Помоги проекту - поделись книгой:
Да это и не может быть ничем иным, кроме как набегом, ведь зуагиры не имеют ни осадных машин, ни умения брать города, что они уже неоднократно продемонстрировали в прошлом и, кроме того, никогда не смогут противостоять хорошо организованным воинам городов.
Я нисколько не сомневаюсь, что жители Хаурана приветствовали бы их вторжение, поскольку кочевники вряд ли более жестоки, чем их теперешние хозяева и даже смерть была бы для них более предпочтительна, чем те страдания, которые они испытывают, но горожане слишком трусливы и беспомощны.
Их положение крайне плачевно. Тамарис, по-видимому, одержимая демоном, утратила последние остатки разума. Она уже упразднила поклонение Иштар и осквернила ее Храм, разрисовав его изображениями богов и богинь Ночи в самых непристойных позах. Многие из этих изображений напоминают злые божества Шемитов, Туранцев, Вейдхийцев, и Хитанцев, но есть и другие, более древние и теперь почти забытые. Откуда королева узнала о них, я не представляю, но даже сама мысль об этом приводит меня в ужас.
Тамарис делает человеческие жертвоприношения и со времени появления Константинуса уже не менее пяти сотен горожан, а среди них были женщины и дети, постигла мучительная смерть. Некоторые из них умерли на алтаре, установленном в Храме, и королева сама погружала в их тело жертвенный нож, но большинство постигла более ужасная смерть.
Тамарис поселила в склепе Храма какое-то чудовище, и никто не знает, что это такое и откуда появилось. Но вскоре после того, как был подавлен отчаянный мятеж солдат против Константинуса, она одна, не считая дюжины пленников, провела всю ночь в оскверненном Храме, и потрясенные горожане видели, как из него поднимался кругами густой смердящий дым, и слышали, как всю ночь безумные заклинания королевы смешивались с криками агонии ее пленников, а к рассвету раздался еще один звук — леденящее кровь кваканье.
Когда же утром Тамарис, качаясь, как пьяная, вышла из Храма, то глаза ее сверкали демоническим торжеством… И мне кажется, что я уже больше никогда не смогу думать о королеве, как о прекрасной женщине, но только как о бешеном демоне, притаившемся на испачканном кровью ложе, среди костей и останков своих жертв.
Но вот что интересно, мой дорогой Алкемид, недавно встретил я молодого солдата Валериуса, который просто уверен, что это не Тамарис, а ведьма, принявшая образ любимой правительницы Хаурана.
Теперь уж близится рассвет, и я спешу закончить свое письмо, дабы успеть до восхода солнца отправить его почтовым голубем из города до границы с Котхом, откуда, мне очень хочется в это верить, оно, в конце концов, попадет и к тебе, мой дорогой любезный друг.
Тишина по-прежнему окутывает город, мрачный бой барабанов в оскверненном Храме доносился до меня через открытое окно, и я нисколько не сомневаюсь, что ведьма сейчас находится там, занятая своим дьявольским колдовством…»
Но ученый ошибался.
Та, которую все знали, как королеву Хаурана в это время стояла в темнице, освещенной багровым светом факелов, а перед ней, на каменном полу, скорчилась девушка, обнаженное тело которой едва прикрывали жалкие лохмотья.
Саломея презрительно коснулась ее загнутым кверху носком золоченой туфли и улыбнулась, когда жертва отпрянула.
— Тебе не нравится моя забота, милая сестра?
В ответ Тамарис лишь еще ниже склонила голову, и эта покорность совсем не понравилось колдунье. Помрачнев, она стала расхаживать по темнице, хмуро разглядывая узницу.
Золотые браслеты на ногах Саломеи тихо позвякивали, нефритовые подвески сверкали при каждом движении надменной головы, а усеянный драгоценностями пояс лишь подчеркивал шелковую юбку, настолько прозрачную, что она казалось циничным издевательством над приличиями. На плечи ее был наброшен темно-малиновый плащ, закрывая одну руку и то, что было в этой руке.
Саломея вдруг резко остановилась и, схватив сестру за волосы, пристально посмотрела ей в глаза.
Тамарис с вызовом встретила этот тигриный взгляд.
— Ты не увидишь у меня больше слез, — тихо сказала она. — Ты слишком часто наслаждалась зрелищем королевы Хаурана, плачущей на коленях и пощадила меня только для того, чтобы глумиться надо мной. Но я уже не боюсь тебя. Ты уничтожила во мне остатки надежды и страха. Убей меня, я пролила последние слезы для твоего удовольствия. Ты — дьявол из ада!
— Да успокойся ты, дорогая сестра, — промурлыкала Саломея. — Я еще не заставляла страдать твое тело, а только гордость и самолюбие, рассказывая о тех милых шутках, которые я проделывала с некоторыми из твоих глупых подданных. Но на этот раз у меня есть нечто более существенное. Ты знаешь, что Краллидис — твой преданный советник, недавно вернулся в город?
Тамарис побледнела.
— Что… что ты сделала с ним?
Вместо ответа Саломея вытащила из-под плаща загадочный сверток, стряхнула шелковый платок и поднесла к лицу королевы голову молодого мужчины, с лицом, застывшим в жуткой гримасе.
— О, Иштар! Краллидис!
— Да, бедный глупец хотел поднять людей против меня, болтая на улицах, что Конан прав и я совсем не Тамарис. Он даже не подумал о том, а как же люди могут восстать против наемников? С камнями и палками? Ха! Собаки едят его безголовое тело на площади. Однако, сестра! — Она с улыбкой разглядывала свою жертву. — Ты еще пролила не все свои слезы. Ну, хорошо! Я постараюсь вернуться побыстрее и показать тебе еще что-нибудь интересненькое!
Тамарис не слышала этого, она лежала на скользком полу, и тело ее содрогалось от рыданий.
Саломея поднялась по узкой лестнице и вышла на небольшую площадь, в дальнем конце которой виднелась извилистая аллея. Человек, который ждал ее там, подошел и почтительно поклонился. Это был генерал наемников — огромный шемит с блестящими глазами и густой черной бородой, волнами спадающей на мощную грудь.
— Она плакала? — пророкотал его низкий, как у быка, голос.
— Да, Хамбанигаш! У меня есть масса способов добиться этого.
Мелькнула какая-то тень, и Саломея резко приказав: «Сюда, собака!», стала нетерпеливо ждать пока к ним не подойдет трясущийся старик с грязными нечесаными волосами — один из нищих, которые спали в аллеях и открытых дворах.
Бродяга приблизился, и она швырнула ему голову.
— Вот, брось это в ближайшую канаву… Хамбанигаш, покажи ему руками, он ни черта не слышит.
Генерал попытался объяснить.
Наконец бродяга кивнул и заковылял прочь.
— К чему продолжать этот фарс? — пророкотал Хамбанигаш. — Давно уже нужно было показать им возлюбленную экс-королеву и отрезать ей голову на площади.
— Пока еще нет…
Голоса стихли, а в это время нищий притаился в темном дворе. Его мускулистые руки больше не дрожали и он тихо шептал:
— Теперь, я узнал это! Она жива! О, Иштар, если ты любишь нас, помоги мне!
Атаман Ольгерд наполнил из золотого кувшина янтарным вином резную, украшенную драгоценными камнями, чашу и передал кувшин Конану.
Одежда атамана сделала бы честь любому запорожскому гетману.
На нем был расшитый крупным жемчугом халат из белого шелка, шелковые шаровары, заправленные в сапоги из мягкой зеленой кожи и кожаный ремень с изогнутым черкийским кинжалом в ножнах слоновой кости.
Откинувшись в позолоченном кресле с выгравированными орлами, Ольгерд достал кинжал и, поигрывая им, шумно выпил искрящееся вино.
Огромный киммериец, сидящий напротив него, отчетливо выделялся на фоне этой роскоши, особенно его обрезанные ножом волосы и загорелое до черноты лицо с горящими голубыми глазами. Одет он был в черную кольчугу и единственное, что сверкало на ней, была широкая золотая пряжка на поясе, поддерживающем меч в старых ножнах.
В устланном богатыми коврами шатре, больше никого не было. Снаружи доносился низкий непрекращающийся рокот, который всегда сопровождает большое сборище людей.
— Сегодня в тени, а затем на солнце, — мечтательно сказал Ольгерд, ослабив пояс и потянувшись за кувшином. — Это мой путь… Когда-то я был гетманом в Запорожье — теперь вождь пустыни. Семь месяцев назад ты висел на кресте возле Хаурана, теперь лейтенант самого сильного войска между Тураном и восточными землями. Ты должен быть благодарен.
— За то, что ты поверил в меня? — хрипло засмеялся Конан и поднял чашу. — Когда ты приближаешь к себе человека, то всегда получаешь от этого выгоду. Я отработал все потом и кровью.
— Да, дерешься ты как дьявол, — лениво согласился Ольгерд. — Но только не думай, что именно поэтому ты смог достичь столь высокого положения из толпы рекрутов, мечтающих присоединиться к нам. Вас всех привлекает только одно — жажда наживы в кровавых набегах, направляемых моей мудростью. Кочевники всегда ищут удачливого вожака и у них больше веры в пришельца, чем в представителя собственной расы.
Он отхлебнул вина и продолжал:
— Сейчас мы имеем одиннадцать тысяч воинов, но уже на следующий год втрое увеличим это число, и больше не будем довольствоваться набегами на города — государства на Западе… Мы завоюем страну. Я стану императором Шемии, а ты моим визирем, если конечно будешь беспрекословно слушаться меня, но сначала мы сделаем рейд на Восток и нападем на укрепления туранцев, где происходит сбор пошлины с варваров.
Конан угрюмо покачал головой.
— Мне это не нравится.
— Что ты имеешь ввиду? Я решаю за всю свою армию!
— В отряде сейчас достаточно сил для моей цели, — сухо ответил киммериец. — Я уже устал ждать и у меня есть все права предъявить счет.
— Что? — нахмурился, было Ольгерд, потом выпил вина и усмехнулся. — Все еще вспоминаешь об этом кресте? Ладно, мне нравятся такие злопамятные. Но ты должен подождать.
— Когда-то ты обещал, что поможешь мне взять Хауран.
— Хауран — слишком крепкий орешек, чтобы расколоть его. Может быть через год.
— Через неделю, — бросил Конан и в голосе его прозвучал металл.
— Послушай, — примирительно начал Ольгерд, — ну даже если я захочу рискнуть людьми, ты что, серьезно считаешь, что эти собаки возьмут Хауран?
— Осады не будет. Я знаю, как выманить Константинуса на равнину.
— И что тогда? — гневно воскликнул Ольгерд. — Да они развеют эту толпу, как ветер кучу соломы.
— Они не смогут этого сделать, когда там будут три тысячи отчаянных хиборианских всадников, сражающихся тесным кругом, которому я научу их.
— И где же ты достанешь три тысячи хиборианцев? — с явным сарказмом спросил Ольгерд. — Из воздуха?
— Они уже собрались в оазисе Акроль и ждут моего приказа, — невозмутимо ответил киммериец.
— Ты сделал это втайне от меня!
Ольгерд положил руку на рукоять кинжала, а Конан спокойно продолжил:
— Все хотят видеть меня атаманом.
— Ты глупец! — прошептал Ольгерд. — Уж не вообразил ли ты себя вождем?
Мужчины вскочили.
— Я уничтожу тебя, — с ледяным спокойствием сказал атаман.
— Ты лучше позови людей и прикажи им сделать это, а уж потом посмотрим, станут ли они тебя слушать!
— Ты — подонок с западных Холмов, — хрипло пробормотал Ольгерд. — Как ты посмел подкапываться под мою власть?
— Мне просто необходимо было это сделать, — спокойно ответил Конан. — Ты считаешь, что я не имею ничего общего с тем, что ряды наших воинов постоянно растут, но это ложь. Они подчиняются твоим приказам, но дерутся за меня, и в Зуагире нет больше места для двух вождей.
— И что же ты пообещал этим предателям?
— Я сказал им, что Хауран заплатит караван золота за освобождение, а потом мы отправимся в поход против туранцев, как ты и прикидывал. Они желают добычи, и они получат ее.
Понурый вид Ольгерда указывал, что он уже начинает понимать — гигантская фигура перед ним была настоящим вождем зуагиров.
— Умри, собака! — выхватывая кинжал, злобно закричал атаман, но быстрая, как молния, рука Конана рванулась через стол. Раздался хруст сломанных костей. В шатре наступила тишина — мужчины со злобой разглядывали друг друга. Наконец Конан рассмеялся, но не ослабил хватки на сломанной руке.
— Годишься ли ты для того, чтобы жить, Ольгерд?
Его улыбка стала шире, и пальцы сжались, впиваясь в дрожащую плоть. Лицо Ольгерда стало пепельным, кровь отхлынула от его губ, но он не проронил ни звука.
Конан хрипло рассмеялся и оттолкнул его.
— Я дарю тебе жизнь, Ольгерд, как ты подарил мне мою, — медленно произнес он. — То испытание, которое ты в свое время придумал для меня, было более суровым и ты бы не смог выдержать его, как и никто, кроме западного варвара. Возьми мою лошадь и уезжай. Она привязана за палаткой — в седельных сумках вода и пища и никто не увидит тебя. Но уходи быстрее. В пустыне нет места для поверженного вождя.
Ольгерд ничего не ответил.
Он медленно вышел из палатки, взобрался в седло огромного белого жеребца, привязанного в тени раскидистой пальмы и, молча, засунув сломанную руку под халат, направился на восток, прочь от людей Зуагира.
Конан, оставшись в одиночестве, опустошил кувшин с вином и облегченно вздохнул. Потом швырнул пустой кувшин в угол и выбрался наружу, окинув взглядом ряды палаток из верблюжьей шерсти и фигуры в белых накидках, которые двигались между ними, споря, распевая песни и ремонтируя упряжь или оружие, и, мрачно улыбнувшись, проревел:
— Эй вы, собаки, навострите уши и слушайте! Бегите сюда, я буду говорить с вами!
В подвале башни, недалеко от городской стены, группа заговорщиков внимательно слушала крепкого молодого мужчину, с изможденным лицом.
— Я так и знал, что Конан был прав и это не Тамарис! — убежденно говорил он, подчеркивая каждое слово движением широкой ладони. — Изображая нищего, я целыми днями бродил в окрестностях Дворца, мучительно соображая, как же проверить эту догадку, пока удача не улыбнулась мне, и я сумел подслушать разговор, что наша королева в темнице.
После его последних слов в подвале раздались радостные возгласы, а молодой мужчина продолжал:
— Тогда, дождавшись счастливой случайности, я захватил шемитского тюремщика и, прежде чем умереть, он рассказал мне, что женщина, которая сейчас правит нами — ведьма Саломея!
Теперь нашествие зуагиров дает нам тот самый шанс, которого мы так долго ждали. Я не знаю, что хочет сделать Конан — отомстить Константинусу или поджечь город и уничтожить его, — никто не может понять поступков варвара. Но вот что мы должны сделать: спасти Тамарис, пока будет длиться битва и войско Константинуса уйдет на равнину!
Как сообщили передовые заставы, у Конана есть осадные машины, построенные, несомненно, по его указанию и Константинусу уже ничего не остается, кроме как вывести свое войско на равнину и постараться рассеять кочевников одним ударом, оставив в городе несколько сотен наемников на стенах и башнях.
Тюрьма останется без охраны, и мы освободим Тамарис, а когда горожане увидят ее — они восстанут! У нас появится достаточно сил, чтобы одолеть охрану и закрыть ворота и от наемников, и от кочевников! Никто не должен попасть в город!!! Согласны вы с моим планом?
Гул одобрения отразился от низкого свода подвала.
— Тогда — за оружие! Наемники уже маршируют через южные ворота…
Поделиться книгой: