Помоги проекту - поделись книгой:
Какая же она красивая, только что вынутая из воды тихоокеанская сельдь! Она играет в солнечных лучах голубыми и фиолетовыми отблесками перламутровых тонов. Краски чистые, сверкающие. Жаль, что они быстро тускнеют и блекнут. Селедка, которую мы покупаем в магазинах, внешне похожа на свежевыловленную не больше, чем содержимое банки с говяжьей тушенкой на сочную отбивную из говядины. Только рыбаки и могут ею любоваться. Но им не до этого.
Боцман Тарас Строгуш и матрос Сергей Антонов сноровисто цепляют закупоренные бочки стропами, опускают в отверстие трюма.
Оранжевые рыбацкие робы облеплены чешуей. Палуба и, борта тоже. И вода у бортов «Бауски» замешана на рыбной чешуе. Даже на капитанской фуражке с «крабом» она посверкивает.
Капитан, словно режиссер на репетиции, старается, чтобы каждый понял суть своей роли. Особенно внимателен он к новичкам. Поправляет их, дает советы, а если надо, сам встанет на месте матроса, покажет, как надо справляться с делом. Он все знает и умеет: и принимать из воды сеть на бортовой барабан-ролл, и характер сететрясной машины ему известен, и тонкостями работы с лебедкой он может поделиться, и в засоле рыбы хорошо разбирается. Недаром ведь на судне его называют мастером.
Кок сегодня старался вовсю, готовил прямо-таки праздничный обед, чтобы отметить начало путины. Но у рыбаков нет времени обедать, они отмахиваются: потом, потом, когда будет выбрана из сетей рыба. Аврал продолжается почти одиннадцать часов. Только в шестом часу вечера вахтенный штурман Петр Каурцев записывает в судовом журнале: «Закончили выборку порядка. Продолжается посол полуфабриката. Начинаем поиск косяков».
Опять винт будет вспенивать воду за кормой, опять будет звякать эхолот, прослушивая морские глубины. А потом снова зазвенит авральная трель, снова уйдет к горизонту гирлянда кухтылей, и снова бочка за бочкой станут заполняться пересыпанными крупной солью серебристо-жемчужными рыбинами.
250 бочек заполнили рыбаки «Бауски» в первый же день путины. Это примерно 200 центнеров рыбы. Для начала неплохо.
«Бауска» пахнет рыбой. С первого промысла этот запах пропитывает все на рыбацком судне и само судно. Он будет держаться несколько месяцев, пока длится путина. Завершат ее рыбаки, пойдут снова в Петропавловск, отмоют свою «Бауску», запах исчезнет.
После ужина вместе с капитаном поднимаемся в радиорубку. По радио будет проводиться вечерний капитанский час. Интересно, как обстоят дела на других судах?
Прозвучал в эфире доклад Бориса Михайловича Максимова, капитана траулера «Мангали». Это судно принадлежит корякскому колхозу имени XX партсъезда. Вслед за ним рапортуют капитаны других колхозных судов. На соседних радиодиапазонах переговариваются сахалинские рыбаки, магаданские, можно поймать торопливую скороговорку японцев.
По окончании капитанского часа я поднимаюсь на верхний мостик. Куда ни глянешь — всюду на горизонте огоньки. Каждый огонек — рыбацкое судно. Днем столько не увидишь — их скрывает туманная дымка. А в темноте огни на мачтах хорошо заметны. Начинаю считать: одно судно, второе, третье… десятое… двадцатое…
Пока я считал огни на горизонте, над палубой опять прогремела команда:
— Приготовиться к постановке сетей!
Все занимают свои места, вспыхивает прожектор на мостике, и при свете его видно, как с борта уходит в воду трехкилометровый сетевой порядок.
Всего пять часов прошло с тех пор, как кончился аврал на палубе. Но отдохнуть времени у рыбаков не было. Помылись, пообедали. Потом снова на палубу: укладывали сети для очередной постановки, готовили запас пустых бочек, поднимали из трюма мешки с солью. И вот теперь новый аврал. Когда он кончился, я прикинул: в этот день рыбаки проработали около 20 часов.
— Ничего, — подбадривал боцман новичков. — Крепитесь, коль взялись рыбку ловить. Вот скоро пойдут осенние шторма, тогда отдохнете. Сутками будете на койках валяться. И будете мечтать о том, что вот шторм кончится и опять можно будет сети с рыбой тянуть. Пока погода хорошая, надо работать и работать.
Из записей в судовом журнале «Бауски».
Дни лова похожи один на другой. Это рыбацкие будни с поисками рыбы, с постановкой сетей и выборкой улова. Но вот судно загружено рыбой. За три дня на «Бауске» были заполнены все 720 бочек, взятые на борт в Петропавловске, завалена рыбой и палуба — на ней метровый слой. Прежде чем продолжать лов, надо освободить трюмы и палубу, получить новую тару, пополнить запас топлива.
Сначала — забота об улове, для которого не хватило бочек. Капитан связался по радио с буксиром «Олимпиец», который тащит баржу для приема россыпной рыбы. Идем к нему. Море разыгралось, из-за сильной качки нельзя пришвартоваться к барже и передать ей часть груза. Посовещавшись, капитаны решают отойти под прикрытие острова. Там море поспокойнее.
Идти туда больше двух часов. Качает все меньше и меньше. Наконец «Бауска» швартуется к барже. Между нашим бортом и баржой натягивают сетку. С палубы «Бауски» на нее льется живой поток, который матросы подталкивают лопатами. Рыбонасос на барже засасывает рыбу с сетки через резиновый хобот.
Для рыбаков такая форма сдачи улова удобна. Вытряхнул его из сеток на палубу, подошел к судну-приемщику и сдал рыбу. И хотя за рыбу, сданную в виде полуфабриката (то есть присоленную в бочках), платят дороже, трудов приходится затрачивать больше.
Не всегда, однако, поблизости оказывается судно, на которое можно сдать улов. Если до него несколько часов ходу — куда ни шло. А если дальше? Свежая рыба — вещь деликатная, длительного хранения не выносит. Полуфабрикатный засол — иное дело.
После того как рыбонасос выкачал 220 центнеров рыбы, мы идем сдавать бочки с полуфабрикатом на плавбазу «Северодонецк», к которой прикреплена «Бауска».
Наш «маркони» вызывает радиостанцию «Северодонецка». Договариваемся о том, где состоится встреча. Ночью поступает радиограмма с плавбазы: обстановка изменилась, ищите другого приемщика. Капитан опрашивает по радио приписанные к рыболовецкой экспедиции плавбазы. Откликается находящийся неподалеку от нас «Генерал Багратион». На рассвете «Бауска» швартуется у базы. В 8 утра начинается выгрузка бочек и продолжается до полуночи. Одна за другой бочки с рыбой извлекаются из трюма. В каждой примерно 100 килограммов. Из них в среднем 80–85 килограммов придирчивый приемщик засчитывает первым сортом. Бочки проверяются выборочно. Поврежденная при вытряске из сетей или подавленная рыбацкими сапогами рыба (по ней ведь ходили) считается непищевой, идет на рыбную муку, на тук. За нее рыбакам платят отнюдь не густо. После долгих споров с приемщиками капитан получает квитанцию о сдаче 538 центнеров рыбы первым сортом. Он недоволен, считает, что приемщики завысили процент поврежденной рыбы. Но попробуй поспорь с ними. Услышишь в ответ: «Недоволен — сдавай на другую плавбазу». А пока с другой плавбазой договоришься, пока дойдешь до нее, выстоишь очередь на сдачу (бывают и очереди), можешь потерять сутки и больше. Упустишь возможность лишний раз выставить сети, поднять на борт еще сколько-то там центнеров рыбы. Так что с приемщиками приходится соглашаться. Без сомнения, существующий порядок приемки рыбы с промысловых судов нуждается в усовершенствовании. Требуется объективный способ оценки работы рыбаков. Сейчас приемщики делают это фактически на глазок.
Отошла «Бауска» от борта «Генерала Багратиона» ровно в полночь, а уже через 20 минут эхолоты обнаружили три близко расположенных косяка…
Наутро нас ждало разочарование. Рыбы в сетях немного, а та, что застряла, мелкая, при подъеме на борт вываливается из ячей, падает в воду. По оценке капитана, из каждой сетки теряется примерно около центнера. Пустые сети выбирают быстро.
Не успели поднять на борт половину сетевого порядка, как «маркони» позвал капитана в радиорубку. Принята тревожная метеосводка. В нескольких десятках миль от нас бушует шторм. Семь-восемь баллов. Часа через полтора, глядишь, он и до нас докатится. Поторапливайтесь, рыбаки, поторапливайтесь. Ведь если налетит шторм, придется перерубить стальной трос и отдать морю оставшиеся за бортом сети. Но терять их не дело. Чем же ловить рыбу потом, когда шторм кончится?
— Понятно, почему улова в сетях нет, — растолковывает мне капитан. — Рыба, предчувствуя шторм, заблаговременно ушла в глубину.
Сети успели выбрать незадолго до того, как море стало кидать траулер словно щепку. Оно стало седым от пенистых прядей на гребнях волн. Направляемся туда, где нашла убежище от шторма плавбаза «Северодонецк». Ее называют супербазой — так внушительны размеры судна. СPT рядом с ним как дачный домик у подножия многоэтажной громадины.
Мне пора прощаться с рыбаками «Бауски»: надо воспользоваться возможностью попасть в штаб Охотоморской экспедиции. С борта «Северодонецка» спускают штормтрап. Палуба «Бауски» то взмывает на волне, то проваливается. Амплитуда — метра три. Выбрав подходящий момент, цепляюсь за штормтрап и карабкаюсь вверх. Матрос с плавбазы кидает на СPT канат, к которому внизу привязывают мой чемоданчик.
Знакомлюсь с «Северодонецком». 23 тысячи тонн водоизмещения, может взять на борт семь тысяч тонн груза. К плавбазе, сменяя друг друга, швартуются рыболовецкие суда. Иногда по шесть — восемь судов одновременно сдают уловы.
Эта супербаза — огромный плавучий рыбокомбинат. «Северодонецк» из рейса привозит десятки тысяч банок рыбных консервов, тысячи бочек соленой рыбы, много кормовой рыбной муки, минтаевой икры и даже витамина А. На плавбазе работает около 200 человек. Комфортабельные каюты, отделанные пластиком. В помещениях кондиционеры, телевизоры. Солидно выглядят производственные цехи. За сутки от рыбаков принимается до 160 тонн рыбы. Часть ее перерабатывают, часть перегружают на транспортные суда-рефрижераторы.
Ходом осенней путины руководит штаб Охотоморской экспедиции. Начальник Камчатского отряда колхозных рыболовецких судов Валентин Александрович Чевочин ежесуточно посылает радиодонесения в Петропавловск. Он сообщает обстановку на промысле. Это не только цифры уловов. Приходится оперативно решать массу всякого рода проблем. На СРТ «Муксун» сломалась сететряска. В эфир летит просьба: срочно самолетом доставить детали для ее ремонта. Рыбаки с «Ильичевска» недовольны своим капитаном. Он молод, неопытен. И уже одиннадцать раз сети после ночного дрейфа оказывались пустыми. А ведь на «Ильичевске» те же самые поисковые приборы, что и на других судах. Ничего не поделаешь, придется дать «Ильичевску» другого капитана…
Радиоцентр штаба на плавбазе «Северодонецк» — вот где особенно чувствуется напряженный пульс путины. Отсюда держат связь со многими десятками рыболовецких судов, с плавучими и береговыми базами, с областными рыбопромышленными организациями Дальнего Востока, с поисковыми судами и самолетами.
Эдуард Измайлов, флагманский специалист по добыче рыбы судами Камчатского отряда, ежедневно составляет карты промыслового района, вырабатывает рекомендации для капитанов. Многое приходится ему учитывать. Следить за перемещениями рыбных косяков помогают поисковые суда. Они, кстати, не только ищут косяки, чтобы наводить на них рыбаков. Выставляя сети с различными размерами ячеи и на различных глубинах, поисковики определяют еще и оптимальную технологию лова. Вся эта информация поступает в штаб на «Северодонецке». На основе ее предлагается оптимальная расстановка судов на ближайшие сутки, а значит, и обслуживающих экспедицию плавбаз. К работающим здесь базам скоро должны подойти еще несколько: с каждым днем путина набирает темпы.
По радиорасписанию наступает время выходить на связь с Петропавловском. Валентин Александрович сообщает в облрыбаксоюз итоги трудового рыбацкого дня…
Кроме колхозных судов Камчатки здесь ловят рыбу и другие суда камчатских управлений океанического рыболовства и тралового флота. И в это же самое время в других промысловых районах Тихого океана камчатские рыбаки добывают треску и сайру, камбалу и десятки других пород рыбы. Отсюда, с Камчатки, она поступает во многие районы нашей страны.
Об авторе
Ковалевский Владимир Степанович. Родился в 1936 году в Новосибирске. Окончил Московское высшее техническое училище имени Баумана. Занимался переводом художественной литературы. Член Союза журналистов СССР. Автор многих статей и очерков в научно-популярных журналах, для АПН и Всесоюзного радио и ряда переводов научно-художественных книг. Три года работал корреспондентом радиоредакции Корякского национального округа на Камчатке. В нашем сборнике выступал несколько раз. В настоящее время заканчивает книгу очерков о своих поездках по Камчатке.
Лев Лебедев
О МАЛЬЧИКЕ, СПАВШЕМ НА УЛИЦЕ,
И МАЛЬЧИКЕ С ВЕТКОЙ САКУРЫ
…Почему мне вдруг вспомнился тот мексиканский мальчишка? И где: на другом конце земли, на севере Японии… Был поздний вечер в заснеженном Саппоро, а тогда — яркое солнечное утро в веселом Мехико. Улучив несколько свободных от дел часов, мы отправились взглянуть на знаменитый «Меркадо курьезес» — «Рынок диковинок». Спешить не хотелось: приятно шагать по незнакомому городу, разглядывая и улицы, и публику, порой останавливаясь выпить сок или коктейль из молока и свежей клубники, приготовленный уличным торговцем. Город еще хранил ночную свежесть, солнце ласкало, и трудно было поверить, что к полудню это нежное светило разъярится и начнет немилосердно преследовать, словно прицеливаясь в тебя жгучим лучом фантастического гиперболоида. Но до полудня было далеко, и ничто не мешало наслаждаться утром.
Люди спешили на работу, по своим делам, густой поток машин нескончаемо мчался мимо. Картина, обычная для большого города. Но тут мы увидели сценку, выпадавшую из общей идиллической картины.
На широком мраморном подоконнике шикарной витрины спал мальчик лет семи-восьми. Босые ноги он поджал под себя, руки спрятал на груди, ворот поношенной рубашонки натянул на голову, прикрываясь от слепящего солнца, но и не решаясь перебраться в тень: ночи в Мехико прохладны, и бездомному малышу, видимо, хотелось утром погреться.
Заметили мы парнишку в тот момент, когда к нему приближался полицейский. Он неторопливо коснулся мальчика концом дубинки. Тот, кажется, спросонок не сразу сообразил, где он и кто рядом. Но пауза, которую полицейский выждал с каменным спокойствием, длилась недолго. Малыш вскочил и сонно побрел по улице. Полисмен зашагал в другую сторону, даже не обернувшись ему вслед: порядок восстановлен, чего же, мол, больше? По-видимому, встреча с беспризорным ребенком была для него привычной. А тот, пройдя десятка два метров, вновь свернулся калачиком на ступеньках подъезда…
Вечером в отеле к нам подошли инженеры-строители из Перу:
— Простите, сеньоры, правда ли, что вы из Москвы? Первый раз встречаем русских…
Разговорились и незаметно просидели в холле допоздна. Один из перуанцев спросил:
— Нравится Мехико?
— Очень красивый город. И народ здесь приветливый. Но-…
И мы рассказали о том мальчике, которого видели утром неподалеку от «Меркадо курьезес».
— Да, сеньоры, дети — огромная проблема для Латинской Америки, — сказал наш собеседник. — Причем в нашей стране еще более острая, чем в Мексике. Накормить их досыта, одеть, дать образование — многие семьи об этом только мечтают. Ваше государство решило многие социальные проблемы, и вам нельзя не позавидовать, если встреча с беспризорным мальчишкой для вас столь непривычна…
«Непривычна» сказано, пожалуй, слишком мягко. Несколько лет прошло с тех пор, а мексиканский мальчишка все не выходит из головы. Но почему вдруг он вспомнился в Японии, в Саппоро?
Столица Хоккайдо затихает рано. С наступлением коротких зимних сумерек все реже и реже поток машин, все пустыннее и пустыннее улицы. Час пик миновал, и вот уж вагоны новенького метро, построенного к открытию XI зимних Олимпийских игр, полупусты. Оживленно лишь в центре, теперь он обозначен здесь довольно точно, что можно сказать далеко не о каждом японском городе. Их веками застраивали без какого-либо единого плана.
Ну а в Саппоро есть подземный центр, которым очень заинтересовались в Токио. Дело в том, что главный город Японии, как утверждают, упустил несколько отличных возможностей перестроиться по плану. Первая такая возможность представилась после страшного землетрясения в 1923 году. Но разгребли развалины, ставшие могилой для ста тысяч человек, и учинили тот же «строительный хаос», в котором путаются даже всезнающие шоферы такси. Еще раз Токио оказался в развалинах во время второй мировой войны после налетов американской авиации. И вновь каждый владелец земли на принадлежащем ему участке строил то, что было ему по вкусу и деньгам. Третью возможность «отцы города» использовали, насколько могли: во время подготовки к летним Олимпийским играм 1964 года проложили ряд современных магистралей, построили много новых зданий. И тем не менее от широких планов, способных кардинальным образом преобразить облик города, пришлось отказаться из-за той же частной собственности на землю: выкупить многие подорожавшие участки оказалось не под силу.
В Саппоро дело обстояло попроще: здесь, на севере страны, серьезное освоение которого началось лишь недавно, земля не столь дорога, да и незанятых участков вокруг столицы Хоккайдо было немало. Тут и выросли в период подготовки к Белой Олимпиаде кварталы новых домов, лишь на короткое время предоставленные участникам Игр, журналистам, гостям, а затем перешедшие к хозяевам Олимпиады. От новых районов на окраине города к центру протянулась ветка метро. Огромная труба, в которой мчатся поезда, пролегла по поверхности там, где не было строений, чтобы затем уйти под землю в старых районах Саппоро.
— Если бы не зимняя Олимпиада, наш город еще долго не имел бы того, что построено в период ее подготовки, — сказал мэр Саппоро, имея в виду не только спортивные сооружения, но в первую очередь кварталы современных домов, метро, дороги, водопровод, канализацию, появившиеся в ряде районов, и, конечно, «подземный город», ставший своего рода центром Саппоро.
На подземные проспекты можно попасть прямо из вагонов метро. Потоки людей движутся под низким, ярко освещенным «небом», замедляя шаг у бесчисленных витрин. Здесь покупают мало: цены в магазинах прямо пропорциональны стоимости помещения на таком бойком и удобном месте. А вот столики подземных кафе не пустуют.
Надо отдать должное японским архитекторам, мастерам интерьера, удачно разместившим среди бесчисленных магазинов и кафе фонтаны, экзотический, в несколько метров длиной аквариум, яркие цветники, при виде которых ив голову не придет, что они искусственные. Здесь можно увидеть даже клетку с пестрыми тропическими птицами. Чисто, светло, тепло. Сначала кажется, что отсюда и уходить не захочется. Но вскоре с удивлением замечаешь: тянет подняться на поверхность, пусть там валит мокрый снег и посвистывает ветер с Тихого океана. Оказывается, никакие ухищрения архитекторов и оформителей не могут скрыть чисто коммерческую «направленность» подземного сооружения, в общем-то оказывающегося огромным торговым центром.
Улицы же на поверхности гораздо интереснее своей необычностью для европейца. На широкой Одори, вдоль которой по центральной оси протянулся бульвар, высятся огромные снежные фигуры и постройки. Тысячи людей толпятся около сверкающих дворцов и храмов, разглядывают ледяных великанов, мальчишки несутся с гор… Десятки мелких торговцев, пользуясь конъюнктурой, не жалеют ни горла, ни ног: снуют в толпе, расхваливают свой немудреный товар, стараясь всучить его каждому пришедшему на традиционный «Снежный фестиваль», который проводится здесь ежегодно.
Как всегда, оживленно и на Экимаэ — Привокзальной улице, перпендикулярной к Одори. Залитая светом реклам, беснующихся в темном небе и, словно полчища хамелеонов, ежеминутно меняющих свою окраску, улица жадно всасывает вечернюю пеструю толпу. Тут идет откровенное соревнование: кто больше народу заманит. Витрины подмигивают лампочками, манекены ослепительно улыбаются, приглашая заглянуть в магазин. Девушки в ярких кимоно и с ультрасложными прическами изящно склоняются на пороге в поясных поклонах. Так многочисленные кафе привлекают клиентуру. На этом фоне действия торговцев пластинками и радиотехникой выглядят грубовато. Вынесенные из лавок динамики оглушающе хрипят модные мелодии: авось кто-нибудь завернет.
Некоторые уличные торговцы взяли на вооружение… запахи. Над тротуарами плывут ароматы вареной кукурузы, печеных каштанов, даров моря, начиная от жареных осьминогов и кончая совсем уж неизвестными новичку обитателями глубин. Такая «реклама» действует весьма эффективно: невольно поведешь носом на запах и увидишь тележку с японскими лакомствами или железный бочонок, где автомат перемешивает какую-то темную массу, или котел, пар из которого отводится в неумолчно свистящую трубку.
Впрочем, усилия торговцев в большинстве случаев тщетны. Толпа равнодушно течет мимо. Куда? В кинотеатры, бары, дансинги. Некоторых соблазняют рекламы… бань, где посетителям обещают и просто массаж, и специальный массаж, и даже «сверхмассаж». О последнем уличные зазывалы говорят, многозначительно подмигивая…
Развлечения незатейливые. А многие предпочитают убить время в пачинко.
Вдоль Танукикодзи — Барсучьей улицы (барсук в Японии — символ гуляки и прожигателя жизни) среди небольших магазинчиков, кафе и сувенирных лавок, увешанных гирляндами бумажных фонариков, то и дело видишь за стеклянными дверями ряды каких-то механических коробок. Это — пачинко.
В помещении, где установлены десятки одинаковых автоматов, неумолчно звучат щелчки. Получив у входа за сотню иен пластмассовую коробочку с шариками, посетитель высыпает их в лоток автомата и, нажимая никелированную рукоятку, один за другим посылает шарики в цель. Шарик мчится по ободу за стеклом, потом срывается, скачет в лабиринте из гвоздиков… Мгновение — и он уже безвозвратно пропал в чреве автомата, легко миновав отверстия, в которые его нужно загнать.
Щелкают рукоятки, с легким звоном металлические шарики ударяются о гвоздики, чтобы тут же быть проглоченными автоматом. — Можно с разной силой нажимать спусковое устройство, можно колотить по ящику кулаком, незаметно толкнуть его плечом, даже пнуть в сердцах ногой — результат обычно один и тот же. Вскоре посетителю приходится вытаскивать новую стоиеновую монету, чтоб получить очередную порцию шариков. Коробочку из-под них на всякий случай ставят на специальный лоток: вдруг повезет и насытившийся автомат отрыгнет часть шариков обратно. Тогда сонная кассирша может выдать приз: куколку, шоколадку или подобную мелочь. Но призы, видимо, мало кого интересуют.
Новички задают наивный вопрос: «Ну а дальше-то что?» Да ничего! Просто времяпрепровождение. Скучно? Для кого как. Пачинко не пустуют, иногда около кассирши даже выстраивается очередь…
А вот рекламные щиты зарубежных фильмов. Супергерой нескончаемой серии боевиков Джеймс Бонд, прижав одной рукой полуобнаженную красотку, между делом от кого-то отстреливается. С другого щита в прохожего целится этакая «белокурая бестия» в лихо заломленной шляпе. Не нужно разбирать иероглифов, чтобы понять: здесь крутят вестерн.
Ну, а что предлагает японская кинематография?
…Маленький прокуренный зал. Лениво пережевывая резинку, зрители равнодушно взирают на очередную историю «из современной жизни». Ловкие дельцы в погоне за выгодными контрактами подсовывают богатым клиентам своей фирмы специально подобранных молоденьких сотрудниц в мини-юбчонках. Девицы оказываются тоже не промах: пускаются в ловкий шантаж и заполучают довольно кругленькую сумму с тех, кто боится огласки своих тайных похождений. Хэппи-энд сводится, таким образом, к старому: «вор у вора дубинку украл».
Нет, это не Курасава и не Синдо, создавшие своими работами всемирную славу японской кинематографии. Да и вряд ли стоило ждать каких-то глубоких, интересных мыслей от авторов такого фильма: их задача сводилась к показу нескольких скабрезных сцен.
В Японии нам говорили, что бизнес все больше губит истинное искусство. Не так-то просто даже известному режиссеру найти средства для съемки серьезного фильма. Гораздо охотнее дельцы вкладывают деньги в производство бандитских, шпионских или любовных лент.
Конечно, было бы в корне неверно представить дело таким образом, будто только низкопробная продукция определяет лицо сегодняшнего искусства Японии. В том же Саппоро зал был переполнен во время выступления симфонического оркестра крупнейшей японской радиотелевизионной компании Эн-Эйч-Кей. С трудом удалось достать билеты на гастроли национального театра Кабуки, которому была отдана сцена Косей Ненкин Кайкан — огромного общественного здания, построенного в период подготовки к XI Белой Олимпиаде за счет все тех же 180 миллиардов иен, которые правительство Японии, префектура Хоккайдо и городской муниципалитет выделили на реконструкцию Саппоро.
Ведущий свою историю с XVII века, этот театр, созданный, по преданию, уличной танцовщицей О-Куни, отличается от европейского и мизансценами, и декорациями, и символическим гримом артистов. Короче говоря, общее лишь то, что действие происходит на сцене. Собственно, действия-то как раз предельно мало. Актеры на протяжении почти всего спектакля предпочитают сидеть, по японскому обычаю подложив под себя пятки, и обмениваются репликами. Произносятся они особо, с непривычными модуляциями голоса. Условностей в этом театре значительно больше, чем в европейском. Скажем, жесты должны строго соответствовать давно выработанной канонической системе. Например, актер, играющий роль слуги, сделал плавное движение веером над чашей своего господина, и даже мы, не посвященные в таинства Кабуки, поняли, что сосуд уже полон…
Все необычно. Но интересно ли? Безусловно, как и Ноо — театр масок, который давал представления в том же Косей Неикин Кайкан. А всего в нескольких кварталах совсем иные представления предлагала Барсучья улица.
Подобные контрасты в Японии встречаешь часто, и каждый раз они просто поразительны. Примеров сколько угодно.
Отношение японцев к природе прямо-таки трогательное. Сначала не догадываешься, зачем рядом с деревьями у домов в Саппоро поставлены высокие шесты, к которым подвязаны ветви. Выясняется: чтобы во время сильного снегопада (а они здесь не редкость) ветви не обломились. Потом с интересом разглядываешь небольшой водопад около шоссе. Наверное, при прокладке дороги самым простым было отвести поток по кратчайшему пути в протекающую поблизости реку. Но его аккуратно расчистили, поставили каменную ограду, чтобы брызги не летели на дорогу, а под ней проложили трубу, из которой вода попадает в ту же реку, но тем путем, каким она текла века. Наконец, узнаешь, что некоторые огромные сооружения для олимпийских соревнований в окрестностях Саппоро были снесены после окончания Игр, так как оказались на территории национального парка. После этого уже не решишься сломать прутик бамбука, торчащий из-под снега в березовом лесу, чтобы просто убедиться, что видишь действительно бамбук, столь теплолюбивое растение.
Но вот парадокс: как-то вечером телеэкран показал, во что превращаются моря у японских берегов из-за отходов химических и нефтяных предприятий, какие свалки мусора стихийно растут там, где совсем недавно были нетронутые уголки природы, во что может превратиться популярная туристская тропа. Потом во весь экран показалась труба, изрыгающая тучи дыма, и другая, из которой в море лился грязный пенистый поток… Тут, конечно, виноват капиталистический способ производства, алчная погоня за прибылями, заставляющая не останавливаться ни перед чем.
— А вот другие «почему», невольно возникающие при посещении японских домов. Речь идет не об «одноэтажной Японии». Здесь, пожалуй, все объяснимо: веками люди строили небольшие дома и жили в них так же, как их предки. И хотя в наше время островное положение страны уже вряд ли позволяет сохранить традиции, японские города, даже Токио, в основном застроены по-прежнему одно-двух этажными домиками. Но все больше и больше их теснят современные здания. Однако вновь сталкиваешься с парадоксом: внутри они точные копии все того же старого японского дома.
Квартиру делят деревянные, затянутые бумагой перегородки, которые можно раздвинуть и превратить две комнаты в одну. В ванной комнате, правда, вместо бочки появился квадратный чан. Рядом — пластмассовые доски. Для чего? Чтобы, забравшись в него, прикрыть чан, оставив снаружи только голову, как это практиковалось издавна. Утверждают, что нет большего удовольствия для японца, чем попариться таким образом. Впрочем, оно и не удивительно, если учесть, что печей в старых домах не клали, да и в современных не повсюду есть отопление, а помещения обогреваются жаровнями с углями.
По-прежнему чуть ли не все население страны спит на циновках, лишь немногие жители предпочитают кровать. В банке, в оффисе не увидишь японца, сидящего на плоской подушке, но дома или в ресторане он предпочтет сесть так, как его предки. Оказывается, как сказал нам один японец, от сидения на стуле можно… устать.
Разумеется, несерьезно было бы обвинять японцев в излишнем пристрастии к традициям: каждый сидит или спит, как ему нравится. Столь же неверно бросить им упрек в консервативном пристрастии к одноэтажным деревянным домикам. Кстати, их конструкция за века отработана столь умело, что хрупкие на вид строения вполне успешно противостоят землетрясениям. Но столь же уверенно выдерживают толчки и новые многоэтажные дома, даже небоскребы, все больше и больше нарушающие «горизонтальный» пейзаж японских городов. Многие жители с удовольствием, как нам говорили, переселились бы в современные здания, поменяв плохо греющие хибати и котацу с древесным углем на систему водяного отопления. И если они не справляют новоселья, то вовсе не потому, что жизнь в старом доме позволяет сохранить пресловутую «близость к природе». Какая уж тут близость, когда в больших городах дома чуть ли не вплотную лепятся друг к другу. Дело в стоимости жилья. На его оплату рядовой японец тратит приблизительно треть заработка. А для переселения в новую квартиру со всеми удобствами нужны миллионы. Вот и попробуйте подсчитать, за какой срок удастся собрать необходимую сумму при среднем заработке 70–80 тысяч иен в месяц.
Поделиться книгой: