Помоги проекту - поделись книгой:
Сиг на Кинозере, как и ряпушка, шел только в холода, шел на далеких лудах, под самый лед. Он должен был вот-вот пойти, но для сига у нас не было лодок, которые держали бы упрямую ледовитую волну посреди гудящего плеса…
Что-то точило меня, звало вырваться к неизвестным лудам и вот на этой самой лодчонке попробовать все-таки найти сига, хотя бы посмотреть, только посмотреть.
Я молчал, слушал ветер над крышей избушки, но уже знал, что завтра утром, чуть стихнет озеро, попробую поискать сиговые луды. Я ничего не скажу товарищу, уйду один, как уходят в сказку, чтобы потом рассказать ее другим…
Ночью я долго курил и только под утро, когда ветер стал стихать, чуть забылся.
Очнулся я от странного чувства — опоздал! За окном уже был день, яркий, чистый день близкой зимы. Товарища не было. У избушки не видно было и собак.
Моя лодка лежала на берегу, а от его лодки на серой сухой гальке осталась лишь неширокая гладкая полоса. Он уехал, пробив утренний ледок. Пробитый лодкой коридор уже успел затянуться новым ледком. Я вывел на лед лодку, подтолкнул ее вперед и, как на санках, перевалившись через борт, отъехал от берега. Под лодкой лед треснул, выбил наверх воду. Я расколол веслом остатки ледяного поля и встретил бортом тяжелое, как свинец, озеро.
Где товарищ? Высоко и мутно торчали обледеневшие камни наших островов. От берега к плесу тянулись вершинами, как в зеркале, высокие ели. Там, где ели ложились отражением на лед, они казались седыми, а там, где лед кончался, — черными.
Вода молчала. Или она сегодня замерзнет и остановит меня на полпути, или сорвется шквал. Чувство беды, опасности, близкой и неотвратимой, не покидало меня. Небо на северо-востоке казалось мутным. Эта муть плыла к озеру все гуще и гуще. Я остановил лодку. Ее кидало и било о клочья льда, сорванного с берегов. Плыть дальше было нельзя. Я повернул обратно и резал волну за волной. Весло было слишком легким для ноябрьской волны.
Лодка оплывала льдом, оседала. У меня не было с собой ни топора, ни ножа. Лед натекал, и его нечем было скалывать. Ледяные волны били в спину и оставались на ватнике. Пальцы не чувствовали весла. Волна ходила через борт…
Берег показался каким-то странным, будто я и не стремился к нему. Лодку ударило о кромку льда, она качнулась, схватила воду и замерла, чуть выставив над водой корму и нос.
Под ногами не было дна. Лед ломался, на него нельзя было подняться, но с каждой отломанной льдиной берег становился ближе.
Наконец ноги почувствовали дно. Потом я долго открывал дверь избушки и долго не мог снять ватник и сапоги.
У печи стоял холодный котелок. Пальцы не чувствовали спичек. Я никак не мог развести огня. Потом огонь согрел, заставил очнуться. Желтые языки пламени лизали бесчувственные пальцы.
За стеной я услышал ветер — он не унимался. Я взял ружье и пошел по берегу. Мою лодку забило под лед и приморозило. Но она была уже не нужна.
Я долго обходил озеро, несколько раз стрелял. Мне не отозвались даже собаки. Где они? Где товарищ?
Ночь застала меня под елкой. Утром я раздул угли костра, согрелся и пошел дальше. Ветер, последний раз качнув еловые лапы, унялся. Наступила тишина, и в этой тишине я разобрал тоскливый вой. Волки? Нет, выли собаки. Выли с той стороны, куда мчался вчера северо-восточный ветер…
Собаки сидели на берегу около лодки. Ее выбросило на берег, и она лежала ледяной глыбой замерзшей воды. Товарища не было.
Я снова стрелял, звал. Я не нашел его. Не нашли его и другие. У него тоже не было с собой ни топора, ни ножа — они остались в избушке. Наверное, он тоже очень торопился вырваться на озеро до очередного шквала. Он тоже хотел увидеть сига…
По старым письмам я разобрал имена тех, кто писал ему. Я читал эти письма. Ему писала мать. Но больше всего писем было от нее. Почему он был не с ней, когда она его так ждала?
Впрочем, рыбаков и охотников всегда кто-то очень ждет…
Зима не пришла в этот раз. Лед растаял, и будто снова вернулась поздняя осень — предзимье.
Ветер и непогоды успели обломать, сокрушить стены тростника, и теперь от недавних неприступных стен остались робко торчать у самого берега лишь хилые, щербатые частоколы. И на этих редких тростниковых столбиках красовались, переливаясь цветами морозной радуги, ледяные колокольчики.
Колокольчики вырастали от воды и крепкого ночного мороза. Вода тяжелыми брызгами либо самими вершинами пологих волн попадала на тростник и тут же замерзала. Замерзали и новые капли, и новые вершинки волн, и теперь по всему заливу над самой водой светились звонкие прозрачные льдинки.
Свою лодку я все-таки вытащил на берег, выбил из нее лед, и, когда выпал тихий день, медленно поплыл вдоль берега. Порой я разгонял лодку, брал весло и осторожно проводил им по колокольчикам-льдинкам. И льдинки оживали…
«Динь-динь, тинь-тинь» — чуть испуганно раздавалось следом за мной… И тут, рядом с ледяными колокольчиками, раздался другой звук, неожиданный и по-летнему громкий, — плеск крупной рыбы.
Плеск повторился. Я обернулся и увидел круги, мелко и медленно расходившиеся по тяжелой морозной воде. И тут же у самой лодки мелькнул иссиня-белый бок большой рыбины. Мелькнул хвост. Узкий и сильный, хвост разрезал воду и, отвалив в сторону половину волны, пустил по заливу новый круг.
Брызги упали на тростник, хотели скатиться обратно в воду, но тут же потемнели и остались заледенелыми каплями.
Новый резкий выворот хвоста, новая волна, новые брызги метнулись тяжело в сторону и замерзли на тростниковых столбиках, поймав скупую зимнюю радугу…
Можно было верить и не верить своим глазам: сиги играли у самого берега, недалеко от нашей избушки. Я сидел в лодке, видел эту сказку и уже точно знал, что на будущий год обязательно вернусь к сигам…
Об авторе
Онегов Анатолий Сергеевич. Родился в 1934 году в Москве. Окончил Московский авиационный институт имени Орджоникидзе и два курса биолого-почвенного факультета МГУ. С 1965 года занимается природоведением и литературным трудом. Член профессионального комитета литераторов при издательстве «Советский писатель». Автор многих очерков и рассказов в различных научно-художественных и научно-популярных журналах. Автор периодической передачи Всесоюзного радио «Школа юннатов». Им опубликованы книги: «Я живу в Заонежской тайге», «Избушка на озере», «Детский сад». Как автор текста принимал участие в создании альбома «Кижи» (издательство «Аврора»). В нашем сборнике выступает второй раз. В настоящее время работает над книгой о природе Карелии.
Вера Шапошникова
МАНГО ИЗ ЮЖНОГО ПОЛУШАРИЯ
За окном нарядной, отделанной резным темным деревом гостиной премьер-министра росло манговое дерево. Из густой его кроны на тонких, как проволока, зеленых стеблях свисали крупные овальные плоды. Солнце жгло их, и те, что висели на самых концах ветвей, охваченные со всех сторон тропическим жаром, начали созревать, становясь оранжево-кирпичными и тугими от сока. Остров, на котором росло это дерево, лежал среди просторов Индийского океана. Треть его населения составляли креолы — потомки африканцев, вывезенных рабовладельцами с материка. Прошли столетия, представители различных африканских племен смешались, в их жилы влилась французская кровь. Они потеряли родные речения и говорят теперь на диалекте, состоящем из множества языков, нанизавшихся на французскую основу, тоже претерпевшую изменения. Две трети населения — индийцы, китайцы и пакистанцы. Мой первый знакомый островитянин оказался выходцем из Пакистана.
Мы познакомились с ним еще на аэродроме в Дар-эс-Саламе, ожидая, пока самолет подготовят к полету над океаном. Рядом со мной сидел сухощавый, замкнуто-сдержанный человек. Его лицо и вся поза выражали какую-то особую терпеливость. Как впоследствии мне стало известно, на остров Маврикий когда-то приехали его предки, гонимые голодом, да так и остались там, положив начало поколениям пакистанцев-островитян. Возможно, голодное существование многих из них оставило печать на внешности островитянина, приучило скрывать свои чувства. Но глаза его горели, как угли, заставляя догадываться об огне, бушующем в сердце этого темнокожего человека.
— Как долго готовят самолет, — сказала я, устав от жары и суеты аэродрома.
— Путь дальний и опасный. Внизу вода. Если случится поломка, сесть негде. — Сосед покосился на меня, словно сожалея о сказанном.
— Компания, надеюсь, выплачивает страховку?.. — в шутку спросила я.
— Да, конечно, — без улыбки ответил он. — А вы на Маврикий или дальше?
— На остров. Я слышала, там красиво…
И тогда он заговорил о Маврикии.
— Этот остров — порог между Африкой и Индией. Каждый, кто пересекает Индийский океан по воздуху или по воде, обязательно бывает на нашей земле. Все самолеты садятся в Плезанс — так называется аэродром. А корабли пристают в Порт-Луи в большой глубоководной гавани. Город у самой воды — столица Маврикия.
А потом, когда мы уже летели над океаном, маврикиец (он оказался учителем, возвращавшимся с какого-то симпозиума) под мерное, приглушенное гудение моторов рассказал о том, что остров в начале шестнадцатого столетия был обнаружен арабами и нанесен на карты. Несколько позже его захватили голландцы, они завезли сюда первых рабов.
В давние времена — дат островитянин не знал — эта земля принадлежала корсарам. Их не интересовало ни плодородие почвы, ни черное дерево, которым были покрыты долины и горы. Морских разбойников привлекала уединенность острова. Скалы служили наблюдательными пунктами. В ущельях пираты хранили сокровища. Тенистые рощи, прозрачные ручейки, вечное лето — все это, конечно, нравилось и корсарам. Но главное для них было в другом: подводные рифы, окружавшие остров, преграждали вход в гавань преследовавшим их кораблям. Они разбивались на рифах и становились добычей морских разбойников.
В те времена скитавшийся по морям путешественник-португалец обнаружил однажды среди океана группу живописных необитаемых островов. Он обследовал этот архипелаг и подарил ему имя, оставшееся и доныне на географической карте, — Маскаренские острова. Португальца звали Маскаренья.
Потом на этих широтах появились голландцы. Маленькая страна, обладавшая флотом, шарила в те времена по миру, прибирая к рукам многие земли. Захватила она и остров. Он был назван Маврикием, в честь принца Морица Оранского — штатгальтера нидерландского, прославившегося успешной войной с Испанией.
Это время было началом рабовладельческого периода на Маврикии, и первым торговцем живым товаром стал некий Ван дер Стельм.
То, что рассказывал островитянин, было одной из бесчисленных трагедий многовековой истории рабства: голландец обманом заманил свои жертвы в лавку мадагаскарского мясника. Там их связали и ночью переправили на корабль. В трюмах они лежали «как шпроты в банке». Большая часть людей задохнулась, погибла от жажды. Немногие оставшиеся в живых и начали на острове ту тяжелую работу, результаты которой поражают каждого прибывающего на остров иностранца.
— Маврикий — величайший памятник человеческому труду, — сказал мой попутчик. — Вы, вероятно, знаете, что он появился в эпоху земных катаклизмов. И нынче здесь сохранились кратеры. Одни заросли травой, в других — озера. Вместе с огнем из недр вылетали камни. Маврикий засыпан камнями, гигантскими глыбами. Вырубить джунгли было, конечно, нелегко: у черного дерева ствол как железо. Рубить его топором — это каторжный труд. И все же, по-моему, легче, чем выбрать из почвы все камни; она набита ими, как винная ягода зернами. Из них сложили пирамиды — тысячи каменных пирамид. Если их убрать, то, как говорят у нас на Маврикии, стало бы вдвое больше земли. Шутка, конечно, но близкая к истине.
Наша беседа то затухала, то разгоралась вновь. В самолете пахло ананасами, дымом сигар и какой-то ароматической жидкостью, которой служитель время от времени опрыскивал салон. Мельчайшие серые капельки облачком вылетали из пульверизатора и медленно оседали, распространяя запах цветов. Стюардессы разносили аперитивы, соки и воду, запаянную в консервные банки.
Почему-то иногда ослабевал, потом опять нарастал гул моторов, и тогда я слышала только голос соседа, скрипучий и суховатый. Он говорил:
— Первым французским губернатором на Маврикии был Лабурдонэ. В Порт-Луи вы увидите памятник: бронзовый губернатор с картой в руке. На карте название — «Иль де Франс» — остров Франции. Англичане вернули ему голландское имя. Это было в начале прошлого века.
Французы, которые приехали с Африканского материка, занимали под сахарный тростник все новые и новые площади. Рабов на плантации привозили из Мозамбика, Ганы, с Коморских островов. Столицу перенесли к морю: удобнее и для торговли, и для связи с внешним миром. Дороги тогда, конечно, были не такими, как теперь. Нынче по главной Великой дороге можно за час пересечь весь Маврикий. А тогда на повозках от Кьюрпайна — из центра страны — до океана нужно было тащиться чуть ли не целый день.
При французах были построены дворцы (некоторые сохранились до наших дней). Порт-Луи укрепили. Вы увидите на горе остатки редута.
Скованность маврикийца все более исчезала; люди в дороге повсюду ведут себя естественнее и откровеннее.
— Вы спрашиваете, почему англичане так хотели владеть островом? Сахар им нужен был, Маврикий до сих пор иногда называют «сахарницей Британии». Большая часть маврикийского экспорта идет на Британские острова. И все же главное заключалось в другом.
Маврикий для англичан был необходим как опорная база, так сказать Мальта Индийского океана. Они так и говорили, что никогда не будут чувствовать себя в Индии прочно, пока Франция держит в своих руках Маврикий.
Англичане все взвесили, рассчитали. Осаду Маврикия они начали исподволь. Вначале захватили Сейшельские острова, потом блокировали Маврикий. Сдался он только после падения Наполеона. Англичане укрепились в океане и уже без всякой опаски двинулись в Индию, захватили часть Китая. У британского колониализма челюсти были крепкими, их сравнивали с бульдожьими. А вот посмотрите, как теперь все обернулось. Даже Маврикию, маленькому острову, и тому пришлось в конце концов предоставить независимость… Правда, флаг Маврикия утвердила королева Елизавета. Ведь владычество британской короны продолжалось здесь долгие годы. Когда в тридцатых годах прошлого лека отменили рабство, англичане вместо африканцев стали вводить из Индии, Китая наемных рабочих. Тысячи нищих разноплеменных людей, как и прежде, ехали в трюмах на остров. Цепью для них был контракт, подписанный у вербовщика. Условия кабальные. Гроши — за каторжный труд. Попробуй отложить на дорогу, уехать. Кругом океан… На чашку рису и то не всегда хватало! Клочка своей собственной земли удалось добиться немногим.
Сосед мой вежливо поблагодарил стюардессу, предлагавшую пассажирам журналы, и задумался. Какие истории приходили ему на память?
В 1968 году остров стал независимым. Все страны, сбросив колониальный гнет, очень скоро убеждались, что сделали только первый шаг.
— Что дала маврикийцам независимость? — спросила я.
— По существу измен лось не так уж много. Вся экономика в иностранных руках. Будете в городах, обратите внимание на вывески банков. Это о многом расскажет. «Пост оффис сейвингс бэнк», «Барклейз бэнк», «Меркантайл бэнк» — английские филиалы. А также американцы… Кто-то умело использует безработицу, голод, религиозные разногласия, национальную пестроту. Стоит подлить лишь масла в огонь. Не раз на улицах строили баррикады. Тогда прибывали английские войска и «восстанавливали порядок»…
Пока мы летели над океаном, я глядела в иллюминатор на порожденные испарением гигантские облака. Они возникали у самой воды и росли вертикально, ослепительно белые, ветвистые, как кораллы. Иногда в их просветах внизу появлялся кораблик, маленький, как игрушка.
Нам навстречу начал свой бег Мадагаскар. Узкая кромка берега, горы, селения, нити дорог, тени ущелий. Среди лесов — озерца с водой, похожей на малахит. Красные реки, желтые островки, коричневатая земля с заплатами пепельно-серых вкраплений. Пашни — перетасованные цветные квадраты… Вся эта необычная гамма красок казалась картиной художника, нашедшего непривычные для глаза сочетания цвета и линий.
— Маврикий походит на него? — оторвалась я от окна.
Спутник сжал губы еще плотнее.
— Мы, маврикийцы, считаем, что бог прежде создал наш остров, а уж потом по его подобию рай.
Однако печальное выражение глаз собеседника заставило предположить, что раем не всегда можно только восторгаться.
Остров корсаров, остров сокровищ, остров рабов. Падали под топорами тропические леса. Красным и черным деревом голландцы отделывали суда. Быстро истребили здесь наивных нелетающих голубей — дронтов, гигантских черепах.
— Нам, получившим остров в наследство от колониального прошлого, досталось совсем немного природных богатств. Конечно, красота… «Но будешь ли ею сыт?» — казалось, говорили глаза маврикийца.
— А океан?
— Да, рыбы много. Обильны его океанские банки Ляперль, Сирена. Но чтобы ее ловить, нужны суда и снасти, заводы и холодильники на берегу. У нас пока этого пет…
Он помолчал, посмотрел в окно и произнес, как бы отвечая самому себе:
— Рыба, пожалуй, еще прокормит. Но на острове большая рождаемость.
В некоторых семьях по пятнадцать детей. Рты прибавляются, а земля не растет. Как было семьдесят на пятьдесят километров, так и осталось.
И снова начал хвалить свою землю. Опыт, интуиция, восточная мудрость, унаследованные, вероятно, от предков, подсказывали учителю, что землю, которая приютила и кормит, нужно любить. История беспристрастна, в конце концов она исправляет несправедливость, хотя иногда приходится долго ждать…
Одним из поворотов этой истории и диктовалось событие, в силу которого мы очутились в пути. Совсем недавно оно кому-то могло, наверное, показаться невероятным.
В год, знаменательный ленинским юбилеем, в Москву, в Дом дружбы, пришло приглашение с Маврикия принять участие в открытии библиотеки, которой присваивалось имя вождя. Волею судеб я оказалась в составе небольшой делегации, направленной из Москвы для участия в торжествах…
На острове нас принимал специалист-математик Р., окончивший Московский университет. Ему мы и были обязаны встречей с премьер-министром страны в первый же день нашего пребывания на Маврикии.
Произошло это неожиданно просто. Мы ехали в отель, и остров раскрывал перед нами все новые краски. Навстречу бежали плантации, города с двухэтажными домами. Мелькали витрины, сливаясь в одну разноцветную ленту. Окраины городов занимали заводы, близко к дороге подходили плантации.
— Как называется этот город? — спросила я, когда мы оказались затертыми лавиной машин.
Дома здесь были повыше, стояли теснее, по улицам двигались толпы людей, катились велосипедисты, а в сквериках все цвело.
— Это и есть Порт-Луи, наша столица, — ответил Р., который правил машиной.
Он выбрался из толчеи, свернул на более тихую улочку и остановился возле дома, который не выделялся ни высотой, ни пышностью архитектуры, но в то же время отличался какой-то особой солидностью. Р. вышел из машины, а я рассматривала этот дом, не обратив внимания на двух солдат, стоящих у входа. Вернувшись, Р. сказал, что премьер-министр приглашает нас в гости.
— Нет, нет, официальный прием будет позже. Премьер-министр хочет приветствовать посланцев большой страны от имени дружески расположенных к вам маврикийцев, — сказал наш радушный спутник.
И тут я увидела невысокого седого индийца, вышедшего из застекленной двери подъезда. По широкой, с тяжелыми резными перилами лестнице мы поднялись на второй этаж, в ту самую нарядную гостиную, за окном которой на манговом дереве, зрели чудесные плоды. Светский разговор о дороге, о погоде, о красотах острова сам собой перешел к животрепещущим темам. Остров — это вулкан, и не только в прямом смысле. Безработица. Недостаток продуктов, денег… Если бы можно хотя бы часть незанятых островитян переправить в страны, нуждающиеся в рабочей силе. Министр по делам эмиграции побывал во Франции, в Англии, в ФРГ. Некоторые семьи уезжают в Австралию. Но это проблемы не решает.
Поделиться книгой: