеческой крови, все они точно кровожадные гарпии кричат в защиту войны. Да, они точно хищные птицы, кровожадные звери стали на сторону человеческой бойни, страшной, кровавой народной войны, против же войны стоит один лишь Галилейский Учитель Иисус, да какая-нибудь на протяжении первых трех веков христианства маленькая горсточка Его учеников, да в наше время отверженный Церковью Лев Николаевич Толстой, в руках с Нагорной проповедью Христа, точно русский Моисей со скрижалями Нового Завета стоит против войны.

На стороне же войны стоят: цари, папы, патриархи, митрополиты, епископы, все представители христианской Церкви, все дипломаты всех христианских государств и, наконец, все плотоядное человечество и весь кровожадный мир.

Так размышлял я тогда, и на душе порой бывало невыносимо тяжело, а в ушах моих все громче и громче раздавались слова Христа: «А Я говорю вам, не противься злу, но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую… А Я говорю вам, любите врагов ваших»… — Что бы я ни делал, хожу ли, читаю ли, ложусь ли спать, разговариваю ли с кем-нибудь, — слова Нагорной проповеди неотступно преследовали меня: «А Я говорю вам, что всякий гневающийся на брата своего подлежит суду… А Я говорю вам: любите врагов ваших…»

На сердце становилось страшно. Сомненья за сомнениями вползали в мою душу. «Боже мой, — говорил я сам себе, — что же это такое? Неужели же сама Церковь в лице своих представителей веками злостно смеется над учением Христа? Неужели она настолько умалила и уничтожила учение Спасителя, что ровно ни во что не ценит Нагорную проповедь Христа? Во что же она тогда верует? Неужели она думает, что можно быть христианином без проведения в христианскую жизнь Нагорной проповеди Христа? Неужели она в деле христианской религии и спасения своих чад полагается исключительно на одни лишь мертвые церковные догматы без Нагорной проповеди? В таком случае это один лишь только христианский остов одних мертвых отвлеченных человеческих понятий об истинах Христовой веры. Ведь только Нагорная проповедь есть сама жизнь догматов, плоть и кровь их. Только через проведение Нагорной проповеди в самую практическую христианскую жизнь все догматы церкви будут иметь великое значение в деле христианской веры. Без Нагорной проповеди все догматы Церкви для христианской религии ровно никакого не имеют значения. Не раз я задумывался над этим и не раз себя спрашивал: кто же лучше знает пути к Отцу Небесному, Христос ли, произнесший Свою Нагорную проповедь всему человечеству, как безусловный, внутренний, волевой закон христианской жизни, или мы — церковные представители, ловко и коварно всегда умеющие замалчивать ее, всячески своими толкованиями извращать ее и сплошь и рядом во имя своих личных, земных интересов прямо отрицать ее?»

Ужасно! О, если бы сейчас пришел на землю Сам Христос и посмотрел бы на всю нашу жизнь, Он совершенно не признал бы нас христианами, потому что в нашей жизни со всем ее церковным культом Он не нашел бы ничего Своего. Прежде всего Ему бросилось бы в глаза, что вся христианская жизнь, начиная с четвертого века и до сего дня, базируется не на каменной твердыне Его Евангельской жизни, нет, а на сыпучем песке язычества, да еще какого сплошного неслыханного язычества. Поэтому вся жизнь христиан состоит в беспрерывном процессе созидания и разрушения, разрушения и созидания себялюбивой, страстной, порочной, языческой, даже сверхъязыческой своей жизни, на сыпучем песке своих собственных страстей и материальных земных интересах. О, эти материальные земные интересы! как они превратны и изменчивы! «Итак, всякого, кто слушает слова Мои сии (Нагорную проповедь) и исполняет их, уподоблю мужу благоразумному (истинному ученику Христову, руководящемуся в своей жизни умом и чувствами Христовыми), который построил дом свой на камне (на живой реальной воле Отца Небесного, которая и есть Нагорная проповедь Христа); и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, устремились на дом тот, и он не упал, потому, что основан был на камне. А всякий, кто слушает сии слова Мои (Нагорную проповедь) и не исполняет их, уподобится человеку безрассудному (не имеющему в себе ничего Христова), который построил дом свой (свою жизнь) на песке (на языческих ценностях плотской жизни, греха и смерти), и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры… и он упал, и падение его было велико» (Мф. 7:24–27). В этих последних заключительных словах Нагорной проповеди Христос прямо, категорически говорит, что всякий, исполняющий и проводящий в свою жизнь Нагорную проповедь, врастает в волю Божию, становится сыном Божиим, органически родится и сочетается с Христом и делается действительным христианином. Также не менее сего Христос прямо, категорически говорит и относительно того, кто слышит Нагорную проповедь и читает ее и, быть может, часто даже умиляется перед нею, но не исполняет ее, не проводит ее в самую свою повседневную жизнь, тот не Христов, тот не Божий, тот ничего общего с Христом не имеет, он есть чадо плотской жизни, сын греха и смерти. Почва под жизнями первого и последнего совершенно различна: под жизнью первого — Бог, под жизнью последнего — отец злобы, отец смерти — дьявол. О! как различна жизнь того и другого! Один живет в Боге и для Бога, другой живет во зле и для отца всякого зла!..

Если Сам Сын Божий, Творец и Судья всей вселенной облек в безусловную божественную и святую ценность, как безусловный закон — Свою Нагорную проповедь для жизни и спасения всех христиан, то какое же имеют право представители Церкви Христовой на протяжении целых столетий замалчивать ее и не только замалчивать, но и всячески искажать ее, обеими руками отмахиваться от нее, словно от самой страшной чумной заразы? Удивительное дело! Если кто-либо из христиан отвергает иконопоклонение, почитание мощей, пост, его уже считают еретиком, считают погибшим христианином, его сторонятся, чуждаются; если же кто совершенно сознательно в своей жизни отрицает Нагорную проповедь Христа и всегда нарушает ее, против того никто ничего не говорит, ему даже никто против этого не возражает, все его считают православным христианином и т. д. О, времена и нравы христианской жизни! И в этом мы еще, представители Церкви Христовой, не каемся и нисколько не признаем себя виновными в нарушении заветов Христа! Великий Боже! Страшно даже подумать, до чего мы, служители Церкви Христовой, дожили! Как будто для того и принимаем священство, чтобы безумно, с сатанинскою ревностью разрушать все Христово, разрушать так, чтобы от Его учения камня на камне не осталось в практической христианской жизни, и сознательно в противовес всему Христову упорно выдавать все человеческое за Божие! В эти тяжелые для меня дни мне опять стало жаль Христа, жаль Его святого учения, в частности Нагорной проповеди. Мне хотелось броситься ко Христу, хотелось кричать Ему, хотелось просить, молить Его, чтобы Он спас и снова вернул бы меня к Себе.

Очень мне было тяжело в то время! Я чувствовал себя одиноким. Преосвященный Назарий и все миссионеры во главе с Кальневым смотрели на меня как на какого-то еретика, а андреевские монахи тоже ко мне стали недоброжелательны: они уже узнали, как стал ко мне относиться архиепископ Назарий. В таком удрученном состоянии духа я прожил два месяца. Наконец один монах (теперь уже иеромонах) по своей доброй душе и особому ко мне расположению посоветовал мне ехать на войну, быть военным священником. Он говорил мне: «Друг! отправляйся на войну, ты там на месте узнаешь, от Бога ли война или от дьявола, и если Господу угодно, Он и там тебя спасет и наставит на всякую истину; здесь же тебе оставаться трудно и тяжело».

Я долго колебался; ехать ли мне на войну или не ехать? Если я поеду на войну, значит, буду участником ее; если не поеду — в Одессе больше жить будет невозможно, ибо архиепископ и миссионеры не дадут мне оставаться в Одессе. И я совершенно терялся и не знал, как мне поступить.

Наконец я последовал совету о. Ерофея. Я подал телеграмму на имя военного протопресвитера, протопресвитер меня принял и велел мне ехать к главному священнику юго-западного фронта. Я отправился. Мне поручили обслуживать два сводных военных госпиталя и еще поручили третий частный кауфманский госпиталь в городе Холме. Обслуживая эти госпитали, я как будто быстро забывал о войне как о мировом зле, мне даже стало казаться, что я, состоя на службе, в должности военного священника, делаю дело Божие. И вот часто, почти каждый раз, входя в палаты раненых, я как будто опять вдруг прозревал и чувствовал, что война есть зло. И когда я прозревал и чувствовал, что война есть зло, я тут понял и окончательно убедился в том, что я, сделавшись военным священником, совершенно погиб. Погибель моя заключалась в том, что я, точно какой-нибудь обломок каменной скалы, оторвавшись от Христа, бросился в самую пучину ужаснейшего греха человеческого убийства и кровопролития. В этот момент отчаяние волной хлынуло в мою душу. Мне хотелось плакать, хотелось рыдать и я горько раскаивался в том, что послушал о. Ерофея и отправился на войну. Но, несмотря на такое ужасное состояние моего духа, я все же чувствовал, что в это время я всем своим существом, целиком, без всякого остатка все же был противником войны: отчасти к самой войне тянуло меня национальное мое чувство. Не менее этого чувства влекла меня к ней также и внутренняя излицемерившаяся и изолгавшаяся моя психика, как вообще духовного представителя Церкви Христовой. Плюс к этому еще влекли меня к ней большое жалование военного священника и частые награды.

Через несколько недель мне поручили обслуживать кроме госпиталя еще холмский этапный пункт. Из этого этапного пункта ко мне каждый день два раза водили несчастных солдат целыми колоннами в военную церковь на мои проповеди. Во время проповеди они всегда сильно плакали, по окончании же церковного богослужения и проповеди воины, несмотря на свои слезы, выходили из церкви разъяренные, точно голодные львы, дыша злобою против немцев.

Так продолжалось четыре месяца; и я ежедневно служил для них литургию, молебны, говорил проповеди и по несколько сот человек в день исповедовал и причащал Святыми Тайнами. Однажды по окончании службы один солдатик, причастившийся Святых Тайн, спросил меня: «Батюшка, как же я теперь пойду после причастия на позицию? Ведь я принял в себя Самого Христа, я ведь теперь органически соединился с моим христианским Богом, как же я теперь пойду убивать людей? Ведь в моем лице будет Сам Христос убивать людей, а если меня убьют, то вместе со мною и Сам Христос будет убит. Как же мне теперь быть?»

Я молчал, не имея, что ему на это ответить, последние же слова его — «как же мне теперь быть?» — громом раскатывались над моей головою.

Несколько дней я не мог от них избавиться. Действительно, если я сколько-нибудь верю во Христа, как в живого Бога, и верю в Тело и Кровь Христовы, то нельзя иначе и думать о Христе, как думал и рассуждал вот этот самый благочестивый солдатик; мы же, священнослужители, совершенно иначе думаем о Христе и иначе веруем в Таинство Евхаристии, мы за свой священный долг считаем через это самое величайшее Таинство Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа посылать своего христианского Бога и на смертную казнь, и на кровавую войну. У нас, христиан, все места казни и поля военных сражений усеяны Телом Христовым и залиты Его святейшею Кровью. Ужасно! Вот идет война. Солдаты причащаются Святых Тайн и отправляются убивать таких же людей, таких же христиан, как и они сами, и опять не знаешь, кто идет убивать, солдаты ли или Сам Христос, и если причастившимся придется быть убитыми, то опять не знаешь, кто убит — солдаты ли или Сам Христос? Вот от времени до времени, то там, то здесь подводят к виселице или к месту расстрела христиан-преступников; здесь стоит священник с Святыми Дарами и убеждает перед казнью принять Святые Дары; они причащаются, и вот тут опять не знаешь: собственно, кого вешают или расстреливают — преступника ли или Самого Христа, соединившегося с преступником?

Попутно с этим я не могу молчать еще и о том, что у нас существует еще обычай в нашей пастырской церковной практике злоупотреблять Святыми Дарами, а через них, конечно, и Самим Христом. Это страшное злоупотребление этой величайшей христианской святыней совершается в тех случаях, когда священник причащает Святых Тайн полусознательного умирающего христианина. Тут спешат иногда как можно скорее причастить умирающего, разжимают ему рот, и священник поспешно, с трудом втискивает в его рот лжицу со Святыми Дарами, которые в подобных случаях остаются в самом рту или горле умирающего человека. И это называется причастился, напутствовался Святыми Тайнами! О ужас! Чего, чего только мы не делаем с этой величайшей христианской Святыней! А я первый из таких преступников повинен перед Богом! Когда совершается какая-нибудь кража чудотворной иконы или святых мощей, тогда христиане кричат, волнуются, подымают страшную тревогу, предают проклятию и отлучают от Церкви виновников этого преступления, наконец, их судят, подвергают за такое святотатство страшному наказанию. А в защиту целыми веками попираемой этой Святыни, самой величайшей в мире Святыни — Тела и Крови Христа, которую мы, пастыри Церкви, вталкиваем в грязь, бросаем куда попало, замазываем этой Святыней все щели нашей политической жизни (взять хотя бы войну или смертную казнь), распинаем таким образом снова Христа, снова предаем Его позорной смерти — и в защиту этой поруганной Святыни от злоупотребления нами, служителями алтаря Христова, никто ничего не говорит, никто этим не возмущается, все молчат, все на это страшное преступление смотрят спокойно, как будто так и надо. О, Боже великий! Я больше всех злоупотреблял этим величайшим Таинством, прости мне мое великое преступление!

В эти дни я начал сильно нервничать, лишился аппетита, душа моя была больна. Я уходил в лес. Стояла зима. Холодно было на дворе, холодно было и на сердце. Я был недоволен собою. Было больно за себя. Сухие слезы давили меня. Мне хотелось решительно порвать великую связь со своим личным «я», порвать связь со всем миром, порвать связь со всеми книгами, кроме одного Евангелия, хотелось что-то для своей души сделать такое, чтобы она раз навсегда была свободна от греха и от проклятия Неба — этого-то я желал горячо, очень горячо желал для себя; но когда я взглянул в свою душу, то увидел… О, как я весь превратился в какие-то сплошные корневые отростки, которые органически вросли в плотскую жизнь, в земные интересы! И я ужаснулся. Да и было чему ужасаться!

В самом деле — чего, чего я не делал в своей греховной жизни! Двадцать три года я служил сатане, двадцать три года я изменял Христу, предавал Его, предавался плотским страстям, гордился собою, своими проповедническими способностями, легкомысленно, безумно тщеславился, надмевался, кичился, самолюбовался до самообоготворения, точно сам дьявол! Увы! Нет, нет на земле ни одного грешника, который бы мог сравняться со мною в моих беззакониях и самых страшных преступлениях перед Богом! О, где же Ты, где Ты, мой Спаситель Христос?! О, нет, нужно, обязательно нужно мне снова вернуться ко Христу, оплеванному и всю мою жизнь распинаемому мною Христу, иначе я погибну. О, я абсолютно погибну! Тут я опять начал вспоминать живого Христа, опять мне стало казаться, что я Его хочу любить, и любить по-прежнему! Но вот мое горе: как же я сейчас буду Его любить, когда я теперь, во время войны, ясно для меня, как Божий день, иду в разрез с Его святой волей? Христос принес на землю совершенно новую жизнь, жизнь живой творческой любви и мира, жизнь святого добра, нисколько, конечно, не похожую на нашу земную жизнь. Ее Закон — воля Божия и только. Воля же Божия состоит в том, чтобы всякий верующий во Христа, бесконечно больше и сильнее, чем весь мир, чем всех своих родных — отца, мать, жену, детей и даже самого себя, любил своего живого христианского Бога. И еще: верующий во Христа, как сын Божий, ко всем людям должен питать такую же любовь, какую к самому ему питает Сам Бог, Отец его; я же, состоя сейчас военным священником, занимаясь исключительно травлей одних христиан на других, я своими проповедями натравливаю наших солдат на немцев: как же я могу после этого любить своего Господа? Ах, что же это такое, вся моя жизнь есть страшная измена Христу и беспрерывная вражда против Него!

Что это такое, что я от торговли Им иду еще к большему греху, греху — убийству христиан! Да что же это такое? Я в одно и то же время — служитель Его святого алтаря, проповедник Евангельской правды и в то же время торгующий, спекулирующий своим христианским Богом и травящий одних христиан на других словом Божьим, глаголом Евангельской правды! О, Боже! Каким же я стал грешником, ужасным грешником! Я со времени войны стал убийцею, о, я стал убийцею! Христос дал им жизнь, всем этим солдатикам, окропил их Своею кровью лишь для того, чтобы этим раз навсегда запечатлеть на них Свою печать собственности. Я же, Его служитель, всех этих солдатиков, как собственность Христа, веду на заклание с крестом и Евангелием в руках, веду на убой, веду их своими военными, кровавыми проповедями на вечную погибель! Ах, да неужели я таким злодеем родился? Неужели я из чрева матери вышел таким страшным убийцею? О, лучше бы я не родился в мир, лучше бы чрево матери моей было для меня гробом, вечным гробом, чем жить на свете и быть убийцею людей, христиан! Не знаю, что же мне теперь и делать с собою? В своей такой сатанинской греховной жизни я дошел до самого крайнего отчаянного состояния духа. И я чувствую, как со страшной, смертельно невыносимой болью раздираюсь и раскалываюсь на два непримиримых между собою существа (как будто Бог и дьявол борются между собою в глубине моей души). Одно мое существо порывается и стремится ко Христу, а другое мое существо, наоборот, с еще большей силой влечется, тянется к земле, плотской жизни, к ее временным скоропроходящим интересам, и как оно страшно тянется! До сего дня я удивляюсь, как еще от душевных, внутренних противоречий и страданий я не лишился рассудка; ведь тогда все мое существо рвалось часть за частью, обливаясь кровью моих мучительнейших, душевных страданий! О, как мне было невыносимо тяжело! Но особенно мне было тяжело тогда, когда я входил в церковь и видел, как тысячная масса солдат каждый раз становилась на колени и дружно пела акафист Иисусу Сладчайшему или Божьей Матери. Поистине я от жалости к ним каждый раз плакал, мне до смерти становилось их жалко. В эти молитвенные моменты я от сострадания к воинам проклинал войну, проклинал всю земную власть и на правительство смотрел как на какую-нибудь стаю властолюбивых, кровожаднейших вампиров, упивающихся человеческою кровью и тучно от нее расцветающих! Больше всего я в эти минуты проклинал самого себя. Я говорил: да будет на веки вечные, да будет проклят тот час, когда я родился! Да будет, да будет проклят тот час, когда я рукополагался во священника! Пусть уже одно правительство отвечает и отвечало бы за этих несчастных цветущих здоровою юною жизнью воинов, насильственно влекомых им в объятия холодной смерти! Но вот горе, зачем я, священнослужитель алтаря Христова, являюсь сторонником войны, этого кровожаднейшего государственного правительства? Зачем я являюсь поборником народной христианской войны? Зачем я натравляю одних христиан на других? Зачем я именем Христа вдохновляю воинов на убийство? Зачем в одно и то же время я проповедую людям Христову любовь, Царство Небесное и в то же время этих же людей посылаю с их христианским Богом и божественною религией в царство смерти? О, Боже мой, до чего я дожил! До каких ужасных преступлений я дошел! Дальше этого греха уже идти мне больше некуда. Я стал убийцею, и каким ужасным убийцею! По количеству и качеству моих греховных преступлений, может ли сравниться сам сатана? О, нет! далеко нет, ибо он перед Богом бесконечно чище и праведнее меня, служителя алтаря Христова! Я же из христианского пастыря церкви в настоящее время превратился в одну чистую ложь, в одно чистое сатанинское лицемерие, дьявольское хвастовство, в одно отвратительное, мерзкое, развратное животное, в одну страшную, чистую измену Христу! Я превратился в одно чистое, злейшее отречение от Христа, в одну адскую постыднейшую и кощунственнейшую дерзкую торговлю Христом и, наконец, самый ужасный грех, самое величайшее пред Богом беззаконие, в священника-человекоубийцу, в христианского пророка-травителя одних христиан на других! О, Боже! да как же мать-сырая земля терпит меня, такого величайшего преступника перед Богом! Ведь через меня и мои проповеди миллионы людей должны погибнуть на войне, и погибнуть безвозвратно! О, да будет проклят, на веки проклят тот день, когда первый раз я облекся в священническое облачение, и когда произнес первую пастырскую церковную проповедь к воинам! И вот когда эти несчастные солдаты пели акафист: «Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя!», или: «Радуйся, Невесто Неневестная!», я равнодушно не мог смотреть на них. В эти священные часы молитвы я думал: «Бедный мой солдатик! ты, может быть, уже последний раз стоишь здесь, у подножия алтаря Христова! быть может, уста твои последний раз поют этот сладкий припев акафиста, завтра ты, мой милый друг, окажешься на боевой позиции; завтра душа твоя, может быть, должна будет оставить свою земную хижину и отойти на Суд Божий. И кто знает, как тебя будет судить Бог!»

Так ужасно волновалась душа моя, и так страшно было мне думать об этом. В эти часы я не раз заглядывал в свою душу, и каждый раз я видел в себе один кошмарный хаос, одно холодное тупое мое отношение к Богу. И видел, как я далеко, о как далеко, стою от моего Христа! Даже такие идолы, как государство, нация, как само военное начальство и даже как деньги и военные награды, несравненно ближе находились к моему сердцу, чем живой мой распятый Христос!

После одной моей проповеди один солдатик обратился ко мне и дрожащими устами спрашивает меня: «Милый батюшка, ради Христа, ради Самого Бога, скажите мне, мой дорогой, грех ли воевать или нет?» — «Страшный грех», — ответил я. «Грех? — переспросил солдатик. — Так зачем же вы нас гоните на бой? Зачем же вы нас гоните на бой? Зачем же вы, наши пастыри, от имени Самого христианского Бога освящаете войну и посылаете нас не по-христиански умирать? Вот и верь вам! Где же в вас правда?» Перед этим солдатиком я только раскрыл рот и в упор смотрел в его измученные страдальческие глаза. Я глубоко чувствовал, что солдатик был прав. Мне было стыдно. Я в этот день под сильным впечатлением разговора с солдатиком чувствовал страшное угрызение собственной совести. На второй день после моей встречи с этим солдатиком я отправился в лес и там всю свою сердечную скорбь молитвенно выливал перед Богом. После молитвы, уходя из леса, я в задумчивом состоянии склонил голову и о чем-то серьезно думал. В это время я как-то машинально опустил свою руку в карман и вдруг нащупал в нем какую-то книжку, я моментально вынул ее из кармана и увидел, что эта книжечка была специальным дополнением в военное время к церковной службе, в которой были изложены особые ектении и молитва о победе над врагами. От нечего делать я тут же развернул ее и всю дорогу до самой своей квартиры читал и несколько раз перечитывал ее.

Она начинается так:

«О еже не помянути грехов и беззаконий наших, но благосерду и милостиву быти нам, недостойным рабом Твоим, ко всесильной помощи Его прибегающим, и избавити нас от врагов наших, Господу помолимся.

О еже подати силу и крепость христолюбивому воинству нашему и союзникам нашим, и мужественны и непреоборимы сопротив всякаго врага и супостата их показати, и рабом Своим мир и утверждение и от всех бед и нужд и вражиих наветов скорое освобождение даровати, воинам же нашим, во бранех раненым, скорое исцеление подати, Господу помолимся.

О еже низложити супостаты, на ны возставшие, святыя же Божии Церкви, в напасти сущия, со предстоятели их и всеми верными свободити, Господу помолимся!

О еже люди укрепити на враги, крепкому во бранех, Господу помолимся.

О еже пособити и покорити под нозе их всякаго врага и супостата, Господу помолимся.

Еще молимся о всем их христолюбивом воинстве!

Господи Боже наш, сильный и крепкий в бранех, смиренно молим Тя: приими оружие крепости Твоея и возстави в помощь нашу и подаждь христолюбивому воинству нашему и союзником нашим на супостаты победу и одоление; молим Ти ся, услыши и помилуй, Вседержителю, Царю и Господи! Твоею вседержавною силою оружие супостат наших и козни сокруши, и дерзость их низложи, победу на ня и одоление рабом Твоим даруя, молим Ти ся, Вседержавный Царю, услыши и помилуй.

Простри руку Твою свыше, Господи, и коснися сердец врагов наших, да обратятся к Тебе, Богу мира и любящему создание Свое; нас же, уповающих на Тя, силою Твоею укрепи имени Твоего ради, воины же наша, на поле брани от врагов раны приемшия, скоро воздвигни от одра болезни, молимся Тебе, услыши и помилуй!

Защитниче правоверных, посли стрелы Твоя, Господи, и смятение сотвори врагом нашим, блесни молниею и разжени я; посли силу Твою свыше и покори их и в руки верному Твоему воинству предаждь; святыя же Божия церкви, в напасти сущия, со предстоятели их и всеми верными огради и защити силою Твоею, молим Ти ся, услыши и помилуй!

Господу помолимся, Господи помилуй!

Господи Боже сил, Боже спасения нашего, Боже творяй чудеса, Един, призри в милостях и щедротах на смиренныя рабы Твоя, а человеколюбно услыши и помилуй нас: се бо врази наши, собравшася на ны, во еже погубити нас и разорити святыни наша. Ты же, вся ведый, веси, яко неправедно восташа на ны. Тем же грешнии и недостойнии в покаянии, со слезами молимся Ти: помози нам, Боже, Спасителю наш, славы ради имене Твоего; да не когда рекут врази наши: Бог оставил есть их и несть избавляяй и спасаяй их: но да увидят вси языки, яко Ты еси Бог наш, и мы людие Твои, под державою Твоею всегда хранимы. Возстани в помощь нашу и разруши лукавые советы мыслящих нам злая: суди обидящие и борющие ны, доблестному же воинству и воинству народов в союзе с нами сущих подаждь во мнозем дерзновении и мужестве о имени Твоем победити: во бранех ураненым воинам нашим подаждь, Господи, ослабу, исцеление и скоро воздвигни от одра болезни: а имже судил еси положити на брани души своя за веру и отечество, тем прости согрешения их, и в день праведнаго воздаяния Твоего воздаждь венцы нетленения. Посли, Господи, одоление на супостаты, возставшие на ны, и силою Твоею огради и защити сущия в пленении предстоятели и чада святых Божиих Церквей. Ты бо еси наступление и победа, и спасение уповающим на Тя, и Тебе славу возсылаем, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Несколько раз читая и перечитывая эти ектении и молитву, я, как никогда, пришел в великий ужас. «Боже мой, — говорил я, — да как же до сего времени я читал в Церкви эти кощунственнейшие военные ектении и молитву? Ведь они все насыщены жаждою человеческой крови! В них, что ни слово, то кровь, кровь и кровь… Кто их составил? Кто их автор? Синод? Церковь? О великий Боже! Где же у нас Христос? Во что мы Его превратили? Где в нас живая вера в Бога? Чем стало наше церковное богослужение? Неужели Церковь со своими святейшими папами, патриархами, синодами дошла до такого ужасного состояния, что со злорадной насмешкой на устах, в качестве пленного раба и жалкого батрака, в угоду сильным мира сего, жертвует и продает, продает и жертвует Самого живого христианского Бога? Что же это такое совершается с христианством? Ведь это ужасно, о, как ужасно! Церковь, или, лучше сказать, мы сами, представители Церкви убийство взяли под свою опеку и вдохновляем, и освящаем, и возводим его, этот ужаснейший мировой грех в добродетель, в религиозный подвиг, равняющийся по своему церковному достоинству чуть ли не с подвигом мученичества за Христа. О, почему бы нам, служителям алтаря Христова, как представителям христианской церкви, не взять под свою опеку и проституцию, и не освящать, и не вдохновлять, и не молиться за процветание публичных домов терпимости в христианском мире? Если мы — духовенство, убийц именуем „христолюбивым воинством“, то почему же бы нам в тех самых ектениях, на великом выходе[12] божественной литургии не поминать и проституцию? Ведь проституция сама по себе есть та же человеческая тирания, в своем роде есть то же убийство; да какое еще ужасное убийство! Затем кроме сего просто можно молиться и за процветание всякого рода также и грабежей и насилия. Это все было бы законно и логично: одно другое дополняло и одно с другим сливалось бы, образуя из себя нечто цельное, закругленное и законченное, как мировое зло! Боже, что творится в христианстве!..

Слезы брызнули из глаз. Я плакал. Ноги как-то у меня дрожали. Шел я медленно. Вернулся домой поздно. Эту ночь я не спал. Мне представлялась такая картина: вот все эти солдатики, которые слушали и слушают все мои военные проповеди, со своими родителями, с женами, сиротками-детками, предстанут на суд Божий и будут говорить: Господи! Вот этот самый Твой священнослужитель и был виновником нашей преждевременной военной смерти и нашего убийства подобных нам христиан-солдат. Он, Господи, от Твоего лица посылал нас убивать людей и полагать наши собственные головы за родину».

И вот тогда что в свое оправдание отвечу я своему Господу? Ведь перед Его правосудием ничто не скроется, ничто не утаится. И как их тогда много, много восстанет против меня. Их ведь прошло через мои лагерные военные проповеди сотни тысяч воинов. О, какими взорами я буду тогда смотреть на них? Ведь они будут указывать на меня и говорить: «Накажи его, Господи, за кровь и слезы наши, ибо он был главным убийцей и палачом наших душ». Какими же взорами тогда Христос взглянет на меня? Что он мне тогда скажет? Не падет ли Его святой гнев на меня, как на самого сына дьявола, отца всякого зла в мире сем? О, как страшно и мучительно тогда я буду истязан Божиим правосудием за свои тяжкие преступления перед Богом! В то время не поможет мне ни государство, ни нация народов, ни сама Церковь с ее духовными священными представителями; никто и ничто тогда мне не помогут и не спасут меня. Ах, да что это такое, что я точно тяжеловесный камень опускаюсь все глубже и глубже на самое дно всякого зла и беззакония! Прежде я грешил во лжи, в обмане, в клятвопреступлении, в блуде, в измене Христу, в торговле и продаже Христом, а теперь в военном кровопролитии, в травле одних христиан на других, в массовом убийстве людей не мечом, конечно, и не каким-нибудь военным орудием; нет, а повторяю: крестом, Евангелием и, наконец, самим именем Христовым. Боже Святый! Кто же может равняться со мною в моих ужасных грехах? Я как военный священник сознаю, что с того самого момента, как я стал военным священнослужителем, все мое существо никогда не осушалось от человеческой крови; и я в таком ужасном, кровавом состоянии ежедневно еще совершал и совершаю божественную литургию! В то время мне представлялось, что я точно какой-то самый ужасный изверг, страшно сказать, сознательно всегда смешивал Тело Христа с кусками трупными, кусками разорванных тел солдат, и Кровь Спасителя с их застывшею кровью человеческих жертв войны. Вот что значит оправдывать войну Евангелием! Мне казалось, что я безвозвратно погиб и погиб навсегда. И каждый раз, как только я думал о своей погибели, я всегда чувствовал в себе самом какой-то смертельно подавляющий панический страх и в то же время я всегда говорил: «Ах, да будет на веки вечные проклята всякая война! Да будут прокляты, навеки прокляты все человеческие мысли о войне! Да сгинут навеки, сгинут все церковные военные проповеди, стенания и молитвы! О, да будет, да будет же сие, только по одной Твоей (?) милости, Господи!»… Я рыдал. Мне было смертельно тяжело.

Наступило утро, я опять по обыкновению отслужил литургию и снова отправился в лес. В лесу несколько часов я ходил сам не свой. Здесь опять предался молитве. Так со дня на день в самом себе я переживал страшную душевную борьбу. Каждый день я служил литургию, исповедовал и причащал солдат, и каждый день я умирал душой от страшной тоски и скорби. Военное же начальство усмотрело, что мои проповеди и ежедневное служение приносит огромную пользу военному делу. Оно с величайшею радостью ежедневно посылало ко мне целыми колоннами солдат, которые в настоящее время тяжелым бременем лежат на моей совести, как на совести их убийцы. В это время я получил письмо от той девушки, о которой я говорил раньше; прочитав его, я сразу увидел, что вся почва из-под моих ног моментально куда-то исчезла. Весь мир со всеми своими сложностями в мгновение ока превратился для меня в мираж. Вся вселенная покрылась саваном смерти. Я зашатался от неожиданного горя. Как голубь в клетке, билось мое сердце в груди. Ноги подкосились. Слезы брызнули из глаз. Через несколько минут я собрался с последними силами и опять отправился в лес. Тут я пал ничком на снег и, как никогда, молился Христу. Слезы отчаяния душили меня и я, еле выговаривая, взывал: «Господи! Господи! Оглянись, оглянись на меня! Если не так, то скорее, скорее возьми душу мою. Возьми ее, Господи, что хочешь со мной делай, я все безропотно до самой смерти буду переносить, но я хочу спросить Тебя, Царь мой, Христос: хочу спросить Тебя, как Ты решился поступить с этой благороднейшей душой? Ведь Тебе, Господи, известно все, Тебе известны все наши клятвы, все… Может быть, Ты, Господи, одной рукой расторгаешь нас, а другой ведешь к новой работе Твоей святой воле? Я как ничтожнейшая Твоя тварь не знаю Твоего решения по отношению к нам, но Ты Сам знаешь, о, Господи, как тяжело моему сердцу. Я предпочел бы скорее умереть, чем жить без моего друга, но да будет в нас Твоя святая воля. Я только буду теперь, с сегодняшнего дня до самой своей смерти просить и молить Тебя об одном: спаси моего друга. Если она перед Тобою в чем-либо грешна, то ее грехи взыщи, Господи, с меня, а ее спаси. Я хочу, чтобы мой друг был там, где и Ты находишься, я хочу, чтобы она была неразлучно, вечно с Тобою!»

Тяжелое отчаяние все сильней и сильней давило меня. Если бы на это место не пришли солдаты и не подняли меня, изнемогающего в молитве, я так и умер бы на том самом месте.

С этого ужасного, единственного в моей жизни дня, начали сразу и быстро в моей душе снова появляться живые стремления ко Христу. Моя молитва стала все сильнее и сильнее ощущаться во мне, и лучи Света Христова повернулись, наконец, и на мою грешную душу. С этого дня я глубоко почувствовал в своей душе, что Христос опять начинает по Своей любви влечь меня к себе. И я часто с этой поры начал по ночам предаваться молитве. Сила молитвы чувствовалась моей душой, — она стала мне доставлять утешение и бодрость духа. О, в молитве есть необыкновенная реальная сила, она далеко сильнее даже самой смерти! Это я говорю по своему личному опыту. Кто хочет изучить силу молитвы, тот должен молиться не в церкви, не среди общества людей, а в лесах, на полях, во рвах, на высотах гор, молиться тайно, даже тайно от самого себя, с сознанием своего перед Богом ничтожества — только тогда узнается вся сила и мощь молитвы. О, молитва! — она есть живой телеграф от человеческого сердца до самой сущности Святой триединой божественной Троицы! Действительно, в те дни, когда я получил от своего друга письмо, я не знаю, что было [бы] со мною, если бы на помощь мне не явилась молитва. Думаю, что я ни в каком случае не выдержал бы такого ужасного в то время тяжелого состояния духа, какое единственный раз в моей жизни пришлось пережить. Это было не то что нравственные душевные страдания или какая-нибудь самая ужасная мучительная смерть, нет, это было со мной что-то более, чем то и другое вместе. И вот в такое невыносимо тяжелое, адски-мучительное время, я всецело был обязан своею жизнью только молитве. В эти глубоко для меня страдальческие дни, под сильным влиянием молитвы я стал изо дня в день прозревать в самую суть христианской жизни. Прежде всего меня все более стала пленять собою сама Светозарная личность Самого Христа, Христа Евангельского, живого Христа. Затем Его Светоносное Евангельское учение, которое все есть свет, все есть чистый луч солнца. После этого в органической живой связи с Самим Христом и с Евангельским учением меня также останавливала и укрепляла на себе святая Евангельская жизнь истинных христиан первых трех веков. Прозревая в самую суть христианства и строго анализируя его, я пришел к такому убеждению, что первое христианство было все живая волевая практика внутренней духовной жизни. Оно не укладывалось в одну мысль и не было достоянием одной умственной жизни христианина, нет, оно собою охватывало всего цельного человека и больше всего базировалось на воле, а не на мысли, на самой жизни христианина, а не на одних отвлеченных понятиях.

После нескольких моих ночных размышлений о самой живой действительной сущности христианства, я со дня на день начал твердо убеждаться, что вся наша современная церковно-христианская жизнь со всею своею культурою не выдерживает никакой истинно-христианской критики, потому что она представляет из себя творчество одной рефлекторной мысли, в ней нет жизни, нет живого опыта, нет даже самой истины, той реальной истины, за которую ее выдают. Я не раз в эти ночные часы над этим задумывался: прежде всего мне ярко бросалось в глаза одно умственное современное книжное христианство, начиная даже с самых определений, формул христианской догматики. Я стал чувствовать, что если бы пришлось религиозную жизнью переживать, и переживать цельно, всем своим существом ту божественную реальность, которую частично формулируют все формулы христианской догматики, то вся система современного богословия оказалась бы детским лепетом. Вот почему моя душа абсолютно не выносит книжного христианства. И сколько в нем скрывается низкой, лицемерной фальши! На мой взгляд, книжное христианство в тысячу раз хуже и вреднее самого дикого примитивного язычества. И какая громадная опасность в нем скрывается. Если кто хоть маленькую дозу этого книжного христианского яда принял в себя, он уже на всю жизнь окончательно лишается самого настоящего, подлинного христианства; он уже не способен жить для Христа. Все, на что он способен, это только лишь — строить на религиозные темы в своей голове жалкие, красивые, капризные фантасмагории, что на современном языке, к стыду нашему, принято называть «религиозным творчеством». О, как я ненавижу, всем своим существом ненавижу это книжное христианство. Оно представляется мне грязным, вязким, вонючим болотом. И каких, каких только нет там, в этом болоте, пресмыкающихся гадов и всякого рода чудовищ и заразных миазмов. Ненавистно мне и это фабричное производство ученых представителей, и учителей, и проповедников современной Церкви. В них ни на одну йоту нет внутреннего религиозного живого, чистого, волевого творчества, доступного проверке опыта. Все это есть одна чистая, мертвая ходячая схоластика, одна дискуссия и полное отсутствие жизни, отсутствие самого внутреннего Евангельского живого опыта, чистого личного религиозного подвига, религиозных переживаний.

Таково наше отошедшее от настоящей живой всеобъемлющей религиозности фабрично-мертвое производство семинарий, академий и университетов. Это самое страшное отрицание действительного христианства.

Я слышал, будто во время своей зимней спячки медведь все время сосет свою лапу, так точно и наши современные представители книжного христианства: из рода в род, из поколения в поколение, за отсутствием своего личного, внутреннего религиозного христианского опыта, один у другого крадут целые сотни томов книг и том за томом сосут, гложут, жуют, иногда давятся этим сумбуром, иногда проглатывают, выплевывают, извергают его — и все это называется ученым культурным христианством. Те же, кто хоть десятка два чужих книг прожевал, проглотил, тот уже все проглоченное, чужое считает своим личным религиозным творчеством, и он уже имеет право быть служителем алтаря Христова, святителем и пастырем Церкви Христовой, имеет право говорить проповеди, читать на религиозные вопросы рефераты, лекции и т. д., хотя бы он лично сам был абсолютно чужд всякой религиозной христианской жизни.

Все это ужасное явление в современном христианстве! О, как бы я хотел, чтобы подобное фальшивое, изолгавшееся христианство раз навсегда с треском и шумом исчезло с лица земли и на смену ему воскресло живое, действительное христианство, христианство цельной всеобъемлющей совершенной жизни, христианство живого опыта, могущего всегда проверять себя исключительно духовными плодами, самыми Христовыми делами религиозной Евангельской жизни!!! Вот такое христианство я хотел бы видеть на земле. О, как бы я хотел его видеть!

В июне месяце 1915-го года наши войска начали отступать с Карпат. Мимо нас потянулись длинные военные обозы, а за ними и несчастные беженцы. Когда я увидел эту картину, то во мне вдруг вспыхнуло патриотическое чувство, жаль мне стало России. И из-за этой жалости к родине я опять на почтительное расстояние отошел от моего Христа. Вскоре после этого нам пришлось оставить город Холм и переехать во Владимир-Волынск. Здесь наш госпиталь развернулся для холерных солдат В это время солдаты мерли от холеры точно мухи! Это было в июне и в июле того же года.

В эти страшные дни я опять потянулся ко Христу. Страх смерти был во мне велик, но вместе с тем с часа на час росло во мне и страшное отчаяние за собственную душу. По целым ночам я бродил один по лесу, отдаваясь то молитве, то глубокому размышлению о жизни, о ее на земле ничтожестве, о смерти, о суде Христовом и т. д. Но самая главная моя мысль в то время была следующая: почему я до сего времени не порву всякую связь с миром и раз навсегда опрометью не брошусь к ногам Христа? В самом деле, что же меня так сильно удерживает от Христа? Чего же еще хочу себе от мира сего? Почему мне решительно не сказать: «Господи! Отныне я Твой и только Твой, и Ты что хочешь, то и делай со мной. Если я в чем-либо на протяжении всей жизни оскорблял Тебя, Ты прости мне. Если Ты почему-либо и не простишь моего прошлого, все равно я ни на шаг не отступаю от Тебя, я буду с Тобой»? Почему же мне так решительно не сказать моему Господу и не последовать самою моею жизнью за Ним? Почему? Ведь как здесь на земле ни живи, а все равно, рано или поздно, а умирать придется. От смерти ни отец, ни мать, ни друзья, ни слава, ни богатство, ни власть, ни почет — никто и ничто не избавит. Что же меня удерживает от того, чтобы я жил по учению Самого Христа и через это раз навсегда был бы Его верным учеником? Может быть(?), не удерживает ли меня самая трудность жизни по учению Христа? Но в чем же эта самая трудность состоит? В умерщвлении своих страстей, в уничтожении своего я, в самоотреченной добровольной любви к Богу и ближнему? Но ведь разве хуже будет для меня, когда на место страстей плоти и самолюбия во мне возникнут новые чувства, новые стремления, на которых будут расти плоды духовной любви — долготерпение, смирение, кротость, сострадание, святость, радость, всепрощение, святая доверчивость, истинная надежда и самоотреченная святая преданность? Разве для меня будет хуже, когда на место моего извращенного грешного «я», выступит для меня другое «я», «Я» божественное, «Я» самого живого Бога? Так что же после сего удерживает меня от Христа? Может быть, наконец, инстинкт самосохранения? Но ведь во Христе только и существует одна реальная жизнь и жизнь вечная, бессмертная, при чем же здесь инстинкт самосохранения? И вот после долгого размышления об этом я подошел к самой точной причине того, что меня удерживало от Христа: это — неуверенность в Самом Христе, в том, что Он, что в Нем, что Его и что за Ним. Эта-то неуверенность в Самом Христе, в том, что Он, что в Нем, что Его и что за Ним, и есть самый провал, самая смерть современного христианства!

От этой ужасной неуверенности людей в Христе на протяжении многих веков веет таким ужасным холодом, что от нее замерзали и замерзают миллионы тянувшихся к Богу душ! И эта неуверенность во Христа есть родная мать современного книжного христианства. О, это книжное христианство! Оно несравненно хуже самого ужасного язычества! Так я часто размышлял в то время, когда жизнь моя висела на волоске, когда страшная холера беспощадно направо и налево распространяла ужасную смерть! Однажды, бродя как-то по лесу, я встретил горько плачущего солдатика, я спросил его, о чем он плачет, он еще сильнее стал плакать; я заинтересовался и снова стал его просить рассказать мне причину его слез. Он поднялся с пня и начал читать мне письмо. «Милый наш сын Дмитрий Васильевич! Еще кланяемся тебе мы, твои родители, еще кланяется тебе твой сын Петр Дмитриевич. Милый наш сын, твой брат Василий Васильевич убит. Вчера мы от его ротного получили письмо». Прочитав мне свое письмо, солдатик сказал: «Вот, вишь, брата убили, а я дурной болезнью заразился. Я как узнал, что у меня дурная болезнь, то сейчас же пошел и штыком заколол свою любовницу. У нее осталось двое маленьких детей. Последний, мальчик, кажется, мой. Вот я теперь, батюшка, не знаю, что мне делать. Жаль, конечно, себя, жаль брата убитого, жаль своего ребенка от этой женщины, думаю, уж не заколоть ли мне этого своего ребенка?» Моя беседа с этим случайно встретившимся солдатиком навела меня опять на мысль о войне. «Боже мой, — думал я, — вот теперь все народы земли воюют, десятки миллионов душ топят в их же собственной крови. И для чего это? Кому эта народная бойня нужна? Сколько она приносит всяких бедствий людям! Одна страна опустошает другую, одно государство порабощает другое, миллионы здоровых, сильных, красивых юношей в один час превращаются в страшные валы мертвых трупов! Родители их, жены их, дети их на всю свою жизнь обречены на одни слезы, на одно жалкое несчастное существование. Кроме всего этого, война несет с собой еще более ужасные, чем она сама, новые бедствия человечеству, она несет страшные смертельные эпидемические болезни, ужасный экономический крах, мучительный всеистребляющий голод, мор и на этой почве возникают всякие ужасные безумные братские междоусобные кровопролития. Она несет с собой такие же страшные отрицания и проклятия Бога, несет и дикую разнузданную безнравственность, как, например, стихийный разврат, не щадящий ни своих матерей, ни жен, ни дочерей, ни даже самых юных детей — подростков. О верности семейной жизни тут уже говорить не приходится. Не приходится говорить также и о собственности своего ближнего. Вся жизнь становится вверх дном».

Размышляя обо всем этом, я всем своим существом вздрагивал. Мурашки пробегали по всему моему телу, мне было страшно. Я сел на пень. Долго я никак не мог думать, точно столбняк, страх парализовал меня. Через несколько минут как бы моментально я очнулся от какого-то сна и с ужасом спросил себя: разве я, как священнослужитель, не виновен во всех этих военных кровавых ужасах? Разве я, как вершитель Тайн Христовых, не причастен к сей мировой кровопролитнейшей народной бойне? Разве вся проливаемая кровь этих несчастных воинов не будет взыскана с меня как церковного представителя? Если я действительно православный пастырь Церкви и служитель алтаря Христова, то я не только не должен участвовать на войне и своими проповедями травить одних христиан на других, но из-за любви к учению Христа я должен сейчас же с глубоким чувством проповедовать мир, проповедовать братскую взаимную любовь и во всякое время быть готовым на всякие страдания, вплоть до самой смерти, за учение Господа! Ведь учение Христа есть святой вечный мир и бездонно глубинная истинная Божественная любовь. Теперь же я не только замалчиваю о всенародном Христовом мире, не только не являюсь его сторонником, нет, наоборот, являюсь его ярым противником и всячески в своих кощунственных проповедях преследую его, преследую этим Христа! О, Боже мой, до чего я дошел, до какого безумия! О, как бы теперь ко мне отнесся Сам Христос, если бы здесь сейчас явился мне? Он, как подсказывает мне моя нагруженная грехами совесть, наверное, одно из двух сделал бы со мною: из-за своей божественной любви к моей душе стал бы передо мною на колени и открыл все Свои язвы и Свои кровоподтеки перед моими взорами и, закрыв бы Свое лицо рукою, Он со слезами начал просить и молить меня, чтобы я, как Его овца, окропленная Его кровью, вернулся бы к Нему и раз навсегда принадлежал только одному Ему; или же, наоборот, Он навеки проклял бы меня, как своего сознательного врага и мерзкого предателя. И вот перед самым страшным моментом падения на меня Его небесного проклятия Христос, наверное, сказал бы мне так: «Сын проклятия и исчадие самого ада! разве я послал тебя в мир сей затем, чтобы ты всю свою жизнь враждовал против Меня, твоего Творца? Разве я даровал тебе жизнь, чтобы ты все время своего земного существования презирал Мою волю и бросал в Меня, твоего Бога, грязью и лил на Меня, своего Спасителя, всякие нечистоты и помои? Разве ты родился в христианстве и принял святое Крещение и запечатлел себя печатью Таинства Миропомазания для того, чтобы так нагло и цинично смеяться и издеваться над самою христианскою религией? Разве ты, находясь в Моей Церкви с самого своего юного детства, питался Моею Плотью и Кровью лишь для того, чтобы впоследствии быть Моим палачом и проливать Мою Кровь и терзать Мою Плоть? Разве ты облекся в сан священства для того, чтобы, как служитель алтаря Моего и вершитель Моих Тайн, так безжалостно и бесчеловечно своею жизнью мучить Меня и всегда приговаривать Меня к смертной казни? Разве Я поставил тебя пастырем Церкви для того, чтобы ты всю жизнь продавал Меня, торговал Мною, водил Меня в качестве безличного раба на помощь государству, этому Моему вечному врагу, и гонял Моих овец на страшную военную бойню? Зачем ты Мой алтарь превратил в страшную мастерскую, где из Моих таинств ты выковываешь страшные орудия смерти для Меня? Зачем ты своим отношением к войне снова распинаешь Меня? Зачем ты как церковный представитель попираешь Мое Евангельское учение о жизни? Зачем ты больше почитаешь человеческие предания, чем Мое Святое Евангелие?» И после всего этого Он, наверное, закончил бы следующими словами: «Иди от Меня, проклятый, в огонь вечный, уготованный дьяволу и ангелам его, Я тебя не знаю». Ах, как это ни страшно и ни ужасно, а на самом деле я действительно достоин того, чтобы я был отвергнут Христом и предан Его Божественному правосудию! Ведь я — величайший грешник на земле! О, Господи, прости меня, прости все мои грехи! Царь мой Христос! Молю Тебя, прости мне все мои совершенные пред Тобою преступления! Так думал я тогда.

В это время солнышко уже закатывалось, начало вечереть. Только что я встал с пня и хотел было идти в госпиталь, как в это время подошел ко мне один богобоязненный врач. Увидя меня, он присел возле меня, а потом минут через десять мы встали и отправились по направлению к казармам, в которых находились наши госпитали. Дорогой мы все время говорили о войне.

Когда же стали подходить к казармам, врач остановился и начал с возмущением говорить следующее: «Да, отец Спиридон, на самом деле нужно только хоть на время оторваться от привычного отношения к войне, и как вдруг от одного ужаса волосы на голове станут подниматься. Я никогда не могу себе представить более ужасное, более страшное, более мерзкое, бесчеловечное и отвратительное, как война! Это такое кошмарное зло, которое совершенно не вяжется не только с христианством, но и вообще с человечеством, как с разумнейшим существом, живущим культурною жизнью. В самом деле, что может быть чудовищнее, кошмарнее и глупее того, как после мирной, долголетней, прогрессивной народной жизни, когда все время люди говорят, пишут о пользе мира, о необходимости воспитания детей в религиозном христианском духе, о просвещении, о науке, об экономическом благе человечества, о прогрессивной эволюции и даже о покровительстве животных и т. д. Потом вдруг в один злополучный день все это взрывается к облакам, опрокидывается вверх дном и люди все разом сходят с ума и все начинают кричать: крови! крови! крови! И вот действительно начинают грохотать пушки, слышится стрельба и люди с обеих сторон падают десятками тысяч, в один какой-нибудь час, точно колосья под рукою жнеца, образуя целые горы трупов на земле. Страшно! В это время одни против других люди звереют, одни у других насильно грабят имущество, насилуют матерей, жен, сестер, дочерей, сжигают города, сжигают села, бьют животных, истребляют на корню хлеба. Повсюду слезы, рыданья, крик, отчаяние, проклятие и ужас! И вот в такое страшное время, когда вся земля орошается человеческой кровью, когда она покрывается трупами солдат, в то время никому так не простительно ни со стороны Самого Бога, ни со стороны даже человеческой справедливости, как самим представителям Церкви. Они являются не только в качестве равнодушных зрителей по отношению к той или другой войне, время от времени вспыхивающей на земле, но, что ужасно, они как церковнослужители алтаря Христова, проповедники Евангельского учения в массовую народную жизнь, как учения безусловного мира, вечной любви, вдохновляют и начиная с Самого Христа и кончая своим церковным служением, все это с необыкновенной поспешностью, в качестве жертвы, с радостью приносят к ногам той же самой войны.

Я сам — сын священника, учился в духовной Московской семинарии, знаю, что такое духовенство и как оно относится к Евангелию. Но меня больше всего удивляет то, что, вообще, как католическое, так и православное духовенство сознательно нравственную сторону Евангелия ни во что не ценят, а ведь это и есть самая существенная сторона учения Христова! Если бы все представители Церкви хоть сколько-нибудь ценили нравственную сторону учения Христова, то война давным-давно исчезла бы с лица земли. Но все они, выдающие себя за самую Церковь на протяжении всей девятнадцативековой пастырской жизни, совершенно не имели ни одного церковного собора для суждения о ценности и проведении в церковную народную жизнь нравственного учения Христа, в частности Нагорной проповеди Спасителя. Были же такие церковные соборы, как об иконопоклонении, троеперстном знамении креста и т. д., но, повторяю, на протяжении девятнадцати веков Церковь Христова до сего дня не слыхала ни одного соборного церковного слова от своих представителей о самой ценности и необходимости нравственного учения Христа о жизни. Это такой величайший грех всех представителей Христовой Церкви, что они в очах небесного Бога Отца являются ничем другим, как самым острым мечом, вонзаемым безбожною рукою его церковной власти прямо в сердце Самого Сына Божия! И вот этот самый ужасный грех не только лишил пастырей Церкви живой веры в христианского Бога и не только лишил их искренней, сердечной любви к Спасителю мира Христу, но что ужасно, этот грех лишил их здравого рассудка, он ослепил и обезумил их до того, что они во время войны сами идут впереди государства, и с крестом и Евангелием, и чашею Тела и Крови Христа в своих руках, через свое кощунственное вдохновение войны кричат: долой Христа с Его вечным миром и с Его страшнейшим для государства анархизмом — Нагорной проповедью! Да здравствует война! Да здравствует убийство! Да здравствует смерть! О, Боже, как это все ужасно, прежде всего ужасно за Самого Христа, ужасно потому, что Он больше всего страдает от Своих же христиан и страдает далеко чувствительнее, чем от еврейского народа. Ужасно и за самую христианскую Церковь, которая в лице своих представителей разменяла Христа на государственную власть мира сего, Его святое Евангелие на римские языческие законы, живое святое практическое христианство — на теоретическое, книжное, языческое христианство! Нет, отец Спиридон, если бы церковное духовенство пожелало на земле мира, он бы был. Для этого только нужно побольше живой, непоколебимой веры и горячей любви ко Христу! При этих двух христианских добродетелях перед духовенством трепетали бы не только цари и владыки мира сего, но и вся вселенная подчинялась бы ему — как сынам Неба! Да еще бы! На самом деле стоит только всему духовенству бросить и отвергнуть всякую дьявольскую политику и крепко, крепко взяться за святое Евангелие, и всякой войне будет конец! Правда, на первых порах духовенство должно будет вынести всякого рода гонение, мучение и даже, быть может, многим из священнослужителей придется и умереть мученической смертью за Христа! Но что ж, без этого нельзя служить Богу! Служение Христу есть беспрерывная, самоотреченная, живая жертва; зато мученическая смерть священнослужителей за Христа, за Его Евангельское учение, была бы самою духовною жизнью Церкви Христовой и в то же время самою ужасною, позорною смертью общественного, государственного зла на земле».

Врач кончил. Я все время молчал. Его слова: «Но все эти представители христианской Церкви, выдающие себя за самую Церковь, на протяжении всей своей девятнадцативековой пастырской жизни совершенно не имели ни одного ни вселенского, ни даже поместного своего церковного собора для суждения о ценности и проведении в церковную народную жизнь нравственного учения Христа, в частности, Нагорной проповеди Спасителя», — все больше и больше возмущали мое существо. Как же это так случилось? Неужели, думал я, эта нравственная сторона учения Христа сравнительно с догматической ничего не стоит? Как же на это нужно смотреть? О Нагорной проповеди действительно ни одного слова не упоминается и в самом Символе веры. Даже в нем говорится: «верую во едину, Святую, Соборную и Апостольскую Церковь», но ни слова нет о вере в учение Христа о жизни, ни слова нет о вере в Нагорную проповедь как в безусловный, вечный закон самой христианской, церковной жизни, а также ни слова нет о Царствии Божием, ради основания которого на земле на нравственных, богосыновних принципах Евангелия и сходил Христос на землю. Если составители Символа веры сочли необходимым упомянуть в этом Символе о Церкви, то тем более они должны были бы упомянуть и о Нагорной проповеди, как о самом законе жизни самой Церкви: теперь же без Нагорной проповеди Церковь является как будто какой-то беззаконной. И если действительно присмотреться к современной церковной христианской жизни, то на самом деле вся ее жизнь — есть сплошное беззаконие. Так думал я, а самая мысль о том, что на протяжении девятнадцативековой христианской жизни не было ни одного церковного слова от ее представителей о самой ценности необходимости нравственного учения Евангелия о жизни, неотвязчиво преследовала меня, и я смертельно страдал об этом душой! Особенно мне было больно за самого себя, за свою собственную жизнь. Тут я не раз предносил своему воображению всю историю своей жизни; я вспоминал все свои преступления, содеянные мною от юности моей. Я вспоминал все свои грехи, совершенные мною за всю мою жизнь. И в этот момент я убедился в том, что основа всякого греха есть отсутствие богосыновнего, Евангельского, нравственного воспитания в людях.

В это время жизнь моя висела на волоске от страшной холеры. Под страхом ли смерти, или в силу греховного сознания, я тут снова начал чувствовать себя опять приближающимся к своему Источнику Света, Христу. В мрачные дни холерной смерти, когда мне на день приходилось сотнями отпевать холерных, я ни на минуту в это время не переставал думать о ничтожестве человеческой жизни. «Что значит человеческая жизнь, — думал я, — жизнь и смерть так близки между собой, как близнецы в утробе своей матери. Сейчас здоров, а через час становишься пищей червей, сейчас молод, силен, красив, а через минуту — груда разлагающихся зловонных костей и гнилого трупного мяса. Вот лежит доктор, сраженный холерными бациллами, а вот несколько офицеров, а с ними рядом целая куча, один за другим, — солдаты. Вчера все они были живы, занимались своими делами, говорили, рассуждали, писали письма домашним, а сейчас, точно колоды, лежат безмолвно и неподвижно». Вспоминается мне часто одна красивая молодая женщина, которую я в городском холерном бараке исповедовал. Я никогда не забуду, как она металась, тосковала, проклинала свою жизнь и изо всех сил рвалась ко Христу. Она говорила: «Господи, Господи, прости меня! Прости мне Господи, мою жизнь! Я грешница, красота меня сгубила! Ах, как она меня сгубила! Господи, помилуй меня, я грешница! Я умираю! А грехов-то, грехов-то у меня сколько! О, Господи, прости меня! Батюшка, помолись за меня!» В это время к ней принесли ее маленькую дочь; она взглянула на нее и сказала: «Дочь моя! Если ты будешь такой же грешницей как я, твоя мать, то погибни, я буду рада, да, я буду рада!» Через несколько часов после этих отчаянных душевных мук женщина лежала уже спокойно, сраженная смертью. Вспоминается мне также одна беженка, которая лежала умершею на дороге, а около нее, один другого меньше, окружали ее ее дети, горько оплакивавшие смерть матери. Жуткие и страшные картины.

При виде всех этих страшных бесчисленных жертв холеры я опять начинал размышлять о войне. Я думал, что вот эту самую пресловутую богиню — войну — почти весь мир, все поэты, все философы, все ученые, все христианские пророки с восхищением встречают, пишут, говорят ей свои самые лестные, философские и ученые панегирики, целые трактаты; все они ее восхваляют, прославляют и как какую-нибудь величайшую мировую святыню величают, а мы, представители Церкви Христовой, к ее ногам даже повергаем свою христианскую религию во главе с Самим Христом! Мы в военное время без стыда и совести выдумываем всякого рода чудесные на небе знамения, или видения вроде того, как во время Русско-Японской войны будто бы на облаках явилась Божия Матерь с младенцем и Своею пречистою рукою указала на восток, т. е. на Японию, как в недалеком будущем на побежденную страну русским оружием. Во время же сей мировой войны тоже будто какая-то рота, или целый полк русских солдат видели Божию Матерь, окруженную на небе бесчисленными Херувимами и Серафимами и т. п. Все подобные чудовищно-фантастические выдумки нашего христианского духовенства настойчиво свидетельствуют о том, что мы, пастыри Церкви, всю христианскую религию захватили в свою монополию и во имя только своего постыднейшего, антихристианского коммерциализма и лицемерной, изолгавшейся хвастливой, гордой, кастовой нашей самоправедности мы жертвуем ею интересам политическим, государственным и торжественно бьем в набат и трубим об этих военных небесных чудесах и санкционируем их как реальную, божественную действительность лишь для того, чтобы подобными измышлениями угодить сильным мира сего!

Два месяца прожил я во Владимире-Волынске, а затем меня перевели в 77-ю бригаду государственного ополчения. В скором времени меня прикомандировали к первой школе прапорщиков юго-западного фронта. Тут мне приходилось работать много. Юнкера меня любили. Со многими из них у меня завязывались интимные религиозные беседы. Особенно для меня лично были ценны три первых выпуска этой школы. Как-то раз зашел ко мне один юнкер; ему давно хотелось по душе поговорить со мною. — «Батюшка, — начал он, — я, как никто другой, нуждаюсь в откровенной беседе с вами». — «Говори», — ответил я. — «Вот в чем дело, — заговорил юнкер, — я абсолютно разочаровался в Церкви и вообще в христианстве, и вот почему: когда я был гимназистом, я верил всему и всем, я верил преподавателям, верил книгам, верил профессорам, но особенно я верил священникам, верил христианским церковным авторам литературных или духовных произведений и последним не только верил, но я любил их произведения, преклонялся перед ними и считал их даровитыми, гениальными творцами христианской мысли. Позднее, вы знаете, батюшка, мне пришлось в жизни убедиться, что все они самые вредные, ужасные жрецы лжи, обмана и всякой фальши. Они говорят и проповедуют о Боге, но их бог это не Бог Евангелия, это не Бог Нагорной проповеди Христа, нет, далеко нет, их бог это их же собственное „я“, другого Бога они никогда не знали и знать не будут! Они говорят, пишут, проповедуют о каком-то научном христианстве, но это так же смешно, как было бы смешно, если бы кто-нибудь говорил или писал о научном Христе, о научном Боге. Они читают рефераты, читают лекции о христианской жизни, но сами в своей личной жизни живут совершенно иначе, являются буквально погромщиками истинного христианства. Что может быть хуже, как всю свою жизнь болтать красивые фразы и рукою палача убивать саму христианскую жизнь? Я знаю многих епископов, которые с амвона распинаются в защиту девства, чистоты плоти и духа, а сами имеют любовниц! И много я знал подобных проповедников христианства. Вот эта-то в людях ложь, отвратительная фальшь и мерзкая маска лицемерия мне противны, и я их не выношу. Я настолько разочаровался в них, что ненавижу их, и моя душа не выносит этой двуличности, и вот я заклеймил бы их навсегда клеймом вечного проклятия и мирового позора». — Юнкер замолчал. — «Сын мой, что же ты этим хочешь сказать мне?» — спросил я. — «Что хочу я этим сказать вам? — сквозь слезы проговорил юнкер. — Я пришел к вам отвести свою душу, мне очень тяжело жить в такой изолгавшейся атмосфере человеческой жизни. Всюду ложь: ложь в Церкви, ложь в государстве, ложь в учебных заведениях, ложь в книгах, ложь в семье, ложь в дружбе, ложь везде, а главное, ложь в современной христианской жизни — ведь одна только ложь, ложь и ложь!.. Вот хотя бы относительно самой войны: кто не знает, что она есть верх всякого зла, и несмотря на это люди воюют, убивают друг друга, проливают собственную кровь, а священники, епископы, патриархи, папы освящают эту войну, благословляют ее, молятся о победе той или другой армии и т. д.» Юнкер замолчал. Молчал и я. Наконец он вздохнул и, упорно глядя на меня, сказал: «Отец Спиридон! Мне до глубины души жалко вас, моя любовь к вам вспыхнула во мне в тот день, когда мы были в лесу на занятиях, а вас я увидел там под одним деревом… я без слез не могу сейчас вспоминать об этом…» Он заплакал. — «Отец Спиридон! Я решил отказаться от военной службы и завтра подаю рапорт; вас я Богом молю, бросьте и вы служить государству. Вы священнослужитель, вы должны всецело принадлежать одному Христу! Вы знаете, как мне вчера было обидно за вас, когда вы приводили нас к присяге, но все же вы это делали. А ведь всякая присяга совершенно запрещена Евангелием. По-моему, она есть прямо-таки измена Христу, как Царю христианскому. Молю вас, отец Спиридон, будьте хоть вы одним истинным, христианским священнослужителем».

Юнкер закончил, вытер свои глаза платком, встал, простился со мной и ушел в свою роту. Его слова перевернули во мне всю душу. Всю ночь я проплакал не смыкая очей. Тяжело было. Несколько раз я спрашивал себя: где же теперь истинное христианство, которое горело бы любовью и стремилось ко Христу чисто коллективным, практическим, святым братским подвигом? Где же находится такое христианство? Но прежде чем искать его и говорить о нем, я должен приступить теперь к своей собственной личной жизни. Я должен оставить свое язычество и в своей личной жизни руководиться исключительно Нагорной проповедью Христа. Довольно служить дьяволу, пора, наконец, обратиться ко Христу и обратиться не словом, а делом, не одними порывами, а трудовой, подвижнической жизнью любви к Богу и людям. Это будет верная, христианская жизнь. Так размышлял я тогда…

Прошло дней пять после моей беседы с юнкером. Ко мне пришел еще один юнкер. Он студент Московского университета. Пришел он ко мне в два часа ночи, во всем больничном. Жаловался, что стал душевнобольным. «Как только первый раз, — говорил он, — взял я ружье в руки, у меня закружилась голова, сердце забилось, выступил холодный пот, и я лишился сознания. Мне было страшно убивать людей. Я вспомнил в это время, как моя мама воспитывала меня, приучала меня жалеть и любить не только людей, но даже и насекомых! А тут я должен был идти и убивать людей. Милый батюшка! Скажите мне, какого вы мнения о войне?» — спросил юнкер. — «Война есть величайшее зло в мире», — ответил я. — «А присяга?» — спросил юнкер. — «И присяга есть зло», — ответил я. — «Так вы толстовец?» — «Нет, я христианин; впрочем, сын мой, я еще великий язычник, но только хочу быть христианином». — «А так ведь Толстой проповедовал?» — «В этом случае он проповедовал Христову истину». — «А как же В. Соловьев оправдывал войну?» — «Владимира Соловьева я, говоря откровенно, не люблю. Не люблю и его оправдание войны, не люблю и его космическую Христову плоть, которая, по моему мнению, немножечко подернута пантеизмом. Вообще, я не люблю таких христианских писателей, которые в своих мозгах христианство высушивают в какую-то отвлеченную, космическую пыль, распыляют ее на всю вселенную. Говоря откровенно, я вообще не люблю книжного, теоретического, отвлеченного христианства, не только не люблю его, но я его презираю и всем своим существом я его отрицаю. Такое христианство для меня хуже, чем какое би то ни было язычество!» — «А как вы, батюшка, относитесь к эстетизму?» — «Эстетизм, по моему мнению, есть путь великого соблазна к пантеизму!» — «Странный вы человек, батюшка», — произнес юнкер и улыбнулся. — «Может быть, и так, по совести скажу тебе, сын мой, если бы я имел такую силу, что мог бы все схоластическое, лицемерное, книжное христианство уничтожить, я бы ни на одну минуту не задумывался над этим, моментально бы его уничтожил и тогда, наверное, меньше было бы лжи, всякой лицемерной фальши и мерзкого ханжества. О, как душа моя не выносит такого христианства, которое все обгажено, все осквернено человеческой изолгавшейся до мозга костей душой! Я хотел бы видеть и знать только такое христианство, сама жизнь которого бы говорила за него, самые скрытые дела которого проповедовали бы о нем как об истинном Евангельском христианстве! И я хотел бы видеть и знать только такое христианство, которое одними своими делами говорило бы о Христе, одною своею жизнью проповедовало бы о Царстве Божием. Ведь эта божественная, святая реальность постигается только жизнью, только делом, а не одною мыслью и некрасивой современной болтовней. О, сын мой! Если бы ты только знал, как я жажду одного лишь живого Христа! Я хочу найти Его; о, если бы я нашел Его, то опрометью бросился бы к Его ногам и хоть немножечко отдохнул бы у Его ног! Своею сложною, культурною жизнью мир задавил меня. Я в нем задыхаюсь. Ах, как мне хочется упрощенной, Христовой жизни, жизни любви Христовой, жизни Евангельского труда и святого подвига. А теперь я очень устал в непосильной внутренней душевной борьбе с собою. А ведь такая борьба есть тяжелый подвиг. Но кроме того, я еще борюсь и с культурным, изолгавшимся, книжным христианством, христианством до мозга костей проникнутым лицемерием, схоластическим, пустым словесничеством. О, как такое современное, языческое христианство душит меня! Я умираю от него! Ведь в нем все таинства Церкви превратились в одни вековые пощечины Христу. Самые христианские храмы превратились в мрачные тюрьмы для Христа, где мы, священнослужители, за деньги показываем Его христианам и где этот Небесный Узник часто подвергается всякого рода циничным насмешкам и издевательствам от этих самых христиан. И вот отныне я ненавижу лично себя и таких же, как я, палачей и продавцов христианского Бога. Ненавижу я и христианские современные школы — рассадники всякого лицемерия и зла на земле. Ненавижу я и всю современную христианскую литературу, которая вся есть язычество, вся есть духовная зараза, очаг духовных бацилл и всякого рода миазмов, заражающих человечество. Наконец, ненавижу я всю современную христианскую культуру, которая вся есть царство дьявола. Всего этого не выносит душа моя. Хотелось бы мне как можно скорее уйти из этого культурного лицемерного, изолгавшегося современного христианства, уйти туда, где находится одна чистая святая простота и правда Христовой жизни. О, как я люблю жизнь Христа! Мне так и кажется, что она вся соткана из одних светлых лучей любви Святого Духа! О, как бы я хотел по образу жизни Христа упростить свою личную жизнь». Я замолчал. Юнкер сидел задумчив. Минут через пять он спросил меня: «Что же мне делать, чтобы стать истинным христианином?» — «Я думаю, нужно любить Христа и жить исключительно по Его Нагорной проповеди», — ответил я. После этого мы еще немного побеседовали и юнкер опять спросил меня: «Почему, отец Спиридон, вы сказали, что Таинства Церкви превратились в одни вековые пощечины Христу?» — «Очень просто, — ответил я. — Дело в том, что все они сведены в нашей церковной, пастырской практике на позорную степень доходных статей, страшного, дьявольского, церковного комерсализма [коммерциализма] для духовенства. Но это не все. В настоящее время вся тяжесть церковного христианства с живой личностью Христа, с Его Евангельским учением совершенно сдвинута на одни таинства Церкви. Церковь уже больше не питается непосредственно лично Самим Христом и Его Евангельским учением, а исключительно одними только таинствами. Сам Христос в церковной жизни не только отодвинут этими таинствами на второй план, но Он даже заменен ими и находится не в самом центре церковной жизни, а лишь на ее периферии. Вот почему эти таинства Церкви являются одними пощечинами Христу! А ведь это ужасно!»

После этих слов юнкер долго сидел задумчив, а затем встал и отправился в госпиталь. Когда он оставил меня и вышел из моей комнаты, на меня нашла страшная тоска. Я сейчас же оставил свою комнату и точно сумасшедший бросился бежать в лес. Долго я бродил по лесу, тоска все по-прежнему давила меня. Несколько часов я находился в таком тяжелом состоянии духа. Наконец слезы брызнули из глаз, я начал плакать. Через часа два после этого я вернулся к себе в свою комнату. Было уже темно. Я хотел лечь спать, но не мог. И вот, когда я был подавлен бессонницею, когда я чувствовал, что сна у меня нет, тогда пришла мне в голову мысль прочесть сверток своей рукописи, в которой были мои наброски с натуры типов сумасшедших военных, лишившихся рассудка от одних ужасов сей мировой войны. В это время я открыл ящик стола, достал оттуда этот свиток и начал читать.

Сумасшедший офицер (в палате)

«Слушайте команду! Ах, черт возьми, все солдаты лежат на земле мертвыми, о ужас! Немцы наступают, все время мы все голодные, у всех в ногах ревматизм. Все окопы, блиндажи наполнены водою; вот и сиди в них и пой: „О Всепетая Мати“. Да, как теперь живет жена моя, как поживают мои детки, наверно, уже моя Саша второго родила; да, наверно, родила. Господа, вы слышите орудийные выстрелы? Да, да, вот канонада так канонада, и тут с аэроплана, точно градом, осыпают тебя пули… О, батюшки мои! — все поле, все поле усеяно трупами… — Что скажешь, вестовой?.. Где же разведчики?.. Черт знает чем теперь свет стал… Смотрите, смотрите, господа, в нашу палату сам Вильгельм появился. О! как он надувается и из него ядовитые газы исходят, клубятся, наполняют собою всю нашу палату… Впрочем, я нахожусь не в палате, а где-то в неопределенном каком-то месте; да что это такое? О, Боже мой! — кругом меня смерть, да такая страшная смерть! Голова-то какая у нее ужасная! (голосит) Милые мои рро-д-ди-и-тели, зачем вы меня по-р-ро-д-ди-ли. Я ведь на веки, на веки обречен на ужасные мучения!.. Немец обвешал всю мою геройскую шею огненными змеями. О Господи! о Господи! — где же… где же… христиане, все люди стали огненными крокодилами, купающимися в море огненной крови человеческой. (Рвет от злобы на себе одежду и из всех сил кричит): Да будет проклята война! Да исчезнет с лица земли вся кровавая, земная власть, алчущая и жаждущая человеческой крови! Да будут прокляты все цари, все князья, все сильные мира сего! Христос? Ты жив, Ты еще жив, что ли? Отвечай мне! О! Ты жив! Отныне я Твой верноподданный! Слышишь? Я отныне Твой верноподданный! Ха! ха! ха! Эх, черт возьми, земля стала адом! Ха! ха! ха! Дьяволы — это люди, а эти люди с крестиками на своих шеях!» Офицер повалился на койку. Доктор и сестра плачут. Я стоял возле него в ужасе, офицер снова начал кричать: «Ну, что же, я в плену? Нет, я с неимоверной быстротой еду домой. Меня моя милая Саша встретит сейчас, нужно ей подать телеграмму. Нет, кажется, я никуда не еду, я здесь; ах! какие адские боли у меня в голове. (Опять голосит, точно в центральных геберниях России голосят о покойниках): Милая моя Са-аша-а! Голубчик мой р-ро-дно-ой, же-на-а мо-я до-рогая и вы, мои милые птенчики-деточки! На веки я вас те-е-перь о-оста-авил, не-е ве-ерну-усь никогда я к ва-ам! Где Васильев? Он убит, убит, что ли? Ты что, Лебедев, ходишь без головы? Что это такое, господа?! Скелеты воюют, понимаете, все мертвецы воюют! Да что это такое, сон или конец мира? (рыдает) Господа! Бога ради скажите мне, скажите, пожалуйста, где я и что я? Доктор! Сестра! Да это вовсе не доктор и не сестра оказываются; это блиндажи, ну да, блиндажи, нет, они движутся, да! теперь я понял! — это броневики, это что, господа, это броневики!.. Ну ничего, я ведь их не боюсь, да и они как будто меня не трогают. Как теперь генерал Брусилов себя чувствует, он ведь чуть-чуть со своей армией не попал в плен. Славный главнокомандующий! Вот понимаете ли, — обращаясь ко мне говорит офицер, — понимаете ли, генерал Брусилов: человек железной воли, да, воли. (Глубокое минутное молчание.) Да, это факт, революция обязательно будет; но я хотел бы произвести в людях революцию духа, вот так была бы революция!» — «Как это революция духа?» — тихо спросила его сестра. — «Исключительно на почве христианской религиозности и только». После сих слов офицер встал, выпрямился, осенил себя крестным знамением и начал в качестве проповедника говорить речь: «Доблестные воины! настала революция духа, она вышла из самой жизни Христа; революция духа обязательно спасет мир от погибели». В это время он обратился ко мне, замахал руками и закричал: «Вы все, священники — безбожники, вы, как черные вороны, накаркали на нашу голову кошмарную кровавую войну: „Христолюбивое воинство, христолюбивое воинство“, вот вам и „христолюбивое воинство“. Пресмыкатели вы царские, злые вы псы и страшные сторожевые вы чудовища сильных сира! долго ли вы будете дурачить людей и кощунствовать над Христом? О, чада земной власти! Проклятье ада! Накликали, накричали на христианский мир войну, а теперь сами за это еще получаете награды. Господа! немцы снова делают наступление на нас! Ах, все небо в зареве! Вся земля дрожит. Боже, сохрани мою жизнь, пули свистят, артиллерия хоть бы на минуту утихла; затрещали пулеметы. Команда, на молитву! Милые господа офицеры и все рядовые воины! еще преклоним колена и горячо, горячо помолимся Богу, чтобы Он спас нас от вражьей пули. Мы охвачены ими кольцом. Господа! Врассыпную! (Бросается под койку, сам бледен.) О Боже! какие снаряды рвутся над нами. Сохрани и спаси меня, Господи! Живый в помощи Всевышняго… Ах, хоть бы вернуться домой и одним глазком взглянуть на жену, на детей… Страшно, небо горит, земля стонет, кровь в жилах стынет. Меня уже лихорадит, зубы стучат… (Моментально вскакивает и отбивается, его держат санитары.) Стой! Стой! ты меня хотел убить? Так, что ли? Наверно так! Но меня Бог спас от смерти (весь покрыт потом). Боже! где твоя святая милость? о Боже! вразуми всех, чтобы люди познали Тебя и раз навсегда разоружились! (рыдает) Земля вся залита человеческой кровью, покрыта она, матушка, отборными трупами молодых юношей. Воздух весь пропитан какою-то изгарью человеческого сжигаемого мяса, небо покрылось зловещим заревом… Слышите, господа, шум ядовитых газов. Господа! маски надевайте! Опять рев пушек, опять канонада! Опять затрещали пулеметы. Что я не могу стоять, неужели ранен, нет, я, кажется, не ранен? Разве контужен? Тоже, кажется, нет, что же это такое держит меня? (кричит) Господи! Мать моя родная! Саша дорогая моя, Саша! Детки мои! Умираю! простите меня, простите ради Христа! Я умираю, о! я умираю! Проклятая война!.. Впрочем, я ведь жив! Неужели после смерти мы так же будем жить, как и теперь живем? Но, может быть, я уже в загробном мире? Нет! Может быть, это и есть ад? Кто знает! Опять я вижу газы, опять слышу канонаду. О! да неужели никогда не будет этой войне конца? Вот передо мною море расстилается, может быть, это картина? Может быть, это театральное представление? Может быть, это сон? Да нет, это прямо-таки реальность, настоящая реальность. Из этого моря поднимаются какие-то чудовища, о, какие страшные! (бледнеет) Да это вовсе не чудовища, это люди! Ах! да ведь это люди! Они как будто что-то говорят, да, говорят, говорят! Чу! Что я слышу? Это фараоновское войско, потонувшее в Красном море. Да, это оно, а вот и наше войско, русское, а вот и германское, а вот и турецкое; каким же образом они оказались в море? Удивительное чудо! Да это вовсе не вода, это кровь!.. Кровь!.. Кровь!.. (кричит) Христос! Скоро ли Ты сойдешь снова на землю? Скоро ли Ты будешь судить наших христиан? О! они, Господи, все антихристы! Все человекоубийцы! О, что это такое? Кто-то землю одевает человеческими внутренностями. О, какое зловоние! Дайте мне скорее, скорее дайте мне одеколону, иначе я умру, тошнит! Да, земля одевается человеческими внутренностями; это ужасно! Да что это такое?! (поет) Я памятью живу с увядшими мечтами, виденья прежних лет толпятся предо мною!.. Опять канонада! ха! ха! ха! Канонада! ха! ха! ха!.. — выдумал же черт войну людскую! Нет! Это не черт выдумал ее, а я думаю, что люди, те самые злые духи… Как теперь моя милая Саша чувствует себя? — молятся ли дети обо мне? (плачет) Говорят, что мы — военные абсолютно испорченные, до мозга костей испорченные люди. Нет, это неправда, раз мы любим кого-нибудь, значит, мы еще совсем не испорчены. Что это такое? Где я своими ногами наступаю, везде я вижу кровь, что это такое? Мне, господа, страшно становится. Хожу ли я — под моими ногами кровь, сижу ли — подо мною кровь, лежу ли я — тоже подо мною кровь, ем ли я — я как будто ем сгустившуюся кровь. Да, теперь я понял, что такое кровь. Я ведь военный человек, а военный человек есть кровопийца, есть разбойник, есть палач; вот что значит кровь! Какая гадкая и мерзкая жизнь военных людей! Они разрушители человеческой жизни, они убийцы! О, они убийцы, убийцы! Да будет проклята, навеки проклята война! Я хочу, чтобы война была проклята! проклята! проклята! Это что такое? это ведь орлы, вороны, ястребы, коршуны! о! сколько их! У! и какие они сильные, у каждого из них в клюве по одному мертвецу. Нет, господа, что-то со мною делается, да, что-то делается (плачет). В ком и чем теперь заключается жизнь? Нет! это одна смерть! О, как тяжело! О, как мучительно! Вся моя душа горит огнем адской муки. Один только Христос меня утешает; кроме Него одного все — ад! все — мука! все — смертельная тоска! Змеи, господа, змеи, о-о-о! Вся земля превратилась в страшную змею! И что странно, я стою на ее ядовитом зубе и яд из этого зуба фонтаном так и обдает меня! Господа! спасите меня, я от этого яда умираю, ха! ха! ха! Господа, умираю! О, умираю! Господа! вы знаете ли, вина и причина всем бедствиям власть! Ведь мы все маленькие кровавые Вильгельмы, Иваны Грозные и подобные им. Каждый из нас хочет быть начальником, хочет быть властелином. Ха! ха! ха! Властелином! Ах, человеческая природа! Да это вовсе не человеческая природа, нет, нет, господа, это дьявольская природа, это сатанинская природа! В самом деле, есть что злее человека? я говорю, есть ли что злее человека, этого святого дьявола, религиозного убийцы! Ха! ха! ха! как метко сказано, религиозного убийцы! Нет, господа, дьяволов нет, понимаете, дьяволов нет! нет! нет! а то, что мы называем дьяволом, — это мы, люди! Мы воплощение зла! Мы мировые кровавые разрушители жизни! Вот опять канонада! — вот опять затрещали пулеметы! о ужас! Стой, стой, господа офицеры, врассыпную! (насвистывает какую-то арию) Знаете, что теперь чувствуют все зачинщики этой войны, этой кровавой народной бойни? Я говорю, что они теперь в себе чувствуют? О, они начальники, самые старшие начальники зла на земле! Они гигантские кровавые пиявки! Они боги смерти! Понимаете, они боги смерти! боги смерти! Есть Бог жизни, это Христос, а владыки мира сего есть боги смерти, боги зла, мирового зла! Мирового ужаса! Да будет проклята всякая власть на земле! Да будет проклято, проклято всякое кровавое начальство на земле! О! да будет оно проклято! проклято! проклято!!!»

Десять дней несчастный этот офицер ни днем ни ночью не закрывал рта и на одиннадцатый день бритвою перерезал себе горло.

Сумасшедший доктор

Я его встретил в поезде. Все время он был в подавленном настроении, часто плакал и даже отчаянно жаловался на то, что жизни нет, что жизнь сделалась невыносимой мукой. Я присел к нему и вот мы начали беседовать.

Доктор: «Да, батюшка, жить теперь больше нельзя, да и ее, самой-то жизни на земле нет. Жизнь должна быть жизнью, творческою жизнью, а тут мне приходится самому помогать жизни; ведь люди нуждаются, в настоящее военное время, в починках, одному нужно ногу приделать, другому руку, третьему нос приделать, четвертому череп насадить. Ха! ха! ха! насадить череп, вы понимаете ли, нужно ему насадить череп (плачет); это не шутка. Как я доктор и все время войны произвожу починку в людях, в бедных солдатиках, несущих свою жизнь в жертву отечеству, да, в жертву безумию сильных мира сего. Ха! ха! ха! безумию сильных мира сего. Я, мол, царь, я король, я президент, я узурпатор; на самом деле ты не царь, и не король, и не президент, и даже не узурпатор, а властолюбец, подлый властолюбец, подлый властолюбец, безумная, злая, адская пиявка, двуногий дьявол, крещеный сатана. Ха! ха! ха! крещеный сатана! В самом деле, что это такое? какой черт родится на земле и властвует над жизнью других; он имеет право убивать подобных себе людей. Да разве это человек? Он хочет какую-то свою глупейшую мысль провести в жизнь других, чтобы люди жили так, как ему хочется! И вот орет, кричит, пишет, убеждает и смущает целую толпу глупых людей, которая слушает его, которая вместе с ним идет и убивает, режет таких же, как сами они. Да разве это не дьявольщина? разве хуже, мерзее этого может что-либо быть на земле. А поэты, священники, философы им панегирики поют Ах! да ведь это самое ужасное явление на земле! Я вот уже два месяца как от этих ужасов не сплю. Каждый мерзавец, каждый кровопийца, каждый двуногий дьявол хочет перекроить всю жизнь человеческую (плачет). И как перекроить! У одного руку отнимет и говорит тебе: товарищ, без руки тебе лучше будет житься. У другого ногу оторвет и также говорит: тебе, мой друг, одной ногой лучше ходить, а у третьего позвоночный столб разрушит и несколько частей из него вырвет и также говорит ему: это во имя социального общественного блага мы сделали тебе; живи себе на здоровье. Затем покроют миллионами и даже десятками миллионов человеческих трупов всю землю и этому радуются, торжествуют, гордятся и несут за это своим богам благодарственные молитвы и жертвы. Ха! ха! ха! Я лучше предпочел бы быть самым страшнейшим и мерзким, но мирным дьяволом, чем человеком, проливающим кровь ближнего своего. Я скорее готов есть крыс, мышей, лягушек и, если бы их не было, то, чтобы утолить свой голод, решился бы есть землю, чем убивать людей, заниматься грабежом и на трупах… на трупах человеческих создавать минутное счастье, минутное удовольствие своей жизни! (Доктор побледнел и начал истерически рыдать.) О, проклятая мать, проклятый отец, у кого дети — солдаты! Проклятый тот род, который хоть один час держался власти. А ты, развратница и вечная тирания человеческого рода — власть, не являешься ли воплощением смерти на земле? Не являешься ли ты матерью всякого зла на земле? Не из твоей ли клоаки выползают разного рода адские чудовища, угнетающие и вечно мучащие род людской? Сгинь! Сгинь, всякая власть на земле! (Я сидел возле него, как не свой, мне было очень жаль его и в то же время страшно.) Сгинь же, нечистая сила! Ха! ха! ха! нечистая сила! ах, нечистая сила! Ха! ха! ха! нечистая сила! Отныне я не хочу быть человеком, нет, я хочу быть змеей, только без яда, я хочу быть поганой крысой, только без зубов и чумы, я хочу быть собакой, только никого никогда не кусать; я хочу быть лягушкой, ящерицей, зайцем — одним словом, кем бы и чем бы ни быть, только не человеком. Быть человеком значит быть дьяволом! (Вскакивает и смотрит на всех людей, пугается и во весь рот кричит:) Я боюсь вас, господа, ха! ха! ха! я боюсь вас… О, Боже, сохрани меня от этих двуногих дьяволов… Их глаза — орудийные дула, их нос — это баллоны ядовитых газов, их головы — это целые груды трупов; их уши — это навесный огневой заслон, а руки — это движения полков, туловище — это кладбище, ноги — это адская катящаяся лава, лава… Господа! лава… ха! ха! ха! (истерически рыдает). Боже! спаси меня от людей! О, Господи! спаси меня от этих двуногих кровавых дьяволов! Милые мои звездочки! помогите мне уйти от этих налитых кровью дьяволов. О, какие они красные! кровь-то, кровь-то в них так и переливается. Вот они гигантские дождевые черви! О, как я ненавижу людей! Отныне я проклинаю весь род людской! Господа! я теперь не человек, я — животное, я — свинья, я — мерзкая гадюка, но я не человек и не хочу быть им, я — животное, милое, тихое, кроткое животное. Батюшка! я читал Евангелие и там в этой святой, единственно святой книге говорится, что Христос родился человеком. Я верю, да, Он родился человеком, но Он и жил человеком, это единственный был человек на земле, вы понимаете меня? Только Он и был один человек на земле; но я должен сказать вам, какое нужно Христу иметь смирение, чтобы родиться человеком, облечься в это злое существо! У кого есть Святое Евангелие, дайте мне его; скорее дайте мне эту книгу, иначе я погибну, я умру, господа, без этой книги. К черту медицину, к черту всю сатанинскую науку, к черту всю человеческую культуру, кровавую, насквозь пропитанную фальшью, обманом, ложью лицемерием и всяким дьявольским злом. Знаете, батюшка, недаром ни у одного животного нет столько названий пороков, грехов и беззаконий, сколько у ненавистного мне человека. Это потому, что он есть составное дьявольское существо. Ах! тоска, тоска смертельная! невыносимая тоска! Зачем я живу на свете? Я сам не знаю».

(Я:) «Сын мой, успокойтесь! вы такой и есть, каким себя изволите считать. Прежде всего вы очень добрый, кроткий и любящий всех, никому никогда не делавший зла и огорчения».

(Доктор:) «Разве это так? разве я такой добрый? это очень хорошо, очень мне легко, если я таков; но, ведь, я человек, вот мое горе! я потомок кровавых дьяволов! Господа, я сейчас постараюсь освободиться от человечества. О! обязательно постараюсь». (Доктор быстро, в один миг бросился из вагона на площадку, а с площадки под колеса поезда и действительно, он уже через две минуты лежал освобожденным от человечества.)

Сумасшедший капитан (В палате)

«Я, господа, — сам себе вслух говорит, — капитан. Ну, конечно, как вот война началась, я отправился со своим полком. Вдруг у моих ног упал снаряд, я хоть бы вздрогнул. Мы отправились прямо из Новограда, и вот в это время была ужасная канонада! Три дня она беспрерывно продолжалась. Около города Холма наш полк первый раз вступил в бой с австрийцами. Во время отъезда на поле сражения наш полк нигде не задерживался. В это время мы трое суток стояли под сильным огнем. Я, как всегда, в эти дни молился Богу. Да, но… о чем-то я хотел говорить. Да, вспомнил, я говорил о молитве. Да, да, молиться Богу непременно нужно, хотя я опять не понимаю, для чего молиться Богу? Разве наша молитва, без исполнения воли Божией, будет услышана? Никогда! Вот и наш полк, все время молился, а Бог над ним смеялся. Да и как не смеяться. Идут люди убивать один другого и молятся Богу, чтобы его-то Бог спас, а противника-то чтобы тот же самый Бог помог убить. Ну, конечно, наш полк очень много пострадал, почти его весь уничтожили. В это время я командовал ротой, а потом уже и целым батальоном. Во время моей команды на атаку австрийцев я, знаете ли, получил письмо от своей жены, она пишет, что у нее родился сын. Я сейчас, знаете ли, пригласил на закусочку своих товарищей-офицеров и вот мы кутнули с ними. Атака была у нас неудачная. В это время я не мог встать, а мясо мне совсем не по желудку. Командир полка что-то сейчас нездоров, наверное, он утомился. Скорее всего, после винта или преферанса. Ах, Боже мой, и вот собачка моя как-то плохо стала лаять. Да, что-то мне очень нездоровится. Николай Николаевич, верховный главнокомандующий, человек большого стратегического ума. Сегодня я должен подать рапорт относительно того, что я должен выехать в главную ставку верховного главнокомандующего. (Входит к нему сестра, он обращается к ней и говорит:) Вы, может быть, знаете, как мне добраться до главнокомандующего, я ему должен и обязан открыть против него заговор, да, заговор, форменный заговор. Против него в заговоре участвует весь царский двор. Ах! это ужасно! Сколько ему нужно иметь терпения. Да, вот мысль: говорят, что Наполеон все против себя заговоры разрушал одною лишь своею мыслью и одним своим взором, потрясал всю Европу. Ну прекрасно, я и тут мирюсь, пусть будет так, но чем Христос потрясает сердца человеческие? Вот где задача! Ведь люди, говоря откровенно, стали толстокожими свиньями, они не понимают Христа и никогда не поймут Его. Христос… Да, Христос это мировой вопрос. Я знаю, что Наполеон и теперь Вильгельм побеждали и побеждают своих врагов войсками, а чем же побеждает Христос людей? Да, верь или не верь, а приходится убеждаться, что он действительно есть Сын Божий. Вот было бы хорошо, если бы Он появился на небе и всему войску сказал бы: „Солдатики мои! Идите домой и не деритесь между собой“. Как? Пошли бы солдаты домой или нет? Нет, не пошли бы, они побоялись бы расстрела, ведь их сейчас бы начали расстреливать. Вот у меня голова опять начала болеть, что-то стало на душе тяжело. Ах, я уже устал, страшно устал мыслить, мне не хочется одного слова сказать, а остановиться я не могу. Сна нет, в голове какой-то шум… Нужно завтра спросить доктора, что это со мною, почему я не могу себя взять в руки? Неужели у меня нет воли? Да, значит, я забыл, полк наш оказался весь разбитым, офицеры все из строя выбыли. Вот что значит война. Ах! ведь я в то время от жены получил письмо; впрочем, в этом письме она писала мне о чудесном сне. Значит, она видела во сне Матерь Божию, которая стояла на коленах перед своим Сыном и молила Его, чтобы Он прекратил народную бойню. Да, это замечательный сон. Я все-таки удивляюсь, как Божия Матерь могла стать на колени перед Христом и просить Его о прекращении войны, когда она сама прекрасно знает, что Христос, как Бог, наградил всех людей совестью, открыл им Свой святой закон Евангелия и если люди все отвергли, то чего ради Божия Матерь будет молить Сына своего о людях? Нет, я уже устал, я хочу спать. Но вот опять мысли: что же будет с землею, если люди окончательно уничтожат одни других? Наверно, кто-нибудь да вместо людей будет владычествовать над землею? На самом деле, человек очень страшное животное, ему бы уже скоро нужно исчезнуть с лица земли. Это какое-то чудовище ужасное. Может быть, человек и не животное, а дух, просто адский дух, всеразрушающий дух. Стой, я сейчас еще жив, а когда умру, я обязательно тогда буду духом. Я буду входить в спальни к женщинам и буду их пугать; вот тогда получится комедия, понимаете, какая получится тогда комедия. Полк, значит, мой перевелся на отдых. Понимаете, я как будто слышу канонаду. Неужели австрийцы подходят? Вот и пулемет трещит; это что-то ужасное; я очень боюсь. Неужели сейчас придется идти в полк? (Тревожно озирается кругом.) Да ведь дело-то не шутка, канонада все сильнее и сильнее становится, это дело серьезное; хоть бы исповедаться. Грехов-то у меня много. Самый великий грех: я одну молодую галичанку тронул, это сильно на меня подействовало, наверно я от этого и заболел. Как она просила меня на коленях, чтобы я не трогал ее, но я был немножечко выпивши… Вот я ее и слышу, день и ночь слышу, как она молит и просит меня не трогать ее. Дурак я был, о, какой большой дурак я был! Теперь вот и страдай… Но и тут большие предрассудки. В самом деле: убить у нее отца, брата и убить на войне — совесть не мучает, а тронуть девушку — чувствуешь совесть. Я думаю, что война слишком нам с детства вбита в голову, как величайшая добродетель, как героизм, как защита отечества и т. д. Но в сущности война есть один из самых непростительных грехов. Так говорит совесть, так говорит и религия. Мне бы сейчас нужно доктора, что-то у меня в голове творится неправильно. Я не помню, контужен ли я или ранен? Но это пустяки, дело в том, что я не могу удержаться, не говорить. Сегодня я обязательно отправлюсь в ставку верховного главнокомандующего, мне нужно свой полк принять, затем комплектовать его, иначе дело будет швах, да и под суд попадешь. Удивительнейшая личность Христос! Если бы все люди созерцали Его, перед Ним мыслями, делами жили, о тогда бы на земле был рай! Я иначе Его не могу представлять, как живым, видящим нас, знающим все наши мысли и сердечные движения. Я, как только поправлюсь, так обязательно каждый раз буду все свои мысли и дела проверять Его реальным присутствием. Жизнь так мала, а ответственность так велика-велика, что страшно становится на душе. У меня опять голова что-то не в порядке, кружится, хочу не говорить и не могу; очень устал, утомился. Вот хоть газы ядовитые, какая в них скрывается страшная, разрушительная сила! И все человек, что не завоевал собой, своим умом, своим разумом, вдруг опрокинул все это на себя и от этого он гибнет, умирает, и исчезает с лица земли и т. п.» Этот бедный капитан пятнадцать суток, на закрывая рта, все, что он ни мыслил, выражал в словах, в звуковой форме, наконец умер, и умер в самых страшных конвульсиях!

Солдат буйносумасшедший

Этот несчастный был красивый солдат. Он происходил из великороссов Московской губернии. Я первый раз его увидел в больничной палате. Он был в сумасшедшей рубашке привязан к койке, и день и ночь его зорко сторожили. С ума сошел он в тот момент, когда первый раз заколол немца, и последний, вбирая в себя внутренности, упал к его ногам и произнес по-русски следующие слова: «Брат, я, умирая, прощаю тебе твое убийство!» Эти слова немца до того подействовали на этого несчастного, что он на второй день заболел, а на четвертый уже совершенно сошел с ума. Первый раз, когда я его увидел, он находился в самом ужасном состоянии духа. Он все время кричал: «Злодеи! злодеи! что вы сделали со мною? Вы погубили, навеки погубили мою душу! Ах! спасите меня! Спасите, Христа ради! Все святые, помогите мне! Мне страшно! Я убийца! о, я убийца! Тьфу! Тьфу! Тьфу! (плюет во все стороны) Что вы смотрите на меня? Смотрите, смотрите, товарищи! все, все мертвецы повысовывали свои длинные носы из своих могил да и храпят на меня, а носы их толстые да страшные, все раздуваются да раздуваются! Ах, как они страшно храпят и раздуваются! Что же это такое?.. Теперь они все свои носы спрятали в могилы, а вместо них выпятили языки свои… Смотрите, смотрите, как их языки-то качаются, то в одну, то в другую сторону, а на языках-то их сидят страшнейшие змеи, лягушки и крысы, и мыши, и ящерицы; и все они так страшно кричат, квакают, что у меня волосы столбом становятся! Вот чудо! Теперь я вижу из могил по одному глазу, страшнейшему глазу, и все они смотрят на меня и моргают мне, да как страшно моргают! Прочь, нечистая сила! Прочь от меня! Что вы, господа мертвецы, пришли ко мне и повыпячивали свои ужасные языки? Что вы говорите? Что? что вы говорите? Вы говорите, что вы меня заживо съедите? проглотите? Нет, господа, ради Христа! оставьте меня! Правда, я сознаюсь, что я убийца, но что же делать? действительно я убийца, я сознаюсь; но я ведь шел убивать людей не по своей воле, ей-Богу, не по своей воле! Вы не верите? Пусть я с места не сойду! пусть я провалюсь сквозь землю, что я не по своей воле пошел на войну! Знаете, товарищи, ничего не поделаешь: царь приказал идти на войну, и я пошел, а если бы я ослушался его, то знаете, господа мертвецы, ведь меня бы расстреляли или сослали бы на каторгу. Так вот, господа мертвецы, прошу вас, помилуйте меня, не ешьте меня, не глотайте меня, я ведь еще верю во Христа, на мне, вот смотрите, крест есть, значит, я христианин… (кричит:) Господи, спаси меня! Мать моя родная, спаси меня! Жена моя, дети мои, спасите меня! Мертвецы, мертвецы хотят в своих зубах истолочь меня в порошок. Ах, да где же вы, мои друзья? да где же вы, люди? что же вы не помогаете мне? ведь мертвецы уже обнажили свои зубы и скрежещут на меня. Ах, Господи! нет прощения убийце… Я убийца! я убийца! я убил немца. (Весь покрыт потом, дрожит, его держат три санитара.) Вот что значит слушать царей! (опять начал кричать:) Вот что значит слушать царей! Черт их создал, а не люди! Да вот и верь им, а потом вечно и мучься, мучься, мучься! Ха! ха! ха! мучься… вечно мучься… да, мучься… ха! ха! ха! мучься… да, вот и мучусь! Что вы привязались ко мне, господа мертвецы? Что вам, что от меня несчастного нужно? А, вам нужна моя душа! так, так! Ну, хорошо, я согласен ее отдать вам, но только под условием, чтобы я был после этого свободен от мучений совести… Что же, согласны на это? Что? не согласны? Почему не согласны? Вы хотите меня замучить? Да? господа! за что же вы хотите меня замучить? Право, господа, я не знаю, за что вы так ко мне немилосердны? Ну, что же? я убил немца! это верно! верно! и я не отнекиваюсь от этого, что я убил немца, но ведь я не знал, что война есть зло, я просто считал войну даже за святое дело: значит, нужно воевать за веру, царя и отечество, а тут оказалось, что война есть непростительный грех! Я теперь и сам сознаю, что война непростительный грех! Ежели бы война не была грехом, вы бы не появлялись ко мне и не желали бы меня съесть. (Моментально бросается оземь и страшно корчится.) За что же вы бьете меня? За что? О, меня секут! Караул! батюшки! меня бьют! Меня всего зубами кусают, рвут! Спасайте меня, спасайте (весь потный). Родимые мои, спасайте меня! Мертвецы меня мучают. А, вот и дьявол! О, какие они страшные! Я не вынесу, я умру от страха, умру! (Громко читает: „Да воскреснет Бог, и расточатся врази его…“) Смотрите, смотрите, я читаю, а они еще сильнее мучают меня. Вот какие эти дьяволы! Что вы хотите от меня? Ну скажите, господа дьяволы, что вам от меня нужно? Я убийца? Я это сам знаю, что я убийца. Я покаюсь, и вы тогда не будете меня мучить! Как! вы говорите, что я не покаюсь? Вы говорите, что теперь я ваш? Ах, это ужасно! Ах, да что же это такое? Это ужасно! ужасно! ужасно! (поет и плачет:) Милая моя, родная матушка! Уж не прокляла ли ты меня, что я так мучаюсь? Уж не согрешил ли я чем-нибудь, таким большим грехом, что я так страдаю? Милая моя супруженька, или я тебя чем оскорбил или обидел, что я так страдаю? Мертвецы меня съесть хотят, а дьяволы терзают мою душу! (В это время он очень побледнел.) Вот она матушка совесть-то! да, говорят, Бога нет, это неправда, что Бога нет. Я ведь был верующим, богобоязненным… Человека я убил… Теперь мертвецы съесть меня хотят. Смотрите, смотрите, господа, как они в окна-то смотрят! О, да какие они страшные! Что вам, господа, надо, что вы смотрите в окно? Что говорите? меня надо? Зачем? съесть? Нет, господа, я вас прошу, ради Бога, оставьте меня живым, я ведь жить хочу! О, я узнаю, да, узнаю, это тот немец, которого я убил! Да, это он, что же это в его руках? О, да это его кишки и вся внутренность! Ах, да чего же он так грохочет? Чего он так смеется? Да он очень заразительно смеется! Я не могу удержаться от смеха… Ха! ха! ха! Вот смех так смех!.. Ха! ха! ха! Ай да смех!.. ха! ха! ха!.. ха! ха! ха!.. Немец, что ты держишь в своих руках? Гроб? Какой гроб? для меня? да? для меня? Ах, как ужасно! Я, значит, умру? Конечно, я умру! (плачет:) Значит, я умру? Да, теперь я умру! О! да будет проклята всякая власть на земле! Да будут прокляты все цари мира сего. О! да будет проклят!.. проклят!.. проклят!.. капитализм людской!.. Война! убийство! ружья! пушки! аэропланы… все это они повыдумывали на защиту себя и на убийство людей. Война — дочь капитализма! Говорят, что и на звездах есть люди. Может быть. Но там, где есть деньги, там, где есть золото, там нет людей, там живут одни дьяволы, да, только дьяволы! Ах, тошно мне! Ах, батюшки мои, тяжело мне… сердце мое… сердце мое горит. О, как горит огнем скорби! Места себе не найду нигде… Я убийца! я убил человека! Я не христианин! Нет, я не христианин! О! О! О! вот опять, опять бегут ко мне мертвецы! О, да какие же они страшные! Лиц-то у них совсем нет. Все они без голов, все они тянут за собой свои кишки. Кишки-то грязные! и да вонючие! О, Боже, спаси меня! Вы, господа, опять ко мне? Чего вам нужно? Вы уж очень страшны! Зачем пугаете меня? Я и так прежде времени поседел. Помилуйте меня, господа, помилуйте! (плачет:) Ну помилуйте, господа, ради Бога помилуйте! Я, конечно, виноват, что говорить! я действительно виноват, что я убил человека! В этом я сознаюсь, но все же, как ни велика моя вина, вы все же помилуйте меня! Право, помилуйте! Что? убийцам нет милости? Да неужели такой великий и непростительный грех убийство? Да? Ах, Боже! что я сделал? я погиб! навеки погиб! (Кричит изо всех сил:) Господи, не оставь меня! Господи, спаси меня! Я погиб! Я убил человека! Господи, не оставь меня! Господи, прости мне грех мой! (Я, глядя на его мучения, плакал.) Стойте, господа!.. вот опять языки мертвецов появились… Что вы дразните меня?.. Что вы гримасничаете?.. Зачем вы плюетесь?.. Я ведь вам не делаю зла?.. (Сильно закричал:) Уйдите от меня!.. не мучьте же меня!.. зачем вы жгете меня?.. зачем вы сдираете с меня кожу мою?.. Зачем вы рвете мне руки?.. Ноги-то зачем ломаете мне? Это все за убийство?.. Да? что? за убийство? О, ужас!.. о, ужас!.. Да погибнет моя жизнь! Не могу… не могу так жить!..» На следующий день я опять отправился к сему несчастному солдатику. Я думал, что он, быть может, немножечко спокойнее себя чувствует, но, увы! он, как и вчера, не переставал пугаться, дрожать, скрежетать зубами, падать на землю и корчиться. В этот день он говорил, кричал и очень обвинял себя. Он говорил: «Да, легко сказать! легко сказать! иди на войну! убивай людей! будь героем и получишь георгиевский крест! Я вот и пошел на войну и получил награду, да еще какую награду! душу… душу свою погубил!.. О! погубил я свою душу… (рыдает) Погубил!.. Теперь мне конец! я погиб! Человекоубийца я! Да что это такое?.. Опять мертвецы окружили меня!.. Опять они мне хотят мстить за немца, бедного немца? Что вы, господа, хотите со мною делать? Ну хоть пустите мою душу на покаяние. Я вот честное слово говорю, что я больше убивать никого не буду, никогда не буду. Вот я что сделал? убил человека! Ах, Господи! Ах, Господи! С детства моего я курицы не убил, а теперь по милости каких-то царей, какого-то правительства я убил немца. Да, убил человека! Долой царей!.. Долой правительство!.. Долой войну!.. Нужно разоружиться! всем разоружиться! и тогда будет хорошо. Ах, батюшки мои, я погиб! о, я погиб!.. Это что? О! это души… души убитых воинов! О, сколько их! О, как их много! Как много их! Что же это такое? Одни из них в виде летучих мышей, другие — как большие совы, третьи — точно вороны, только какие-то голые, страшные и злые; иные из них вроде каких-то чудовищ, и все они шипят и хрипло каркают. Я думаю, их сто миллионов будет! Вся вселенная покрыта ими, и не видно ни солнца, ни неба от них!.. О, какие они страшные!.. Все они летают и одна другую своими внутренностями обвивают, и одна на другую плюют кровью, одна другую проклинают! О, ужас! опять, опять немец лежит у моих ног! он опять истекает кровью! Бедный мой немец! (нагибается и плачет над ним:) Прости, что я убил тебя! Прости меня! Я наказан, о! как жестоко я наказан за твою смерть. Ведь теперь я убийца! Я навеки не увижу Господа! Господа я не увижу, слышишь, мой друг? Я Господа не увижу! Я погибший, о, я навеки погибший. Вот что значит война! Вот что значит убивать людей! Да и как… как человек дошел до такого ужаса, до такого преступления, до такого безумия, что решается убивать подобного себе человека? Я говорю, как это возможно? Развяжите меня! Я говорю, развяжите меня! Я хочу доказать всему миру… да, я хочу доказать… ну, просто доказать, что если бы от начала мира, понимаете? от начала мира только одно свершилось, где бы то ни было, — я говорю только одно свершилось бы во всем мире убийство, то все человечество из-за этого одного свершившегося убийства в мире должно понести вечное наказание; потому что в этом убийстве, хотя бы даже через одного убийцу, виновно было бы все человечество, как перед Богом, так и перед самою жертвою насильнической смерти; так как в одном убийце, единственно в одном убийце, весь род людской сделал бы это преступление по закону однородности самой человеческой сущности с убийцей. И, посягая на жизнь ближнего своего, я посягнул бы непосредственно на Самого Творца, на волю Бога, Который Один только имеет власть и всемогущество творить людей и творить по Своей воле. И вдруг Его творение, которое само есть дар милосердия Божия, лишенное всякой возможности в себе творческого присутствия сил, и оно дерзает поднимать свою убийственную руку на творение Божие, а через это и на Самого Бога! О, да будет проклято всякое убийство! Да будет проклято кровопролитие!.. Господи! я великий грешник, я убийца! я убийца! Мы кто? Мы люди? Нет, господа, мы не люди, мы дьяволы; нет, мы не дьяволы, мы хуже и злее, чем дьяволы! А я? Я самый сатана. Нет, я еще хуже, чем сатана, я убийца! Я убийца! Я убийца! Ужас! Совесть моя — ад… о, какой еще ад! Что? Что вы говорите? Господа! Послушайте, что мне мертвецы советуют… они советуют мне, чтобы я удавился или зарезался или разбился бы. Они вот все около меня стоят и все говорят мне: „Удавись, тебе будет легче!“ Вы слышите, что они мне говорят? Да, удавись! а вы потом что со мной делать будете? Знаю я вас! Что? что вы говорите? Нет, господа! вы меня не бросите, нет, вы этого не будете со мною делать. Ну хорошо, господа мертвецы, хорошо, — за что же вы так ко мне немилосердны? Правда, я убил человека, но ведь меня правительство послало убивать людей… ведь война, вы понимаете ли это? Да, вы, безусловно, правы… я тоже с вами соглашаюсь, но ведь вы должны же вникнуть в мое положение. Господа, ради Бога! вы же должны вникнуть в мое положение! Стой! зачем же бить меня? Я спрашиваю вас: зачем же бить меня? Караул! (Опять корчится по земле.) Караул! Мерзавцы! Черти! Дьяволы! О! все они меня бьют, мучают! Скорее, скорее спасайте меня! Погибаю! Меня они рвут своими зубами! Ой! Ой! Ой! больно… Ой, ой, ой — страшно… Мучительно! Милая моя мама, спаси меня! Родная моя мама, зачем ты на горькое мучение родила меня! О, лучше бы я ребенком погиб! (С ним произошел буйный припадок.) О, родные мои! О мать, мать-сыра земля! скорее раздвинься и умертви меня! Смерть моя, где ты? родная моя, скорее приди ко мне! Я в тысячу раз хотел бы скорее умереть, чем мучиться мне от этих мертвых духов. О, какие они ужасные и злые! Смерть моя, скорее возьми меня от них и спаси! (После этих слов он весь покрывается холодным потом и тотчас же начинает истерически хохотать.) Вот так баня! Ха! ха! ха! Вот так наказание! знать, как слушать правительство и идти убивать людей… Ха! ха! ха!.. Ха! ха! ха!.. Это тебе возмездие за то, что ты слушал попов и архиереев, все время натравливавших солдат убивать людей… Ха! ха! ха!.. О, батюшки мои, как мне несчастному тяжело! Неужели все убийцы будут так мучиться? О, да! так! точно так! Но каково же будет мучение духовенства, я говорю, духовенства, которое благословляет войну, а убийство возводит в подвиг за веру, возводит этот страшнейший грех в добродетель. О, да погибнет! да погибнет такое духовенство! кровавое духовенство!.. Тьфу! Тьфу! Тьфу! (отплевывается) Отыди, отыди от меня, сатана (крестит все четыре стороны). Уйдите, уйдите от меня голые черти! Сгиньте, дьяволы! исчезните, умершие души! (кричит:) Ау! ау! ау! О-о-о! О-о-о!.. Мяу! мяу! мяу!.. Гам! гам! гам! Ах, тоска! смертельная тоска! (Скрежещет зубами.) Дьяволы, оставьте меня! Ради Бога, не мучьте меня! Молю вас, пощадите меня!.. Зачем вы разрываете меня на части? Зачем вы сердце-то мое вырываете из меня? Что вы в нем хотите найти? Смотрите, смотрите! они смотрят на сердце и читают: он убийца! он убийца! он убийца! Да что вы, господа, читаете? Разве я скрывал от вас, что я убийца? Я говорил и сейчас говорю, что я убийца! убийца! убийца! Ну, после этого что вам от меня нужно? Ну, чего вам от меня нужно? О, Господи! спаси меня!» Вдруг он весь так сильно задрожал от ужаса и еще сильнее прежнего закричал: «Господи!!! Господи!!! Господи!!! Что я вижу? О, что я вижу? Все моря, все океаны превратились в густую человеческую кровь! О! кровь… кровь… кровь… И, знаете, по этим морям плавают военные пароходы. Стой! стой! это не пароходы… Нет! Это острова… острова, господа, одних черепов человеческих… да, это точно острова черепов… и смотрите! смотрите! в каждом черепе — маленькая душа человеческая… Как она в нем мучится, корчится и извивается от жгучих болезней и страданий… Да, это одни человеческие черепа плавают по густой человеческой крови… А вот я вижу: вся земля покрыта трупами… О, какими страшными трупами! О, ужас! Смотрите! смотрите! что мертвецы и дьявол делают! Они из черепов и трупов человеческих строят города, села, деревни и т. п., вымащивают городские улицы… Вот так, так!.. Вот тебе и человечество! Оно погибло, оно утонуло в своей собственной крови!.. Боже великий! что стало с миром! Его нет… Нет на земле ни прежних городов, ни сел, ни деревень, — все сгорело, все погибло, все уничтожилось, только одни лишь трупы… трупы… и трупы лежат (затыкает уши). Я… я слышу грохот пушек… о, канонада! да, канонада!.. Вот и опять штыки… Да гляньте-ка, господа мои! гляньте-ка! Смерть… смерть ползет по земле, а из-под нее кровь льется, кишки тащатся, черепа ломаются в мелкие осколки, кости… кости человеческие мнутся, ломаются и трещат… Нет мира! Один хаос! один кровавый кошмар! О, Господи! Наверно, скоро будет Страшный Суд! Да это и есть он самый — Страшный Суд!.. Опять мертвецы! Опять дьяволы! О, батюшки мои! до чего я дожил? Нет теперь ни неба, ни земли, нет уже ни прежнего мира, а вместо всего этого царит смерть… страшная смерть! Да, одни остались дьяволы… красные дьяволы да голые мертвецы, и только! О! погиб род людской… погиб в своей злобе кровавой… стихийной злобе! Теперь уже нет прежнего неба, нет и прежнего солнца, нет и прежней земли — все погибло! о, погибло… все погибло! Существуют только вместо старого мира одна смерть, одни духи умерших и одни дьяволы — убийцы, кровожадные дьяволы! все погибло и все потонуло в кровавом человеческом зле. Что вы господа-духи и дьяволы говорите? Что? вы говорите, что не вы виноваты в погибели людей и всей вселенной? Да? Так если не вы, то кто же? А кто же? Вы говорите, что сами люди — убийцы? Да? О, это верно. Ах да, природа же наша злая!.. О! убийцы… убийцы… убийцы… Все люди — убийцы! Да, они убийцы! Они уничтожили сей мир своим убийством! Я тоже убийца! убийца! убийца! Да погибнет всякое убийство! Да проклято будет всякое кровопролитие! Да исчезнет всякая людская ненависть и злоба! О, да исчезнет! да исчезнет злоба людская! на веки вечные да исчезнет она с лица земли!!!» В это время больной пал на колени и, став перед иконою, стал сильно рыдать и просить Господа, чтобы Он помиловал его. После молитвы он пришел в полное сознание и минут через десять в первый раз уснул. После сна он позвал меня, покаялся и горячо плакал. На следующий день его отправили в центральную Россию, и я не могу сказать об его дальнейшей жизни. Одно лишь скажу, что такого страдальца я еще не видел среди сумасшедших.

После того, как я прочел воспоминания об этих несчастных, я чувствовал, что мое сердце от тоски хочет разорваться на части. И вот так, по-видимому, около первого часа ночи, состояние моего духа совершенно изменилось, тоска сменилась какою-то необыкновенной жалостью ко всем христианам. Мне было очень и очень жалко всех христиан и жалко мне их было потому, что вся наша современная, христианская жизнь, как мне казалось, есть страшный хаос, какой-то чудовищный кошмар. Мне представлялось, что христиане самый несчастный люд, обреченный жить в какой-то непросветной, зловещей тьме. Всюду христиан окружает одно ужасное зло.

Особенно ярко мне представлялась злополучная двойственная их жизнь. Я ни на чем так не останавливал свое внимание, как именно на этой двойственной жизни христиан. В самом деле, нужно только хотя на одну минуту оторваться от привычного взгляда на жизнь, как вдруг при виде ее такой, какая она есть на самом деле, приходишь в неописуемый ужас. Уже одна эта двойственность в жизни христиан говорит очень много о том, что христиане самые несчастные в мире страдальцы и мученики. Это страшное явление в жизни христиан! Скажу смело, что от начала существования мира, еще никто из смертных не переживал этой ужасной, непримиримой двойственности в своей жизни, какую переживают христиане. Она заключается в следующем: христиане в одно и то же время, как бы раскалываясь на две части, принадлежат и Самому Христу, и Князю мира сего. Христос беспрекословно требует, чтобы христиане, как Его собственность, как цена Его святейшей крови всецело исполняли исключительно Его единую святую волю. Поскольку же государственно-языческое правительство мира сего так же требует от христиан, чтобы и они беспрекословно исполняли их правительственную волю. Христос, как живой христианский Бог, требует от христиан в их христианской жизни цельных христиан, которые бы служили Ему, как своему единственному Богу, и служили бы Ему всем своим существом без малейших остатков. В свою очередь, и государственное правительство требует, чтобы и христиане служили ему до последней капли крови. Христос от Своих христиан требует, чтобы они принадлежали, как граждане не от мира сего, Его Небесному Царству. И не только бы принадлежали Ему, но взамен существующим на земле царствам мира сего с их многомиллионными войсками, изолгавшейся вечно кровавой, бесчеловечной политикой и смертоносной, насильнической властью, чисто божественным, святым и мирным Евангельским путем, здесь на земле создавали бы Царство Христово, как новое, вселенское, Божественное Царство. Точно так же и государственное правительство требует от христиан, чтобы они под страхом смерти, с кинжалами и пушками в руках, распространяли и закрепляли антихристианскую государственную жизнь во всей вселенной, убивая и подчиняя себе слабые народы. Христос даровал христианам свой закон, святое Евангелие, в частности Нагорную проповедь для того, чтобы христиане, кроме этого Христова закона о жизни, ни в каком случае не имели других законов и ими не руководились в своей христианской жизни. То же самое и государственное правительство вручает и христианам свои языческие законы, вплоть до воинского устава, и всячески нудит христиан, чтобы они в своей жизни исключительно жили и руководились этим языческим законом. Вот в чем скрывается самый страшнейший, мировой трагизм всей христианской жизни. Отсюда рождается, развивается и растет неслыханное язычество, полное ужаса и всякого зла.

Так тогда думая и душевно жалея христиан, я в своей комнате в ту ночь нервно ходил из угла в угол. Мне очень хотелось узнать, есть ли какой-нибудь выход христианам из этой страшной, двойственной их жизни? Долго я над этим думал и никак не мог ни на чем остановиться. Куда ни ткнусь своею мыслью, везде я вижу одну железную, непроницаемую стену! Несколько раз я останавливался и на самой Церкви, и каждый раз я видел, что и современная Церковь это один из винтов в государственной машине. Думал я и о католической Церкви, и она мне показалась слишком оязычевшейся и слишком далеко ушедшей от Христа, и я не мог на ней остановиться. Впрочем, в настоящее время какая разница между государственной жизнью христиан и церковною? Не одно ли и то же? Жить государственною жизнью или церковною? Ведь в настоящее время нет никакой границы, разделяющей церковного христианина от государственного. Как те, так и другие представляют из себя проводников, открытых проводников чисто языческой антихристианской жизни.

Несколько ночей подряд я думал: есть ли для христиан, наконец, какой-нибудь выход из этой кошмарной, хаотической двойственности в их жизни? И вот после больших усилий, к своей неописуемой радости, я наконец пришел к положительному результату своих мыслей: да, выйти можно, выход есть! Выход этот состоит только в сверхгосударственном, Евангельском, соборном братстве христиан, основанном исключительно на началах Евангельских, богосыновних принципах о жизни. Кроме такого братства, другого выхода нет и никогда не может быть для христиан в существующей жизни, полной адского горя и страшного трагизма. Я лично убежден, что всякое государство с его языческими законами и общественною жизнью совершенно исчезнет с лица земли, если осуществится такое христианское братство. И вот, когда возникнет такое святое, Евангельское братство, тогда тотчас же и загорится новая заря — вестница восходящего, яркого солнышка, новой, христианской жизни на земле. О, как желательно, чтобы такое братство как можно скорее осуществилось в мире! Действительно, такое братство могло бы собою заменить языческое государство. Правда, для того, чтобы такое богосыновнее, Христово братство возникло, прежде всего должна быть неумолкаемая проповедь — призыв всех христиан к строительству такого вселенского, Христова братства. Этого мало. У этих членов братства должна каждый раз быть искренняя и пламенная готовность и умереть за Христа! Я думаю, что начало строительства такого всемирного, Евангельского братства не только воскресит прежнее христианское мученичество, но и как никогда прежде государство будет поголовно истреблять таковых христиан, вступающих в качестве членов в это всемирное Христово братство. Но ведь самое мученичество христиан и будет самою непобедимою силою этого братства. Ведь чем больше несокрушимою базою будет братство иметь своих мучеников за Христа, за Его Евангельские, богосыновние, моральные принципы жизни, тем это братство будет в себе иметь более и более нескончаемую и непобедимую прочность и вечность! Тогда под флагом этого всемирного Христова братства объединились бы и слились бы все христиане в одну стальную, бронированную армию Христову, которая без меча и пушек одною своею святою жизнью и пламенною любовью к людям завоевала бы всю вселенную!!! На самом деле, почему бы ему не осуществиться? Ведь существуют же всемирные христианские союзы, как например: Христианский Студенческий союз — Союз молодых людей. Кроме христианского студенческого союза еще существует «Лига Мира», а затем и «Армия Спасения». И почему бы не возникнуть и не осуществиться вселенскому, всемирному братству христиан, которое бы раз навсегда вытеснило все христианские, кровавые, братоубийственные насильнические государства, с их крупповскими заводами, удушливыми газами, электрическою смертью, дурною культурою, публичными рассадниками всякого разврата, преступным пьянством, насильническою, деспотическою властью, преступными, языческими законами их жизни, судами, антихристианскими присягами и т. д. Ведь пора уже понять и опомниться всем людям, что спасение людей не в государстве и даже и не в материалистическом, экономическом социализме, нет, это все несет человечеству одну страшную смерть, да еще какую ужасную смерть! Спасение всего человечества на земле — исключительно в свободном осуществлении сверхгосударственного, вселенского, христианского братства, основанного в своей практической жизни только на принципах Христова учения, в частности Нагорной проповеди Христа. О, если бы осуществилось в скором времени такое братство, тогда оно не только бы умертвило в себе все государства мира с их зверскими, кровожадными инстинктами, но оно как таковое совершенно переплавило бы в своей Евангельско-Божественной, духовно-химической лаборатории и всю современную христианскую Церковь, с ее епископальною властью и всевозможными каноническими, человеческими законами церковной жизни. Тогда бы эта епископальная власть, под воздействием самого учения Христова, осуществляемого жизнью самого такового братства, изменилась бы на смиренное, действительное служение людям и на чисто рабское практическое, бесплатное служение и пастырское отношение к христианам.

И вообще, размышляя о таковом всемирном Христовом братстве, могущем заменить собою государство, как совершенно языческую, общественную жизнь христиан, я опять перенесся к церковному духовенству. Я думал, что оно могло бы в этом святом деле проявить великую, творческую мощь, если бы оно, как представительство вселенской Церкви, отрешилось от земных интересов, отрешилось от своего бога — церковного комерсализма и пустило бы свои жизненные корни в Самого Христа! Ведь тогда за ним бы весь христианский мир потянулся к сози_данию сего святого братства. Но я вперед должен сказать, что современное христианское духовенство совершенно мертво и абсолютно неспособно быть в качестве, так сказать, артели духовных мастеровых и строителей такового Евангельского всемирного братства на земле. Оно слишком разложилось и прогнило прежде всего постыдным церковным рыночным комерсализмом и кастовою гордою лицемерною «святою» самоправедностью! При этой моей мысли о строительстве всемирного Христова братства мой денщик отворил дверь моей спальни и сказал мне: «Батюшка, вы почему не спите?» — «Не могу», — ответил я. «Вы здоровы?» — спросил он меня. «Здоров», — ответил я. «Батюшка, — начал говорить денщик — я все время думаю и никак не могу понять вас; почему вы месяц тому назад так ответили епископу Евлогию, который вас возводил в сан архимандрита?» — «Как?» — спросил я. «Да так, — ответил мне денщик, — вы на его речь сказали следующие слова: „Царь наградил меня митрою, но я боюсь, как бы эта митра не оказалась острой иглой в терновом венце Господа нашего Иисуса Христа“. Как же это нужно понять?» — «Милый Ваня, — начал я отвечать ему, — ты знаешь, что я делаю здесь в военное время? Я ведь своими военными проповедями, как военный священник, травлю одних христиан на других, а ведь это все ложится на мою совесть и я за всех вас, солдатиков, дам ответ перед Богом. Митру же я получил вот именно за эти кровавые свои военные проповеди! Ты знаешь, мой милый Ваня, как только я надеваю эту митру на свою голову, то я чувствую, что из-под нее льется на меня человеческая кровь! Эх, мой Ваня, Ваня! как я буду за свои грехи отвечать перед Христом! Истинно, истинно говорю тебе, если бы рядом со мною поставили Иуду Искариотского, Каиафу, Нерона, Иоанна Грозного, Чингисхана и других мировых злодеев, то все они вместе взятые далеко, далеко перед Богом оказались бы чище, светлее меня, величайшего грешника и служителя алтаря Христова!..» — «Почему вы, батюшка, таким грешником себя считаете?» — спросил меня денщик. «Очень просто, — сказал я ему. — Они если и грешили перед Богом, то грешили почти полусознательно, я же грешил и грешу совершенно сознательно. Так вот, Ваня, я уже тебе не буду говорить о своей прежней торговле Христом, не буду говорить и об ужасной, преступной, военной своей травле одних христиан на других. Я тебе скажу еще и о том, в чем ты никогда и не подозревал меня. Так слушай же. Ты, мой милый друг, знаешь Божественную литургию?» — «Знаю», — ответил денщик. «Вот эта-то Божественная литургия тоже страшно меня мучает. Она мучает меня прежде всего потому, что в ней нет ни одной молитвы и ни одного прошения в ектениях, где бы мы, священнослужители алтаря Христова, не обоготворяли бы всякую власть мира сего, не обоготворяли и самих владык, имущих эту власть и не обоготворяли всякого рода богатых и знатных мира сего. Что же касается рабочего класса, обездоленного класса, неимущего, бедного, мы о них не молимся! В наших богослужебных молитвах нет им места, тогда как в древних литургиях древние христиане молились не только о рабочих, бедных, сиротах, вдовах, болящих, страждущих от духов нечистых, но даже молились и о заключенных в тюрьмах и рудокопах и т. д.! Но это не все! Кроме сего, мой друг, совесть меня мучает за нашу литургию еще и потому, что я не читаю вслух, всенародно ее дивные евхаристические молитвы. Я как священнослужитель этим ограбил народ Божий, лишил христиан прямого, живого отношения к этому величайшему таинству Евхаристии, тогда как на самом деле я не должен ни одной молитвы скрывать от народа и читать тайно. Если Сам Христос ничего не скрывал от Своих апостолов, если Он Сам в первый момент установления этого таинства вслух, перед всеми учениками произносил благословения Своему Отцу Небесному и в эту торжественную минуту открыто молился перед Своими учениками, то какое же право имею скрывать я, величайший грешник, от вас эти молитвы и читать их тайно от всех верующих во Христа? Ах, Ваня! Так мы, пастыри Церкви, далеко, далеко ушли от Христа, от Его жизни и Его любви к людям, так далеко ушли мы от Него в нашей кастовой, исторической гордости и лицемерной самоправедности, что как-то становится за себя страшно и жутко! В самом деле, хотя бы опять взять те же самые Евхаристические молитвы литургии. В древние времена все они читались вслух, и христиане их повторяли, теперь мы, пастыри Церкви, читаем их кое-как, себе под нос шепотом, а иногда пробегаем их машинально, с пятого на десятое и только одни от них окончания выкрикиваем вам, точно какой-то магический, непонятный набор слов! И вот потому наша литургия стала суха, безжизненна; в ней нет ни пророческого огня, ни духовной, живой, пастырской сочности. Но и это еще не все. Самое главное, что в нашей православной литургии соблазняет меня и страшно отталкивает от нее, это во время великого выхода[13] — поминовение имущих власть мира сего! Знаешь, мой милый Ваня, всякий раз, как только я служу литургию и в тот момент, когда выхожу на великий выход и поминаю всех имущих власть мира сего, в это время я реально переживаю то, что я в этот страшный литургийный момент снова как бы мучаю и убиваю Самого Христа! Такое сильное чувство возникает во мне каждый раз во время служения Божественной литургии потому, что этот великий выход знаменует собою самый страшный момент страдания и Голгофской смерти Христа от государственной и церковной власти Рима и Иерусалима. И вот, страшно подумать! В этот самый момент, вроде наглой насмешки над Самим Христом и кощунственного отношения к Нему как к Небесному Царю, я как священнослужитель и вершитель таинств Церкви произношу гордые языческие титулы сильных мира сего с их, конечно, собственными именами. Этим произношением за Божественной литургией в этот страшный момент я просто насмехаюсь и ругаюсь над Христом! Ругаюсь и не только насмехаюсь над ним, но прямо категорически я ставлю Самому Христу в обязательство, чтобы Он ту же самую власть мира сего, от которой Он пострадал и которая Его некогда распяла и доселе распинает, по моему требованию, как Своего служителя Церкви христианской, принял бы к Себе, в Свое Царство Небесное и властолюбивых, сильных мира сего, со всеми многочисленными военными армиями, как христолюбивое воинство, зачислил в свиту Своего Небесного Величества! И вот повторяю, когда я каждый раз совершаю Божественную литургию, то при великом выходе чувствую и представляю себе, что я выхожу не с Чашей в руках, нет, а с тяжелым молотом кощунства и всякого рода насмешек, издевательств на Иисусом Христом, Которого в этот страшный момент я распинаю и до смерти убиваю». — «Батюшка, — перебил меня денщик, — а как же апостол Павел говорит, что всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены. Посему противящиеся власти противятся Божию постановлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение (Рим. 13: 1–2). Из этих апостольских слов видно, что всякая власть от Бога, и мы должны ей подчиняться и поминать ее в своих молитвах». — «Знаешь, мой друг, Павел хотя и был великий апостол Христов, но он был все-таки человек. А у нас, христиан, единственный Наставник для всех стран и веков Господь наш Иисус Христос. Последний так говорит о власти: цари господствуют над народами и владеющие ими благодетелями называются, а вы не так: но кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий, как служащий; ибо кто больше, возлежащий или служащий? Не возлежащий ли? А я посреди вас, как служащий (Лк. 22:25–27). И вот, мой друг, смотри, Христово учение о власти совершенно опрокидывает учение о ней апостола Павла. Я скажу правду, что прежде это учение Павла о власти всегда ужасно страшило и смущало меня и смущало оно меня потому, что оно не только не согласуется с учением Христа о ней и даже не только враждебно Евангельскому учению, но, что ужасно и прискорбно, так это то, что на этом павловском учении о власти повис весь ужас мирового, государственного и церковного зла! Впрочем, я не думаю, чтобы это учение вылилось из самого сердца апостола Павла, — сам Павел никогда даже и не думал, что христиане на его учении воздвигнут целый мир всякого зла! Впрочем, в таких случаях, как [этот,] оправдание Священным Писанием общественного зла вовсе не зависит от самого Cвященного Писания или от его духа, а вот такие пастыри и учители Церкви, как я, изверг, и все подобные мне, в угоду сильных мира сего всегда с полицейским тактом выщупываем в Священном Писании, где бы в нем найти те или иные темные места, для того чтобы ими было возможно оправдать всякое общественное зло, и каждый злой поступок, и каждое злое дело государственных и церковных заправил нежною рукою виноградаря, точно молодую, виноградную лозу, привязать к этим местам Священного Писания, чтобы эти злые поступки сильных мира росли, крепли и приносили бы обильнейшие плоды всякого несчастия и греха, как лично им, так и всему человечеству». Сказав это, я замолчал. «Да, батюшка, — тихо сказал денщик. — Все это мы сами чувствуем и нам временами становится тяжело на сердце. Я ведь, батюшка, недаром стал напиваться допьяна. В иную пору такая найдет на тебя тоска, хоть прямо удавливайся или стреляйся. Отчего это так бывает на душе? Оттого, что мы отвергли Бога и живем точно звери».

Ваня заплакал и замолчал, а я оделся и опять отправился в лес, так как меня опять слезы стали душить сильно. Мне было тяжело смотреть на своего денщика. И вот, когда я отправился в лес, я опять почувствовал в себе страшный прилив отчаяния. Мне в то время казалось, что такому, как мне, грешнику нет милости от Бога. И когда я вступил в самый лес, то, смотря на деревья, я как бы чувствовал, что каждое деревцо как бы говорило мне: «Ты антихрист, ты человекоубийца, ты палач человеческих душ!» И в это время мне было тяжело, тяжело на душе!

В скором времени после этого мне предстояла поездка по другим частям войск, так как кроме службы моей в школе прапорщиков мне часто приходилось в то время отправляться по частям и своей ополченской бригады. Эти части находились в разных местах при охране железных дорог Юго-Западного фронта. Однажды во время таковых моих поездок по охране железных дорог я увидел немецкий аэроплан с черным крестом внизу. Через несколько минут он начал делать уклоны вниз, это был момент, когда он бросал бомбы из продольной конечности черного креста. В это время мне вспомнились знаменательные слова четвертого века: «Сим победиши». Когда я вспомнил эти слова, я чуть не обезумел от ужаса! Ах, при одной мысли о том, что в это время было со мною, перо выпадает из рук и мне хочется плакать и рыдать! В этот страшный для меня момент было какое-то со мною мгновенное, неописуемое перерождение! Это был такой момент в моей жизни, когда меня, как личности, не было; я как бы в самом ужасе умирал, разрываясь на мельчайшие частички, которые куда-то исчезали, уничтожались, и меня не было, а был один страх и один ужас! Потом в мгновение ока у меня возникали новые чувства, новые мысли, новые мировоззрения, новые взгляды и на Самого Христа, новые отношения к Богу и вообще новые отношения ко всей окружающей меня мировой действительности со всеми ее ценностями. С этой поры на государство я стал смотреть, как на самого злейшего врага Христова, и на современную церковную жизнь как на сплошную открытую измену Христу; и на большую часть духовенства как на такую историческую касту, которая преемственным путем в протяжении тысячелетий, начиная с иудейского Синедриона через Иуду, отпавшего ученика Спасителя, вплоть до наших дней, во имя государства, во имя национальности, ради сытой беспечной жизни, ради человеческой славы, ради честолюбия, ради власти, богатства, ради своего церковного комерсализма, ради своей лицемерной, гордой самоправедности и вообще всех земных ценностей, без конца все новой и новой Голгофе подвергает Христа; и бесконечно и беспрестанно повторяет над Христом то же самое, что единственный раз совершил над Ним иудейский церковный епископат. И вот теперь стало мне понятно, почему духовенство и все его сторонники из этой земной жизни гонят Христа в область загробной жизни. Теперь только мне стала ясной вся историческая истина десятой главы от Матфея. Теперь я наконец понял, почему в нашей жизни есть место Марксу, есть место Энгельсу, есть место Дицгену, Лассалю, Каутскому — вообще всякой человеческой накипи и только одному христианскому Богу нет места с Его Нагорной проповедью! В этом больше всех виновато опять-таки церковное духовенство, т. е. мы, а я первый. В самом деле, у нас принято, что всякий мало-мальски образованный человек нашего века непременно должен знать все теории социальной жизни и не только знать, но и изучать, ценить и передавать их посредством науки, посредством школ из поколения в поколение, из рода в род, и только один мировой законодатель и духовный социалист самой совершеннейшей счастливейшей жизни на земле — Христос всеми забыт, всеми сознательно отвергнут! О, если бы этот христианский, безумный мир хоть на минуту отрезвился бы от своего всегда его опьяняющего зла и на деле в самой своей жизни когда-нибудь сумел бы сравнить учение Христа со всеми лучшими социалистическим теориями и если бы он хотя одну Нагорную проповедь сравнил, объективно сравнил со всеми тяжеловесными грудами книг по социализму, то он, как ни безумен и как ни опьянен злом, он все же бы понял, что у человечества есть только один благодетель — Христос со Своим учением и единственно лишь на стороне Христа есть истинно счастливая, реальная жизнь всего человечества! Если бы меня спросили: что же, по-твоему, все существующие теории социализма сравнительно с учением Христа, в частности с Его Нагорной проповедью? Я бы положительно ответил: «Учение Христа — жизнь, учение социалистов, всех социалистов — смерть! И смерть самая жестокая, самая ужасная, насильническая, штыковая смерть!»

И вот, несмотря на несравнимое превосходство учения Христа перед современным социализмом, материалистическим, бездушным, мертвым социализмом, Христос у всех христиан в загоне, Он всеми забыт, хотя Он и считается в христианском мире истинным Богом. В настоящее же последнее время в жизни христиан совершается что-то ужасное! Христиане против Христова учения, как все это ни странно, в своей вере, в своей любви ко Христу, в своей к Нему молитве, в своей жизни настолько оторвали Христа от Его учения, насколько земля оторвана от солнца, насколько жизнь оторвана от смерти! Хотя лично Христа христиане устами своими считают своим Богом, и молятся Ему и пока совершают Ему служения и т. д., но что касается Его учения, то, как я уже говорил, христиане не только отрицают Его, но своею жизнью стали прямо во враждебное к Нему отношение. И опять скажу, что виною такого страшного отдаления Христа от Его учения является опять-таки прежде всего государство, а потом и церковное духовенство. Государство прекрасно взвесило, что если учение Христа проводить в самую гущу общественной жизни, то государству с его войсками, с его насильническим строем жизни — смерть! Евангелие проповедует Царя не земного, не человека с его штыковою властью, с его крупповскими заводами и удушливыми газами; оно проповедует Царя-Христа с Его бесконечной любовью! Оно проповедует совсем и другое царство, Царство Божие, Царство жизни по Нагорной проповеди Христа, проповедует оно законы жизни, законы внутренней, духовной праведности! Эти законы, как нормы христианской жизни, есть заповеди Христа, изложенные в той же самой Нагорной проповеди. В это Царство Божие христианин вступает со всею своею земною жизнью. Вся его земная жизнь есть беспрерывное приготовление и вступление в Царство Божие. Христианин живет на земле только для того, чтобы своею христианскою жизнью продолжать дело Христа и проводить единую, святую волю Божию через себя, через свои мысли, чувства и поступки и на всю окружающую себя видимую материальную среду исключительно для того, чтобы перерабатывать даже и весь сей видимый мир в ценный материал для Царствия Божия на земле. Христианин является одновременно и живым, ценным материалом и его собственным строителем. Цель всей земной жизни христианина — Царство Божие. Что же такое само по себе Царство Божие? Царство Божие есть соборная, братская, творческая воля христиан, растворенная исключительно в волю Божию, здесь же, на земле. У них не должно быть своей воли, их воля есть воля Божия. Они все в Боге, и Бог в них. Вся их жизнь на земле есть врастание себя в Бога. Самое любовное творчество их жизни есть как свободная жертва Богу, как погружение себя в Бога и как насыщение и впивание в себя Святого Духа. Поскольку люди будут уходить своею жизнью в Бога, врастать в Него, поскольку они будут исполняться беспредельною любовью своего сердца ко Христу, к Его учению и ко всему человечеству; среди этих людей, как учеников Христовых, не может быть ни начальствующих, ни подчиненных, ни богатых, ни невольных нищих, ни больших, ни меньших, ни рабов, ни капиталистов, ни немцев, ни русских — все родные браться, между собою дети, живые дети живого Отца Бога. В Царстве Божием нет места ни человеческому себялюбию, ни разврату, ни зависти, ни ненависти, ни войне, ни национализму, ни превосходству мужчины над женщиной, ни лжи, ни обману, ни насилию, ни пьянству, ни всяким соблазнам, ни даже тени греха и всякого зла.

Вот что такое Царство Божие само по себе! О, как бы я хотел, чтобы все рассеянные по всей вселенной чада Христовы воплотили в себя, в свою собственную жизнь Царство Христово, как живую, предвечную волю Отца Небесного и, соединившись между собою в одно мировое сверхгосударственное во Христе братство, выявили бы в своей соборной, братской жизни всю полноту этого Царства Божия на земле! Только для одних сынов Божиих закон жизни Царства Божия на земле есть незыблемая Христова правда. Эта-то Христова правда и есть учение Христа о жизни. Конечно, для государства такое учение о Царстве Божием есть крайний анархизм, и какой еще страшный анархизм! Это есть страшный, духовный, мировой динамит, поэтому против такого страшного для себя учения Христа государство всячески выступает на борьбу тем или иным путем, все свои силы полагает на то, чтобы на каждом шагу преследовать учение Христа и как можно больше давить его.

Казалось бы, всему христианскому духовенству, как армии Христовой, нужно всячески, всеми силами отстаивать, спасать учение Христа от всякого посягательства на него со стороны государства и вообще кого бы то ни было, но увы, — эта Христова армия большею своею частью сама за деньги перешла на сторону государства, сама воюет против Самого Христа, сама отвергает и втаптывает в грязь учение Спасителя. Измена Христу! О, Боже, какая страшная измена Спасителю мира! Ужасно! Я более чем уверен, что если бы государство снова начало открытое гонение на христиан за их веру в божественность Христа, то самыми опасными предателями и палачами христиан оказались бы опять-таки мы, служители алтаря Христова, только, конечно, за деньги и большие награды. Если мы, в мирное время, при отсутствии открытого гонения на христиан, на протяжении около трехсот лет, через исповедь, через таинство покаяния сажали в тюрьмы, в крепости, ссылали на каторгу идейных политических христиан, которые исповедовались у нас, своих духовных пастырей, в своих политических заблуждениях, то что же и говорить об открытом гонении на христиан со стороны государства? Ведь достаточно только раскрыть наши учебники и заглянуть в них, чтобы увидеть, какую борьбу ведем мы, священнослужители Церкви Христовой, в угоду государству с учением Христа: в учебниках по закону Божию на первом месте стоят десять заповедей Моисея, но никак не Нагорная проповедь! Даже в некоторых современных толкованиях Евангелия от Матфея Нагорная проповедь Христа совершенно опущена.

Это еще не все. Мне самому приходилось очень много читать и перечитывать авторов, разъясняющих Нагорную проповедь, и я всегда с глубокой грустью отходил от них! Все эти толкователи Нагорной проповеди казались в моих глазах жалкими трусишками с заячьей душой, с лисьим умом, с хамелеоновым характером. Вот какая христобоязнь существует в нас, служителях алтаря Христова! Поэтому ничего нет удивительного, что современные христиане далеко хуже язычников, а мы, пастыри Церкви, изменились в своей жизни до того, что стали какими-то церковными фиглярами, святыми актерами, праведными шутами, коварными и лукавыми политиками. Ах, больно, до слез больно за современное христианство!

В эти ближайшие дни после появления немецкого аэроплана во время моей поездки по охране железных дорог 77-й ополченской бригады я сильно радовался. Душа моя наполнялась каким-то неописуемым восторгом духовной радости! Мне казалось, что прежняя моя религиозная весна детства снова явилась для меня, и я начал оживать в Боге. Но вместе с тем я был и страшно потрясен, и как никогда я был тогда потрясен тем, что в то самое время, именно со дня появления немецкого аэроплана, предо мной открылась вся бездна моей прошлой, греховной жизни!!! Я в мгновение ока увидел ее такой, какая она есть на самом деле, увидел и чуть не обезумел от ужаса! Боже мой, говорил я тогда, что же это со мной случилось, что я как священнослужитель так низко опустился в такую страшную, бездонную пропасть всякого зла! О, каким же я ужасным, мерзким преступником кажусь перед Тобою, Господи, когда я двадцать три года нахожусь в этой самой бездне греха и всякого зла! В мире нет такого грешника, как я, несчастный служитель алтаря Твоего Святого, Всемилосердный мой Спаситель! И страшно мне было, когда вся моя прошлая жизнь, сотканная из одних голых перед Богом преступлений и предательств и измен по отношению ко Христу — так широко раскрылась в моих глазах! Ах, да ведь только тогда поймешь всю силу грехов и преступлений перед Богом, когда подумаешь, кто я такой, чтобы почти всю свою жизнь решиться на то, чтобы с сатанинской упорностью бунтовать против своего Творца и в качестве священнослужителя Христова делом, словом, чувствами и всем своим существом извращать Евангельское учение Христа! И вот, только сейчас я совершенно понял себя, понял и всю силу греха, понял и ужаснулся. Несколько дней и ночей после этого я радовался душой, благодарил своего Бога и в то же время я все же ужасался и трепетал своей прежней жизни! В это время, так дней десять, мне все чудилось и мерещилось, как проваливается и со страшным шумом и треском ломается и рушится все христианство, поверившее Константину Великому с его кровавым кощунственным лозунгом: «Сим победиши». А эти слова, «сим победиши», точно громовой раскат целый месяц носились над моей головой, и они ни днем ни ночью не давали мне покоя. Ложусь ли я спать или встаю, молюсь ли я Богу или что-нибудь делаю, эти злополучные слова, «сим победиши», все время неотвязчиво преследовали меня. С этого момента я понял, что первая, страшная, адская волна оязычения христиан вырвалась из бездны ада и покатилась по всему христианству, через Константина Великого. Это факт несокрушимой, исторической правды! Несколько лет назад я часто искал самый главный и основной корень всеобщего, стихийного упадка христианской жизни, и я нигде его не мог найти. Теперь же я его нашел; и нашел его в современном христианском государстве и в государственном, церковном, предательском духовенстве, как в самом пастырстве и представительстве всего христианства!

И вот я, один из таковых духовных представителей, понял себя и понял на сорок третьем году своей жизни, что я открыто враждую и воюю против Христа и своею антихристианской жизнью проклинаю учение Христа о жизни, и что я, как священнослужитель Христовой Церкви, почти всю свою жизнь гоню Самого Христа из Его Церкви и не только гоню, но всячески всем своим существом натравливаю и Самую Церковь на того же Самого Христа! Вот какова была моя обязанность, как пастыря Православной Церкви. Она была строго всегда выполняема мною в моих жестоких отношениях к Самому христианскому Богу. Положа руку на сердце, я должен сказать то, что я все двадцать три года моей жизни жил только для того, чтобы всегда сознательно сатанеть против живого Христа, быть Его врагом и злейшим палачом! В самом деле я, как священнослужитель, благословлял смертную казнь, благословлял суды и сам в них участвовал, благословлял присягу и сам присягал не раз, благословлял брачный развод, благословлял земную собственность и сам ее имел, продавал Христа и торговали Им!!! В интересах же государства я Кровью и Телом Христа замазывал политические щели; и как миссионеру мне приходилось, в интересах того же самого государства, недостойными христианина средствами приводить иноверцев к Православной Церкви; и как проповедник я почти всю свою жизнь низводил Евангельское учение Христа на степень государственной политической жизни с ее враждебными интересами против моего христианского Бога. Вот в этом и заключается мое практическое отречение от моего возлюбленнейшего Христа. Страшно! Все это я, как священнослужитель, совершал в угоду мира сего, и совершал столько лет! О, да будет, да будет проклято, навеки проклято такое пастырское служение Христу! Да сгинет, навеки сгинет такая адская церковная пастырская маска всякого лицемерия и вражды против Спасителя мира! О, да исчезнет с лица земли такое христианское священство, которое в себе самом скрывает истинное предательство Христа и кровавое жестокое палачество против Сына Божия! Особенно когда я вспоминаю Нагорную проповедь Христа и становлюсь с нею лицом к лицу, то каждый раз я чувствую себя несравненно дальше ушедшим от Бога, чем сам дьявол. И я, как вершитель тайн Христовых и как пастырь Церкви, ни перед чем так не повинен из всех учений Евангелия, как перед Нагорной проповедью Христа. Пусть это для многих покажется смешным, может быть даже странным, но это так. Я прекрасно знаю и об этом же в сей исповеди я не раз говорил и сейчас говорю, что Нагорная проповедь есть безусловный, как Сам Бог, закон христианской жизни, без исключения данный для всех христиан. Она есть чистая обнаженная святая воля Бога Отца. И вот я, как представитель Церкви, никогда не осмеливался проводить ее в гущу общественной жизни людей, потому что я боялся проводить ее в жизнь народную. Под разными фарисейскими и иезуитскими предлогами я всячески старался о ней умалчивать. Если же в силу тех или иных случаев и приходилось мне о ней говорить, то я в таких случаях всегда ослаблял и разжижал ее смысл и умалял ее значение в жизни христиан. Я часто называл ее отдаленнейшим, недостижимым и даже совершенно оторванным от современной жизни идеалом, а иногда в целях самооправдания своей греховной жизни просто придавал ей свой собственный искаженный смысл. И все это я делал только для того, чтобы притупить свою совесть перед учением Христа. Теперь же я твердо и бесповоротно решил жить не так, как жил я прежде, а так жить, как говорится в Нагорной проповеди. Теперь я твердо убедился и в том, что Нагорная проповедь есть прямой путь к Иисусу Христу, другого пути к Нему нет и никогда не будет. Она дана нам Христом как единственный закон Божьего Царства на земле. Нагорная проповедь есть и в то же время самый верный пробный камень истинной живой веры во Христа без исключения для всего христианства. Она есть вернейший экзамен всей христианской жизни. Кто считает себя христианином и не живет по Нагорной проповеди, тот лжец, лицемер и открытый язычник. Пусть он будет сам святейший папа, сам святейший патриарх — наместник Христа, пусть он будет величайший подвижник на земле, пусть он сам своим словом будет воскрешать мертвых, творить чудеса, переставлять с места на место горы и т. д., но если он не живет по Нагорной проповеди Христа, он жалкий фигляр и крещеный антихрист. В такой антихристианской жизни и я, священнослужитель и проповедник Православной Церкви, прожил двадцать три года! Во все эти страшные для меня годы моей жизни я был самым отъявленным и ожесточенным врагом Христа, ибо я сознательно шел против моего Господа и во всякое время на каждом месте изменял Ему. Ах, Боже мой, страшно даже подумать, до чего я дожил.

И вот когда после виденного мною немецкого аэроплана с черным крестом внизу я вернулся во Врангелевку в первую школу прапорщиков, я несколько ночей подряд уходил в лес и там предавался горячей молитве и глубокому размышлению о том, что со мной совершилось и что мне теперь нужно делать. В это время я очень благодарил моего возлюбленнейшего Христа за Его великую ко мне милость. «Боже мой, — говорил я, — за что, за какое доброе дело Ты спасаешь меня? Господи! Что я такое сделал пред Тобою, что Ты так милостиво и любовно оглянулся на меня, не постыдившись грехов моих, Ты протянул ко мне Свои святые руки? За что? За что же Ты, Господи, так стал близок ко мне? Ты ведь Сам, Господи, знаешь, что я грешен плотскими пороками: я завидовал ближним, я ненавидел людей, я творил многим людям пакости, я лгал, я обманывал, я, как священнослужитель, предавал Тебя поруганию и торговал Тобою; я всю свою жизнь изменял Тебе, хулил Тебя, издевался над Тобою, в военное же сие время я ради народной всемирной человеческой бойни Твоим именем натравливал одних христиан на других, с Евангелием и Чашей в руках я вдохновлял воинов на убийства подобных им христиан и каждый раз, служа Божественную литургию, далеко реже произносил Твое имя, Сладчайший мой Спаситель, чем имена и титулы имущих власть мира сего. Я за великим выходом Божественной литургии в самый страшный момент Твоей Голгофы кощунственно ставил Тебе в обязанность, чтобы Ты, Царь мой Христос, эту распинавшую и доныне распинающую Тебя земную власть со всем ее кровожаднейшим христолюбивым воинством принял в Свое Царство Небесное и принял только за то, что она власть и что как таковая она всегда распинала и доныне распинает Тебя. Господи, я гордился, тщеславился, с презрением относился к нищим, блудным и т. д. И вот после таких ужаснейших моих грехов Ты вдруг оглянулся на меня и спас меня. Теперь после столь долголетней разлуки с Тобою, мой Господи, я еще больше и горячее прежнего буду любить Тебя. О, как я буду любить Тебя, Царь мой Христос! С сегодняшнего дня я заявляю всей вселенной, что меня от моего Христа ни государство со своими тюрьмами, сумасшедшими домами, высылками в Сибирь, смертными казнями, ни сама Церковь со своими отлучениями и постыдными проклятьями не отлучат от моего Спасителя. Отныне я христианин! я христианин! О, я христианин!»

Так я молился своему возлюбленнейшему Господу. В эти самые ночные часы молитвы я садился на пни и предавался размышлениям. Я думал, что нужно мне начать совершенно новую жизнь, жизнь согласную с учением Христа, а для этого мне нужно обязательно и окончательно порвать всякую связь с прежней своей жизнью и со всеми ее земными благами. При помощи Христа это сделать нетрудно. Прежде всего я должен буду оставить должность военного священника, должность церковного палача, кощунника и вдохновителя убийства и травителя не на жизнь, а на смерть одних христиан на других. Но этого мало. Мне нужно теперь за собою всячески закрепить духовную позицию. Для этого необходим с моей стороны решительный подвиг в деле укрепления себя в Боге: прежде всего должны быть пламенная молитва, сердечная вера и самоотверженная любовь ко Христу, а затем необходимо решительное с моей стороны исповедание перед всею Церковью всех тех христианских принципов, которые должны будут лечь в основу моей личной религиозной жизни. Может быть, за это мне придется и лишиться сана, лишиться священства, лишиться свободы… Но что же, во имя защиты попранного учения Христа, во имя Его Нагорной проповеди я должен все это с великой радостью мужественно переносить. Особенно мужественно придется мне переносить всякую грязь, самую вонючую, липкую грязь и всякие помои от самого духовенства. Ни одна в мире каста людей так мастерски не способна грязнить и обливать всякого рода отбросами и помоями учеников Христовых, как каста священнослужителей алтаря Христова. И вот теперь я должен быть на все это готов. Может быть, через эти страдания, какие за учение Христа выпадут на меня, Христос простит мне мои прежние грехи. В самом деле, мне ли не страдать ради Христа, когда я почти всю свою жизнь распинал Его и служил дьяволу?.. Ведь нужно только подумать, во что я обращал Христа! Меня еще никто в рабство не продавал, а я сколько раз предавал своего Христа, своего Бога в рабство государству, в рабство церковной языческой традиции, в рабство сильным мира сего, в рабство земным интересам… Меня еще никто не лишал человеческих прав, а я почти всю свою жизнь тем и занимался, что, как священнослужитель, обезличивал Христа своей жизнью, оскорблял Его своими поступками и своим кощунственным священнослужением и все время стремился лишать Его божественных прав! Конечно, не составляет никакого труда языком называть Христа Богом, молиться Ему, служить литургию, говорить проповеди и даже о Нем писать многотомные книги. Все это может быть хорошо, но это еще не есть христианство, не есть истинное ученичество Христа, не есть истинное служение Христу. Истинное ученичество, истинное служение Христу заключается в бесповоротном решительном самоотречении ради Христа и следовании за Ним самыми делами, самою жизнью по Нагорной проповеди Спасителя. А пока этого нет, то нет ни христианства, ни хоть какой-нибудь самой малой верности Христу!

Так размышлял я тогда, и в это время лезли в мою голову и другие мысли, мысли малодушия и страха. В это время мне думалось: вот как стану я жить по Нагорной проповеди Христа, то станут меня люди гнать, будут лишать куска хлеба и придется мне тогда где-нибудь умереть голодной смертью. На эти черные мысли я говорил: «Отныне я твердо и непоколебимо верю, что Христос есть Бог и Царь всей вселенной. Ему принадлежат и небо, и земля, и солнце, и луна, и звезды, и все, что живет и пребывает в них. Вся вселенная есть Его собственность. Поэтому где бы я ни был, что бы я ни делал, Христос всегда со мною, и я имею всегда открытый к Нему доступ, я всегда могу обо всем Его благодарить, просить как своего родного Отца, родного Спасителя, родного друга, Его любить и к Нему обращаться. Поэтому я всецело отдаю себя Его святой воле». Прежде я, как и все подобные мне государственные христиане, думал, что власть Галилейского Учителя Христа не простирается не землю, что на земле судьбой христианской жизни вершат цари, Его церковные наместники, всякого рода начальствующие лица, а не Сам лично Христос, что на земле в нашей жизни нет места Христу, что Его власть будет распространяться над жизнью человеческою исключительно только в загробном мире, теперь же я узнал, хотя и поздно, но все-таки узнал, что если на самом деле в нашей жизни нет Христа и нет Ему места среди нас, то это именно лишь потому, что мы, христиане, сами добровольно отвергли Его, как своего единственного христианского Царя, и предпочли Ему земного кесаря с его кровавою земною властью и вообще со всем: горем, печалями и соблазнами мира сего! Мы, христиане, сами добровольно отвергли и Его святое Евангелие, в частности Нагорную проповедь, как безусловный закон христианской жизни и предпочли Евангелию римские языческие законы, мы, христиане, сами добровольно отвергли Царство Божие и предпочли ему царство смерти, царство насилия, царство страстей и пороков мира сего! Мы, наконец, христиане, сами добровольно отвергли жизнь по учению Христа и предпочли ей жизнь языческую, жизнь мучения, всякого рода страдания, слез, насилия, братоубийства, убийства, лжи, лицемерия, фальши, пустосвятства, самоправедности, ужаснейшего комерсализма и других бесчисленных преступлений. Отсюда и происходит всякое зло на земле, всякие бедствия нашей земной жизни. А современные же церковные богословы перенесли все христианство в мир одних голых и отвлеченных понятий. Они и до сего времени всячески стремятся пером и словом фабриковать проходной паспорт Христу с указанием Ему Его местожительства не на земле, не в жизни людей, а только на небе. Отсюда и происходят все ужасные бедствия нашей земной жизни и всякое сатанинское нечестие и дьявольское зло на земле. Так христианство много веков живет без Христа. В жизни христиан место Христа заступила государственная власть, заступила место христианского Бога национальность, заступила место Христа языческая цивилизация. И с какою ревностью христиане поклоняются этим страшным своим идолам! И какие ужасные им воздают божеские почести, и как им часто добровольно приносят в жертву свою собственную жизнь, жизнь своих детей, жизнь своих братьев и сестер!!! И время от времени во имя этих идолов устраивают кровавую тризну, так называемую народную бойню или войну. И какую страшную тризну! И кто же все это устраивает? — устраивают такую страшную кровавую тризну этим идолам исключительно христиане! Страшно даже подумать: десятки миллионов живых человеческих жертв те же самые христиане закалывают и приносят в честь этих людских идолов! И смотрите, кого, кого только тут нет возле и около этой ужасной кровавой тризны! Здесь стоят, радуются и утешаются ею цари, короли и все сильные мира сего! Здесь танцуют от восторга и радости при виде кровавого болота людских жертв всякие капиталисты, купцы, коммерсанты! Здесь стоят и представители Церкви Христовой, одни из них стоят с Крестом и Евангелием в руках, во весь рот кричат о том, чтобы как можно больше заколоть людей для этой страшной тризны, другие с чашей в руках кропят кровавое поле военного сражения Телом и Кровью Христа и говорят: «Во имя Отца, во имя Сына и во имя Святого Духа, да здравствует война! Да процветает массовое убийство людей! Да проливается кровь людская и да торжествует смерть! смерть! смерть!» О, да будет, будет предано вечному забвению такое изолгавшееся и излицемерившееся священство! О, да будет, да будет такое богопротивное пастырство раз навсегда жертвой смерти и вечного наказания гнева Господня! О, Боже, страшно даже и подумать, во что превратилось христианство! Тут я не раз вспоминал про каторжанина, который как-то в бытностью мою на каторге, стиснув зубы, злобно сказал: «О, если бы я имел возможность погубить мир, то я не задумывался бы растолочь его в порошок и весь его развеять по пространству». Конечно, не мир сам по себе гадок, нет, а мы, люди, да какие еще люди — христиане! Да, страшно! Всюду весь воздух пропитан трупным запахом человеческого мяса и человеческой крови! Всюду насилие, всюду печаль, всюду слезы и всюду одно несмолкаемое горе и людское проклятие. Сам Христос хоть и считается христианским Богом, но Он, несмотря на это, и миллионной частички той любви не удостаивается, какую христиане жертвуют своим земным кровавым идолам.

И вот, когда посмотришь на всю такую страшную христианскую жизнь, то невольно подступают к горлу слезы, и хочется плакать, и хочется рыдать, и сквозь рыдания хочется всем людям кричать и кричать во всю мочь: «Люди! что вы делаете? опомнитесь! Люди! отрезвитесь от этого страшного кошмара братоубийства и опьянения великим злом! Люди, придите в себя и познайте всю гибель и опасность вашей жизни! Люди, бросьте вы ваших земных смертоносных идолов, отвернитесь от них и раз навсегда знайте, что эти ваши идолы окончательно погубят вас! Люди, вернитесь ко Христу, Богом молю вас, вернитесь к Нему, иначе вы все без Христа неминуемо погибнете, и погибнете ужасною смертью. Ведь один только Христос имеет власть, Он один имеет всемогущество, чтобы спасти всех нас как от настоящих, так и от грядущих страшных бедствий, надвигающихся на сынов всякого греха и беззакония. Пока еще не поздно, опомнитесь, люди, и скорее покайтесь, измените жизнь свою и поспешите ко Христу». Хочется также с раздирающимся от боли сердцем обратиться ко всем представителям Церкви и далеко громче кричать им, чем всем людям: святейшие папы, патриархи, митрополиты, епископы, отцы Церкви Христовой! Что мы делаем? Что мы спим непробудным летаргическим сном беспечности? Христианство гибнет! Слышите? Христианство гибнет! Со дня на день оно умирает и совершенно оязычивается! Где же мы, пастыри овец Христовых? Чем мы все заняты? Что нас так сильно отрывает от Христа и влечет к земле? Деньги? Слава? Гордость? Сытая беспечная жизнь? О, как все это недостойно христианина! Я опять спрашиваю всех вас, не исключая и самого себя, с тяжелою скорбью сердца спрашиваю вас: зачем все мы отвернулись от Христа и предпочли Ему, своему живому Богу, кратковременные блага мира сего? Зачем мы более заняты политикой, комерсализмом, государственными делами, партийными политическими течениями общественной жизни, всякого рода интригами, насилиями мира сего, чем Самим Христом, чем Его святым Евангелием, чем продолжением Его дела на земле? Зачем мы более заняты постыдной торговлей Христом, торговлей небом, чем самоотверженной любовью ко Христу и послушанием Его Святому Евангелию? Зачем мы отвернулись от подлинного нашего христианского Царя и предпочли Ему земного кесаря? Зачем мы учение Христа заменили преданиями и обычаями нашей языческой жизни? Зачем мы при помощи имущих власть мира сего вырвали Нагорную проповедь из Евангелия и выбросили ее за борт нашей христианской общественной жизни? Зачем мы чаще других языком своим произносим имя Христа, а своею жизнью больше всех оскорбляем и огорчаем Господа? Зачем мы проповедуем мирянам то, от чего сами обеими руками открещиваемся? Зачем мы более заняты мертвыми, чем живыми христианскими душами в деле их спасения? Зачем мы служим молебны тем святым, которых мы же сами, священнослужители, гнали, ссылали в тюрьмы, сжигали на кострах и считали их за богоотступников? Зачем мы из-за корыстных целей и постыдного властолюбия на протяжении целых веков враждуем между собою и анафемствуем один другого: папы патриархов, патриархи пап? Зачем мы из-за властолюбия на части разорвали Церковь Христову и до сего дня натравливаем одну часть ее на другую! Пастыри Церкви Христовой! Что это с нами делается? Ах, хоть бы мы постыдились язычников! О, ужас, до чего мы дошли! В одной части Церкви христиане совершенно лишены возможности, по капризу и постыдной кастовой гордости своих священнослужителей, причащать своих младенцев и самим причащаться (миряне) под двумя видами Тела и Крови Господа нашего Иисуса Христа, лишены богослужения на своем родном языке, лишены даже права читать святое Евангелие! В другой части Церкви Христовой те же представители Церкви лишили мирян возможности слышать евхаристические молитвы при богослужении, лишили мирян права принимать прямое участие в выборах епископов и пастырей Церкви, лишая своих прихожан права жить по нравственным богосыновним Евангельским принципам учения Спасителя, а самое главное — это то, что мы, пастыри Церкви Христовой, лишили своих пасомых христиан возможности жить по Нагорной проповеди Христа! Мы далеко выше и дороже Нагорной проповеди ставим почитание икон, почитание святых мощей, почитание канонических церковных правил и преемственность священства. О, каким же ляжет на нас страшным небесным проклятием праведный гнев прогневанного нами Бога! О, как внезапно страшным громом падет на наши лжепастырские головы проклятие Божие! Оно падет за сознательную нашу измену Господу, и падет скоро! Пастыри Церкви Христовой! со слезами молю вас, покаемся и изменим наше отношение ко Христу. Мы ведь как перед Богом, так и перед людьми, нашими пасомыми, до мозга костей изолгались, измельчали, исполитиканились. Пастыри Церкви, покаемся, изменим свою жизнь и последуем Христу! Так хотелось бы мне день и ночь кричать во всеуслышание всей Церкви Христовой, а особенно ее представителям. В самом деле, я не раз задумывался над тем, что у нас, в нашей Православной Церкви, а также в католической в настоящее время принято думать, что если мы получили дар священства, то благодать сего таинства всегда, до самой смерти остается с нами неотъемлемо от нас, и на этом мы, священнослужители, спокойно и почиваем, дальше этого формального благодатного священства своего мы и не идем. Такое отношение к священству не будет верным и истинным с точки зрения Евангелия. Нужно всем нам знать и знать твердо, что священство, как таковое, не столько связано историческою своею преемственностью, сколько органически связано и обусловлено живым, творческим ученичеством Христу. Только одни ученики Христа имели власть прощать и разрешать грехи людские.