Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты знаешь, как добраться до подземной темницы во Дворце, Константинус? — злобно сказала колдунья. — Хорошо. Бери эту гордячку и запри ее в самой крепкой камере. Тюремщики спят, одурманенные чарами, а ты пошли людей перерезать им глотки, прежде чем они проснуться. С этого момента я — Тамарис, а она — безымянный пленник в Мрачной темнице.
Константинус улыбнулся.
— Очень хорошо, но ты не откажешь мне в небольшом развлечении?
— Нет! Укрощай девчонку, как знаешь, — ответила колдунья и, швырнув сестру в руки Фалькона, вышла из комнаты.
Глаза Тамарис расширились от ужаса. Она забыла о людях, марширующих по улицам, забыла обо всем, кроме ужаса и стыда, когда оказалась перед совершенным цинизмом горящих, презрительных глаз Константинуса и почувствовала его сильные руки, сжимающие ее тело.
Саломея быстро шла по коридору, когда крик отчаяния прозвенел на весь дворец. Она злобно улыбнулась и поспешила навстречу своей судьбе.
Одежда молодого солдата была испачкана кровью, сочившейся из глубокой раны на бедре и порезов на груди и плечах. Капли пота блестели на его мертвенно-бледном лице, пальцы намертво вцепились в обивку дивана.
— Она, должно быть, сошла с ума! — в шоке повторял он. — Это какое-то колдовство! Тамарис, которую любит весь Хауран, предала своих людей этому дьяволу из Котхи! О, Иштар, почему меня не убили!? Лучше умереть, чем знать, что наша королева предатель и шлюха!
— Лежи спокойно, Валериус, — нежно уговаривала его девушка, перевязывая раны трясущимися руками. — О, пожалуйста, лежи спокойно, дорогой! Ты только делаешь себе хуже, а я не могу позвать знахаря…
— Нет, — бормотал юноша. — Константинус — дьявол, он будет обыскивать кварталы в поисках раненых хауранцев и они повесят любого, чьи раны показывают, что он сражался. О, Тамарис, как ты могла предать тех, кто так обожал тебя? — он скорчился, плача от горя и стыда, и испуганная девушка прижала его к груди, умоляя успокоиться.
— Уж лучше смерть, чем тот черный стыд, который пал сегодня на Хауран, — горько прошептал юноша.
— Да нет же, Валериус. — Ее мягкие проворные пальцы снова принялись за работу, очищая и перевязывая раны. — Меня разбудил шум сражения, а когда я выглянула в окно, то увидела шемитов, режущих наших людей и почти сразу же услышала твой голос.
— Мои силы были на исходе, — понемногу успокаиваясь, пробормотал Валериус. — Я упал в переулке и уже не мог подняться, зная, что меня очень скоро найдут, если я останусь лежать. Я убил троих синебородых дьяволов, клянусь Иштар! Боги свидетели — они никогда больше не будут топтать улицы Хаурана, и демоны сейчас рвут их сердца в аду!
Дрожащая девушка нежно поцеловала его, но огонь, бушующий в груди Валериуса, не позволял ему лежать молча.
— Как жаль, что я не был на стене, когда вошли шемиты, — вырвалось у него. — Я спал в бараке с другими свободными солдатами, и это было как раз перед рассветом, когда вошел наш капитан. «Шемиты в городе, — мрачно сказал он. — Королева пришла к южным воротам и отдала приказ, чтобы их пропустили. Она сняла людей со стены, и я не понимаю этого, и никто не может понять, но я сам слышал ее слова. Сейчас мы должны собраться на площади перед дворцом и сложить оружие. Иштар знает, что все это значит, но таков приказ королевы».
Валериус сморщился от боли и продолжал:
— Когда же мы пришли на площадь, то там, на возвышении возле дворца, уже выстроились шемиты — десять тысяч синебородых дьяволов. Все улицы были забиты недоумевающим народом, а королева стояла рядом с Константинусом, поглаживающим свои усы, как огромный тощий кот, который только что сожрал воробья.
Пятьдесят шемитов с луками в руках, стояли у подножья лестницы на том самом месте, где должна была быть охрана королевы, которая, несмотря на приказ, явилась полностью вооруженной и теперь, сомкнув ряды, застыла в отдалении.
Тамарис заявила, что Константинус теперь консорт[1] и армия Хаурана больше не нужна. Она распускает ее и приказывает нам спокойно расходиться по домам.
Конечно, подчинение королеве — наша вторая натура, но мы еще долго стояли ошарашенные и просто не находили слов для ответа. Потом стали медленно расходиться, так и не понимая, что делаем. Все было, как в тумане. Но когда тот же приказ был отдан дворцовой страже, то капитан Конан, который был освобожден и пьянствовал всю ночь, закричал стражникам, чтобы они не двигались с места, пока не получат приказа от него, и таково было его влияние на своих людей, что они подчинились.
Конан поднялся по ступеням, и пристально разглядывая королеву, прогремел: «Это не королева! Это не Тамарис! Это сам дьявол в маске». И начался сущий ад! Я точно не знаю, что случилось потом, но думаю, что шемит ударил Конана и тот убил его. В следующее мгновение вся площадь стала ареной побоища.
Шемиты кинулись на стражников. Их стрелы поразили многих, а мы хватали все, что попадалось под руку, и оборонялись, едва ли понимая, за что сражаемся, но я клянусь — не против Тамарис! Константинус пообещал, что перережет глотки всем предателям. Но мы не предатели!
Голос его прервался, и девушка стала тихо утешать своего возлюбленного, не понимая всего, но страдая вместе с ним.
— Это было какое-то безумие. Полувооруженные, мы не имели никаких шансов в этой неравной битве, а стражники хотя и были вооружены полностью, но их было только пятьсот и они дорого обошлись врагу.
И все это время, Тамарис стояла на ступенях дворца рядом с Константинусом, нежно обнимающим ее, и хохотала, как бессердечный холодный демон! Я так и не смог разглядеть, убил ли его Конан или мне это только показалось? Боже, я никогда не видел, чтобы человек мог драться как Конан. Он встал спиной к стене и прежде чем шемиты его одолели, кучи трупов вокруг поднялись до высоты бедер. Но что он мог сделать один против сотен! Увидев, что он упал, я потащился прочь, слыша, как кто-то приказывает взять капитана живым или мертвым.
Константинус с горделивой улыбкой восседал на лошади среди толпы мускулистых шемитов, и отблески заходящего солнца играли на их остроконечных шлемах и серебряных пластинах доспех.
Почти в миле позади них поднимались башни Хаурана.
Немного в стороне от дороги стоял огромный деревянный крест, на котором был распят обнаженный человек.
Он был гигантского сложения. Холодный пот, смешанный с кровью, ручейками стекал с его тела на сухую землю, но из-под спутанной гривы черных волос, скрывающих его низкий, широкий лоб, неукротимым огнем сверкали голубые глаза.
Константинус насмешливо отсалютовал ему.
— Простите меня, капитан, что я не могу остаться, чтобы облегчить твои последние часы, но у меня есть важные дела в городе, и я не могу заставить ждать нашу восхитительную королеву! — он тихо рассмеялся. — Итак, я предлагаю тебе самому решать свои проблемы — и этим красоткам!
Он многозначительно кивнул на больших черных птиц, лениво кружившихся в небе.
— Если бы их не было, то я мог бы даже подумать, что ты протянешь еще несколько дней. Но я бы не советовал даже мечтать об этом. Никто не посмеет приблизиться к твоему телу — живому или мертвому, и ты будешь висеть здесь, на этом кресте смерти, а иначе с нарушителя моего указа, как и со всей его семьи, будет на общественной площади содрана кожа.
А ты же знаешь, что у меня такая репутация в Хауране, что мой приказ сильнее любого отряда стражников. Да и коршуны не смогут заняться тобой, если кто-нибудь будет рядом, а я бы совсем не желал, чтобы они чувствовали какое-нибудь неудобство. Итак, прощай мой храбрый капитан! Я буду вспоминать тебя, лаская Тамарис.
Кровь хлынула из пробитых ладоней, когда огромные кулаки Конана сжались, и он яростно плюнул в лицо Константинуса. Воевода холодно засмеялся, вытер слюну с нагрудных пластин и медленно произнес:
— Вспомни меня, когда коршуны будут терзать твое тело. Я видел множество людей, которые провисели на кресте всего лишь несколько часов — без глаз, ушей, со снятым скальпом. Они молили бога, чтобы острые клювы поскорее добрались до их внутренностей.
И больше не оборачиваясь, поскакал к городу — гибкая прямая фигура в окружении флегматичных бородатых наемников.
Небольшое облако пыли отмечало их путь;
Теперь человек, висевший на кресте, казался единственным признаком разумной жизни в этом пустынном, покинутом всеми, месте, а Хауран менее чем в полумиле отсюда, с таким же успехом мог быть на другом конце мира, в другом веке.
Около городской стены раскинулись плодородные поля и виноградники, серебристое мерцание отмечало путь реки, а за рекой песчаная пустыня тянулась до самого горизонта.
Конан посмотрел на сверкающие башни Хаурана и сморщился от отвращения. Этот город предал его, и вся Вселенная теперь сократилась до четырех железных штырей, удерживающих его от жизни и свободы.
Его огромные мускулы напряглись, как стальные канаты, пот выступил на побелевшей коже, а он все искал и искал опору, чтобы вырвать эти проклятые штыри. Бесполезно. Они были загнаны слишком глубоко. Тогда он попытался сорвать с них свои руки, но обжигающая бездонная мука заставила его прервать это усилие. Головки у штырей были слишком широкие, и он просто не смог бы протащить их через раны.
Приступ отчаяния овладел гигантом, и он повис без движения.
Хлопанье крыльев заставило его посмотреть вверх, как раз в тот момент, когда зловещая тень упала с неба и острый клюв, нацеленный прямо в его глаза, лишь оцарапал щеку. Отдернув голову, Конан отчаянно закричал.
Коршун отпрянул и стал кружить над его головой.
Кровь уже проложила извилистые дорожки на покрытом спекшейся пылью лице киммерийца, он невольно облизал губы и сморщился от ее солоноватого вкуса.
Его давно уже мучила жажда.
Прошлой ночью было выпито слишком много вина, а убивать — было потной, вызывающей жажду, работой. Теперь Конан смотрел на далекую реку, как человек смотрит сквозь приоткрытую решетку ада, и вспоминал те огромные кубки искрящегося вина, которые он когда-то так безразлично выпил или вылил на пол таверны.
Солнце зашло — бледный шар в огненном море крови.
В малиновом зареве башни города казались призрачными видениями.
Коршун с диким клекотом ринулся вниз, и клюв его разодрал кожу на подбородке Конана, но прежде чем птица успела отпрянуть, зубы варвара сомкнулись на ее шее.
Коршун отчаянно захлопал крыльями, когти его впились в грудь гиганта, но тот все крепче и крепче сжимал челюсти. Наконец шейные позвонки хрустнули и птица обмякла. Он разжал зубы и выплюнул изо рта кровь.
Злобная радость овладела Конаном. Кровь сильно и яростно забила в его венах. Он мог бороться со смертью — он жил.
— Клянусь Митрой, — раздался вдруг чей-то голос, — за всю свою жизнь я не видел ничего подобного.
Конан поднял голову и увидел четырех разглядывающих его всадников. Это были кочевники — зуагиры. Их предводитель удивленно присвистнул, похлопывая по холке своего коня.
— Клянусь Митрой! Я узнаю этого человека! Да это же киммериец — капитан королевской стражи! Кто бы мог подумать такое о королеве Тамарис? Уж лучше бы она дала нам шанс пограбить и начала бы какую-нибудь кровавую войну. Сегодня мы подкрались так близко к стенам города, и нашли только эту старую клячу, — он взглянул на красивую кобылу, которую держал на поводу один из кочевников. — И эту умирающую собаку, — он указал кривым пальцем на крест.
— Если бы я мог спуститься вниз, то я бы сделал окровавленную собаку из тебя, запорожский вор, — проскрежетал киммериец сквозь почерневшие губы.
— О, Митра, негодяй знает меня! — воскликнул всадник. — Откуда ты, негодяй, знаешь меня?
— В этих краях только ты один из этой породы, — пробормотал Конан. — Ты — Ольгерд Владислав, предводитель преступников.
— Да, и когда-то был гетманом казаков, как ты уже догадался. Тебе хотелось бы жить?
— Только глупец может задать подобный вопрос, — выдохнул Конан.
— Я жестокий человек, — медленно сказал Ольгерд. — И сила — единственное качество, которое я уважаю. Я сам буду судить, мужчина ты или гордец, годящийся лишь на то, чтобы остаться здесь и подыхать.
— Если ты снимешь его, нас могут увидеть со стен, — мрачно возразил один из кочевников.
Ольгерд покачал головой.
— Нет, уже слишком темно. Джайбали, возьми топор и сруби крест у основания.
— Крест может упасть вперед и раздавить его, — попытался было возразить Джайбали. — Правда я могу подрубить его так, чтобы он упал назад, но тогда этот удар может проломить ему череп и разорвать кишки.
— Если он достоин ехать со мной, то выдержит это, — невозмутимо ответил Ольгерд. — Но если нет, то он даже не заслуживает того, чтобы жить. Руби!
Крест задрожал от удара боевого топора.
Снова и снова падало лезвие, и каждый удар отдавался немыслимой болью в израненном теле киммерийца.
Крест наклонился и рухнул.
Боль на мгновение ошеломила Конана, но он не издал ни звука. Джайбали одобрительно хмыкнул, достал из седельной сумки клещи, которыми обычно вытаскивают гвозди из подков лошади, и попытался выдернуть один из штырей. Для такой работы клещи были явно малы. Джайбали потел, но тащил, неразборчиво ругая упрямое железо, а Конан лежал неподвижно и только хриплое дыхание указывало, что он еще жив.
Наконец, штырь выскочил.
Кочевник удовлетворительно посмотрел на окровавленное железо, и склонился над другой рукой Конана, затем занялся его ногами. Тело киммерийца напряглось, он с трудом сел и вырвал клещи из рук Джайбали. Руки Конана распухли, пальцы казались бесформенными обрубками, но все же неуклюже, ухватив клещи обеими руками, он сумел освободить ноги. Ледяной пот катился по его лицу, и он до боли сжимал зубы, изо всех сил сдерживая тошноту.
Безразлично наблюдавший за ним Ольгерд молча указал на украденную лошадь.
Конан, пошатываясь, побрел к ней и при каждом шаге на его губах пузырилась кровавая пена. Бесформенная рука упала на луку седла, окровавленная нога нашла стремя, но как только он оказался в седле, атаман вдруг ударил кнутом его лошадь, и испуганное животное рванулось.
Конан едва не свалился с седла, как мешок с песком, но в последний момент поймал уздечку и заставил животное повиноваться. Один из шемитов подъехал к нему и протянул флягу с водой, но Ольгерд покачал головой.
— Еще нет. До лагеря всего десять миль и если он годится для жизни в пустыне, то вполне может немного подождать.
Как-то ночью, известный ученый Ас Триас, изъездивший все восточные королевства в неустанных поисках знаний, сидел за высоким столом и писал письмо своему давнему другу — философу Алкемиду, о последних событиях туманного, полумистического края, каким его считали западные народы:
«…Ты вряд ли можешь представить себе, мой дорогой добрый друг, что творится в этом крошечном королевстве с тех пор, как королева допустила к себе Константинуса и его наемников. Прошло уже семь месяцев, и мне иногда кажется, что сам дьявол воцарился теперь в этом несчастном крае. Тамарис совсем сошла с ума и как она прежде славилась своими достоинствами, так славится теперь печально известными качествами, прямо противоположными, только что упомянутыми. Ее личная жизнь — скандал, если возможно здесь слово «личная», так как королева совсем не скрывает распущенности своего двора, постоянно участвуя в самых непристойных оргиях, вместе с несчастными фрейлинами, своей свиты.
Она и слышать не хочет о замужестве, хотя ее любовник — Константинус, сидит на троне рядом с ней и правит, как королевский консорт, а офицеры его, следуя этому дурному примеру, совращают любую женщину, невзирая на ее ранг и положение.
Несчастное королевство стонет под тяжестью разорительных податей, крестьяне обобраны до костей и даже курицы теперь ходят полуощипанные по вине безжалостных сборщиков налогов.
Ты, наверное, думаешь, мой дорогой Алкемид, что я значительно преувеличиваю то, что происходит теперь в Хауране, считая, что такие вещи были бы просто немыслимы в любой из западных стран. Но ты должен понять и те огромные различия, которые существуют между западом и востоком, особенно в этой его части.
Во-первых, Хауран является небольшим королевством — одним из бывших княжеств, получивших независимость после распада империи Кох. Да и вся эта часть мира состоит из таких же крошечных королевств, миниатюрных по сравнению с огромными империями Запада или султанатами более дальнего Востока, но стратегически важных своим контролем над караванными путями и теми богатствами, которые сосредоточены в них.
Королевство же Хауран, находящееся на границе с пустыней восточной Фении, самое южное из них, а его столица — город Хауран, где я сейчас и пребываю, является единственным городом в королевстве, и около его высокой крепостной стены протекает могучая река, отделяющая брошенные земли от песчаной пустыни.
Земля здесь настолько плодородна, что производит три или четыре урожая в год, и мне, как человеку, привыкшему к огромным плантациям и фермам Запада странно видеть эти крошечные поля и виноградники, хотя богатства, в виде вина и фруктов, исходят из них словно из рога изобилия.
Жители деревень не воинственны и не способны сами защитить себя. Они полностью зависят от солдат, и просто беспомощны при нынешних обстоятельствах, поэтому крестьянский бунт, который вероятнее всего случился бы в любой западной стране, в этом маленьком королевстве невозможен.
Но знаешь, мой милый друг, городские жители живут ничуть не лучше. Богатства их захвачены, их милых дочерей забрали для удовлетворения ненасытной похоти Константинуса и его наемников — людей безжалостных, жестоких и обладающих теми качествами, к которым наша нация уже давно испытывает отвращение.
Шемиты сейчас единственная вооруженная сила в Хауране и самое жестокое наказание ждет любого храбреца, у которого обнаружат оружие. Многие уже убиты или проданы в рабство, а тысячи покинули королевство и поступили на службу к другим правителям или стали грабителями.
В настоящее время имеется какая-то вероятность вторжения из пустыни, населенной племенами кочевников, испытывающих давнюю вражду к наемникам Константинуса — бывшими жителями западных шемитских городов Нелиштима, Апакима, Аккхарима, однако вероятность их победы мне кажется крайне ничтожной, и я готов объяснить почему.
Как ты уже, наверное, знаешь из моих прежних писем к тебе, эти варварские страны делятся на западные земли, простирающиеся до самого океана, с их редкими городами и поселениями и восточные пустыни, с их кочевыми племенами и непрерывной войной с жителями городов.
Одним из самых воинственных племен пустыни являются зуагиры. Они уже столетиями безуспешно нападают на Хауран и ходят упорные слухи, что эта их давняя вражда сейчас подогревается одним человеком, бывшим капитаном королевской стражи, которого зовут Конан — одного из тех суровых киммерийцев, чью свирепость наши солдаты уже не раз испытывали на себе, заплатив за это слишком дорогой ценой.
Когда Константинус пришел к власти, то приказал распять киммерийца на кресте, но Конану удалось каким-то образом спастись и теперь он правая рука казацкого авантюриста Ольгерда Владислава — главаря банды зуагиров и все считают, что они планируют набег на Хауран.
Поделиться книгой: