Помоги проекту - поделись книгой:
Против Кишлака Байкала на Памирском тракте мы переправились в три приема через Гунт, широко расплескавшийся здесь по каменистым перекатам, и пошли вверх по реке, начав свой путь с абсолютной высоты 3000 метров. Пришлось еще несколько раз переправляться через притоки Гунта. Тропа становилась все менее заметной. Видно, не часто заходили сюда жители нижних гунтских кишлаков.
Сначала мы проходили мимо пойменных лесов Гунта. Потом свернули в долину реки Лянгар. Во время изнурительного подъема, не требовавшего, правда, никаких технических ухищрений, под нашими сапогами то шуршали кусты полыни и жесткий ковыль, то хрустели колючие растения-подушки и наконец стали поскрипывать эдельвейсы и мелколепестники. На высоте 4600 метров подъем кончился: перевал Лянгар. Начали спуск в озерную котловину Уч-Куль, лежавшую всего на 300 метров ниже перевала. От котловины тропа ринулась вниз, вдоль круто падающей реки, стекавшей к Сарезскому озеру. Высотные пояса пошли в обратном порядке. При подходе к озеру в долине появились можжевеловые редколесья, кусты жимолости, шиповника, смородины, ивы. Тропа скатилась к отметке 3239 метров. Перед нами сверкал неправдоподобной синевой Ирхтский залив Сарезского озера. Весь путь с момента переправы через Гунт занял три дня. И… никаких приключений.
Вечером работники метеостанции угощали нас вкуснющей дикой козлятиной, пространно отвечали на наши расспросы о их жизни и работе, наперебой расспрашивали нас. По всему было видно, что нам рады. Гость в этих местах редок, да и вообще на Памире гостеприимство традиционно и являет здесь свои лучшие образцы.
С утра начали работу, каждый свою. Я ползал по осыпям, уходившим прямо в воду залива. Таких гигантских осыпей мне до тех пор не приходилось видеть. Добрых полкилометра по вертикали каждая, они перекрывали почти целиком склоны гор в окрестностях залива. На осыпях росло множество интересных растений, и гербарная папка к концу дня еле вмещала собранную коллекцию. Чтобы добраться к верхней части осыпи, нужно было долго пыхтеть, преодолевая не только крутизну уклона, но и сползавшие под ногами камни. Зато вниз я скатывался за несколько минут. Перебирая ногами, в клубах пыли, я скользил вниз вместе со щебнем прямехонько к воде. Она была до того прозрачной, что на подводной части склона виднелся на большой глубине каждый камушек. Попробовал искупаться, но тут же выскочил как ошпаренный. Вода оказалась ледяной. Увидев меня одевающимся, Гурский поинтересовался: «Как водичка?» Я сказал, что вода отличная. Он мигом скинул одежду и бросился в воду. Вынырнул, подмигнул мне и стал неторопливо плавать. Розыгрыш не получился.
Через несколько дней, закончив работу в окрестностях залива, решили сходить на Усойский завал — цель нашего путешествия. К вечеру надо было вернуться на метеостанцию, поэтому вышли чуть свет. Миралибек тащил треногу, Андреев — теодолит, остальные нагрузились рюкзаками с едой и снаряжением, а конь с мулом остались пастись возле метеостанции. Тропа сначала шла вдоль берега залива, потом стала круто забирать вверх, и мы выбрались на перевал Шадау.
С шестисотметровой высоты озеро выглядело до того красивым, что прямо дух захватывало. Бывшая долина Мургаба была залита водой цвета берлинской лазури. Причудливо изгибаясь, озеро терялось на востоке за несколькими выступами склонов. Слева под нами был виден Усойский завал, в который упирались все эти кубические километры синей воды. Сбоку от завала лежало еще одно озеро — маленький Шадау-Куль. С другой стороны виднелся участок Музкольского склона, с которого в 1911 году сорвалась вся масса завала. Тишина стояла космическая, даже ветра не было. Разговаривать не хотелось. Стояли смотрели совершенно очарованные. Потом спохватились, стали отщелкивать пленку. Гурский предложил каждому из нас вообразить, как выглядела долина до затопления. Это было нетрудно: в 1883 году горный инженер Д. Л. Иванов составил очень точное описание этой части долины Мургаба, тогда цветущей и приветливой, а теперь затопленной холодными водами…
Спустились к Усойскому завалу. Это было грандиозное сооружение, сложенное каменными глыбами, часть которых превышала размеры двухэтажного дома. Глыбы громоздились хаотически. Некоторые из них качались, когда на них ступали, и тогда становилось не по себе. С внутренней стороны завала вода озера завихрилась воронками: здесь она просачивалась через пустоты завала. Точная дата его образования делала завал привлекательным объектом изучения для ботаников. Можно было провести детальную инвентаризацию флоры и установить, какие растения поселились здесь за 46 лет. Этим мы с Гурским и занялись. А Селиванов с Андреевым стали прокладывать теодолитный ход через завал. Оказалось, что самая низкая перевальная точка возвышается над озером на 40, а над внешним подножием завала на 210 метров. Значит, вода выбивалась из-под завала на 170 метров ниже озерного зеркала.
Когда мы спустились сюда, Гурский ахнул. Фронт выбивавшейся под огромным давлением воды достигал нескольких сотен метров, а восемь лет назад он был вдвое меньше. Вода выдавливалась в виде множества кипящих белых струй. Шум стоял невообразимый. А ниже разрозненные потоки сливались в единое русло Мургаба.
…День клонился к вечеру. Чтобы вернуться на метеостанцию, нужно было подняться на завал, пройти перевал Шадау и километров пятнадцать шагать по пологим осыпям. Добраться до темноты нечего было и думать. И тут у Гурского, который был мастером подобных импровизаций, неожиданно возник новый план. Он предложил не возвращаться уже пройденным путем, а двигаться вниз по Бартангу и вернуться в Хорог с другой стороны, сделав кольцо в двести километров. Селиванов и Андреев бурно поддержали идею. Ни они, ни Гурский до этого по Бартангу не ходили, а я ходил. Для меня этот маршрут уже не представлял особого интереса, и я настаивал на возвращении к озеру. Но их было трое. К тому же они не знали бартангских дорог, им необходим был мой опыт. Пришлось уступить. Еды у нас при экономном расходовании хватило бы еще на день. А там пойдут населенные пункты, не пропадем. Правда, не было спальных мешков, но ведь мы двигались вниз, к теплу…
Написали записку друзьям с метеостанции, отдали ее Мирали-беку, отдали ему треногу с теодолитом и велели возвращаться к заливу и ехать обратно в Хорог пройденным уже маршрутом. Сами же померзли ночку под завалом и с рассветом двинулись вниз по Мургабу, а потом по Бартангу. К вечеру впереди показалась стена Рошорвских даштов. Для меня круг замкнулся. Для моих спутников он замкнулся в Хороге через пять дней…
С тех пор прошли богатые событиями годы. Но я никогда не забуду моих трех путешествий на Сарез. Не забуду и лазурную тишину этого уникального озера, угрожающе нависшего над ущельем Мургаба-Бартанга. Впрочем, через год после нашего третьего похода эта тишина была нарушена: экспедиция Кирилла Владимировича Станюковича спустила на сарезскую воду моторно-парусный плот и положила на карту растительный покров этого района, не считающегося с тех пор малоизученным. Еще через несколько лет по Бартангскому ущелью пробили автомобильную дорогу. Другую дорогу по Кударе тянут к Рошорвским даштам. Овринговая экзотика уходит в область преданий.
…Осенью 1968 года в шести тысячах километров от Сарезского озера на экране кинотеатра я прочел свою записку, оставленную мной когда-то на берегу Мургаба перед каскадом. Бутылка с запиской провисела на одинокой иве 12 лет. В 1966 году я рассказал о ней начальнику кино экспедиции Андрею Вагину. Экспедиция собиралась осуществить идею Гурского и сплавиться на Сарез, но уже на более высоком техническом уровне. Вагин разыскал меня на Западном Памире, чтобы учесть наш опыт. И учел. Экспедиция обошла непроходимый каскад с помощью каравана, предусмотрительно посланного ей навстречу по долине Западного Пшарта, и благополучно доплыла на надувном понтоне до Сарезского озера. Был отснят интересный кинофильм. Моя записка послужила в документальном киносюжете своеобразной завязкой.
Вот, кажется, и все. Впрочем, нет… В 60-х годах мне доводилось подолгу летать над Сарезским озером на специальном самолете экспедиции. Сверху оно производило грандиозное впечатление. Но для былого очарования чего-то не хватало. Может быть, трудностей пути? Или молодости?
Об авторе
Агаханянц Окмир Егишевич. Родился в 1927 году в Ленинграде.
Окончил географический факультет Ленинградского педагогического института имени Герцена. Профессор биогеографии Минского педагогического института имени Горького, доктор географических наук. Автор 96 научных работ, в том числе шести монографий, а также научно-художественной книги «За растениями по горам Средней Азии», вышедшей в издательстве «Мысль» (1972 г.). В нашем сборнике выступает впервые. Сейчас работает над научно-популярной книгой по биогеографии.
Йорген Бич
СРЕДИ ПЕРВОБЫТНЫХ ЛЮДЕЙ
Келабиты утверждают, что человек из племени пунан может превратиться в тень дерева, а та обернуться человеком.
— Он даже не касается земли, когда ходит, он парит в воздухе. Его не видно и не слышно. О встрече с ним узнаешь лишь тогда, когда в твоем теле уже торчит стрела, — говорят келабиты.
Пунаны и келабиты враждуют друг с другом, но все же торгуют, правда весьма оригинальным образом: пунаны постоянно кочуют по джунглям, редко задерживаясь на одном месте дольше одной-двух недель. Когда они приходят туда, где, как они полагают, обитают боги джунглей, то приносят им дары. Приношение может состоять из наконечников копий и плетеных циновок. Все племена на Калимантане умеют плести, но наиболее искусно это делают пунаны. Их циновки мягки и в то же время прочны. Плетением циновок занимаются женщины, мужчины куют наконечники копий.
Через неделю после обряда приношения даров пунаны возвращаются на то же место и забирают рис, который боги джунглей положили взамен их даров. Роль богов в данном случае играют келабиты, знающие обычаи пунанов. Однако келабиты должны быть очень осторожны при таком товарообмене: случись пуна-нам оказаться поблизости от священного места, очень легко стать мишенью для ядовитой стрелы «лесных дьяволов», прежде чем обнаружишь их самих.
Хотя келабиты относятся к числу наиболее рослых и сильных обитателей Калимантана, они не выдерживают никакого сравнения с пунанами. Последние передвигаются по джунглям бесшумнее леопарда; на своем пути они не повредят листика, не сомнут травинки.
Стрелу, которой боятся келабиты, пунаны выпускают или, вернее, «выдувают» из духовой трубки. Стрела всего с вязальную спицу, но яд ее смертелен.
Несколько лет назад произошел такой случай. Небольшая община пунан покинула территорию, на которой обычно охотилась, и неожиданно появилась на лесной поляне рядом с домом келабитов. Келабитов охватил ужас, когда они увидели своих «торговых партнеров» в непосредственной близости. Они бросились к реке, к своим каноэ, вскочили в них и уплыли прочь. Беглецы построили себе другое жилище на новом месте.
Пунаны с любопытством вошли в старый дом келабитов и зажили в нем на широкую ногу, найдя здесь рис, кур, свиней и т. д. Этот «подарок» привел их в такое хорошее расположение духа, что, когда другая семья келабитов, ничего не знавшая о происшедшем, приехала навестить своих сородичей, пунаны встретили ее обильными дарами. Однако келабиты не осмелились надолго остаться в гостях у «лесных дьяволов» и вскоре отправились в путь вниз по реке. По дороге они рассказывали, какой приветливый прием был им оказан.
Келабитам — бывшим хозяевам дома — очень захотелось вернуться и тоже получить дары в качестве компенсации. Однако никто из них не отважился на обратный путь. Именно в той деревне, где келабиты обосновались после своего бегства, я впервые услыхал о мирных «лесных дьяволах». Именно здесь мне в конце концов удалось уговорить четырех человек проводить меня за щедрое вознаграждение к этим оседлым пунанам. Я надеялся, что последние отведут меня потом к своим кочующим сородичам, живущим в Улу, на «краю земли». Все четыре келабита, которых я нанял, казались настоящими атлетами, особенно великолепен был их предводитель Техуга. Но предстоящая поездка совсем их не веселила.
Путешествие на «край света», вверх по реке было нелегким. Из-за засухи, длившейся необычайно долго, водопады на реке стали опаснее, чем всегда, из воды везде выступали подводные скалы. Но мои келабиты были непревзойденными гребцами, я отлично понимал, что заполучил для этой опасной поездки четырех храбрейших людей, каких только можно пожелать…
Однажды мы преодолели участок водного пути, где было особенно много скал и камней. К вечеру мы увидели дом, где жили мирные пунаны, и я несказанно обрадовался, предвкушая встречу с ними. Но, пробыв в их доме всего несколько часов, я твердо решил уехать оттуда на следующее же утро… Оказалось, что оседлая жизнь, в которой такой кочевой народ, как пунаны, не имеют никакого опыта, имела для моих хозяев самые губительные последствия. Пока пунаны свободно кочуют, они здоровый ловки. Эти же люди, ставшие оседлыми, представляли собой грустное зрелище, удручающий пример того, каково приходится детям природы, меняющим образ жизни.
Во время своих скитаний в джунглях пунаны оставляют отбросы на том месте, где они разбивают стоянку. Это не имеет для них никаких неприятных последствий, потому что вскоре они переходят на другое место. Но у дома, где пунаны жили теперь уже длительное время, выросла зловонная куча. Поскольку пунаны в отличие от большинства других племен не держат свиней, то пожирать отбросы было некому. Собаки, жившие под домом, были невероятно худы, страдали чесоткой и другими болезнями.
Многие из них уже не выдержали соприкосновения с цивилизацией. Теперь очередь была за людьми. Будущее этой маленькой общины нетрудно себе представить. Ее члены неизбежно погибнут, если не вернутся в лес.
Долго не мог я заснуть в первую ночь пребывания в доме пунан. Размышления о судьбе этих людей не давали мне покоя. Я вспоминал небольшой эпизод, свидетелем которого оказался в тот вечер. Вокруг вождя Тумолунгери расселись его молодые сородичи, и он начал свой рассказ. Позднее переводчик передал мне содержание его повествования. Тумолунгери рассказывал о жизни в лесах, о той вольной жизни, которую он вел, когда был ребенком. Видно, он тосковал по прошлому и таким завуалированным способом выражал свои чувства. В рассказе упоминался «большой враг» — орангутанг. Наверное, вождь говорил обо всем этом уже не первый раз, но молодые пунаны слушали его с напряженным вниманием. Их фантазия была разбужена, но вряд ли у них хватило бы решимости вернуться к свободной жизни.
Закончив, Тумолунгери сидел несколько минут молча. Во всем доме не раздавалось ни звука. Все ждали, когда вождь сделает заключение.
— Теперешняя жизнь кажется более легкой, но я не уверен, что она стала лучше, — произнес он.
Вскоре все поднялись и разошлись спать. Вероятно, они теперь лежали и раздумывали о словах вождя. Может быть, они признавали, что лучше было бы вернуться к прежней жизни, которую вело их племя, но… «теперешняя жизнь кажется более легкой». А может, они даже и не желали размышлять о таких вещах, эти молодые пунаны, к которым обращался Тумолунгери.
Некоторое время откуда-то доносились приглушенные голоса, шепот. Но скоро маленькая община заснула. Лишь иногда покой нарушала какая-нибудь чесоточная собака, издавая протяжный вой.
Однако мне довелось познакомиться с пунанами в гораздо более приятной обстановке, более того, посчастливилось прожить среди лесных пунан несколько недель.
На следующий день в доме оседлых пунан я проснулся, не ожидая ничего интересного. Мне очень не хотелось возвращаться к действительности из крепкого сна, которым я наконец забылся. Не хотелось просыпаться и вновь видеть моих немощных хозяев, сознавая, что встреча с пунанами потерпела фиаско.
Похоже было на то, что и обитатели дома не испытывали большого желания начинать новый день. Я хорошо понимал их и сочувственно наблюдал, как бесконечно медленно принимались они за самые неотложные утренние дела.
Я сидел в доме на полу и укладывал свои вещи. И тут мои хозяева вдруг оживились, начали переговариваться друг с другом. Это возбудило мое любопытство, и я выглянул наружу: пришли гости — лесные соплеменники.
Мое появление вызвало настороженную тишину, длившуюся несколько минут. Затем пунаны вновь принялись болтать, словно меня здесь и не было. Я порадовался тому, что пришел сюда днем раньше, и теперь меня считали другом оседлых пунан и могли доверять.
Непостижимо, что между представителями одного и того же племени могут быть такие различия! Гости и хозяева казались совсем разными людьми как внешне, так и по своему поведению. Лесные пунаны были стройны, держали себя независимо, с достоинством, но без всякой кичливости.
Сюда пришли человек десять, общины же их состоят из 40–50 членов. Предполагают, что сейчас насчитывается около 1800 пунан, но эти данные весьма приблизительны.
Когда гости из леса отправились к себе домой, я пошел вместе с ними. Два дня мы пробирались через густые заросли. Маленькие пунаны с трудом прорубали путь для своего рослого спутника, и поэтому мы проходили задень совсем небольшое расстояние. Иногда приходилось балансировать над рекой на поваленных стволах деревьев, которые были такими скользкими, что зачастую легче было передвигаться так, как ото делает ленивец, — повиснув спиной вниз и цепляясь за ствол всеми четырьмя конечностями.
На третий день мы увидели несколько хижин.
Они были небольшими и так сливались с окружающим лесом, что я долго не мог осознать, что нахожусь в населенном месте.
Хижины эти были выстроены на сваях, но резко отличались от тех, какие мне довелось видеть до сих пор. И, уж конечно, они совсем не походили на дома других племен острова. Жилище лесных пунан представляет собой хижину для одной семьи.
Оно приподнято над землей примерно на полметра. Пол в хижине на разном уровне, в одном ее конце поверхность пола на 20–30 сантиметров выше, чем в другом, там, где находится очаг. Приподнятая часть хижины — спальня. Потолок здесь так низок, что нельзя встать во весь рост. Крыша делается из больших кусков коры, довольно небрежно набросанных друг на друга.
В этом селении я насчитал всего пять хижин, разбросанных по лесу. Хотя хижины и невелики, в каждой живет человек десять. Но пунаны малы ростом, большинство взрослых не выше полутора метров. Мужчины причесывают свои волосы таким образом, чтобы возле ушей кокетливо торчала прядь. Иссиня-черные волосы женщин доходят почти до поясницы, а иногда до колеи. У женщин чрезвычайно красивый овал лица и живые темные глаза. В ушах они носят большие металлические серьги, как правило довольно тяжелые. Эти серьги совершенно одинаковы, в ушных украшениях пунан нет такого разнообразия, как, например, у ибанов, кайянов и других племен Калимантана.
Когда видишь взрослого пунана впервые, то изумляешься тому, как поразительно узки его брови. Представители племени тратят много времени на их выщипывание. Часто можно наблюдать такую сцену: голова мужчины покоится на коленях женщины, которая выщипывает ему брови при помощи небольшого металлического или бамбукового пинцета, пока от бровей не остаются две тонкие линии. Такие брови чаще встречаются у мужчин. Женщины, видимо, проявляют больше интереса к уходу за бровями своих мужей, чем за своими собственными.
Меня удивляла эта своеобразная косметическая процедура, а когда через несколько дней я познакомился с пунанами поближе, то получил разъяснение.
Выщипывание бровей, так сказать, форма ухаживания. Этим объясняется, почему женщины вечером могут часами заниматься этой процедурой, даже если брови молодых мужчин уже почти выщипаны.
В скромном ухаживании пупан было что-то трогательное. Когда солнце заходило и вечерняя трапеза была закончена, пожилые сидели еще часок-другой, занимаясь чем-нибудь при свете смоляного факела, а молодые удалялись в хижину или усаживались перед входом в жилище. При этом они никогда не садились напротив или друг подле друга, а всегда мужчина занимал место позади своей избранницы, положив подбородок на ее плечо. Так они могли молча сидеть часами, никак больше не проявляя своей нежности…
Как мне удалось выяснить, у пунан нет церемонии вступления в брак. Если девушка ждет ребенка, семья решает, кто должен быть его отцом. Теоретически можно выбрать любого мужчину, но важно, чтобы он был достаточно силен и крепок и мог содержать семью. После такого выбора пара должна жить совместно до самой смерти. Если мужчина очень хороший охотник и приобрел большое влияние среди своих соплеменников, он может взять еще одну жену.
Пунаны любят детей и всегда заботятся о них. Может показаться странным, что матери кормят детей грудью примерно до трехлетнего возраста. Подобные обычаи существуют у различных первобытных племен, и это оправдано в условиях джунглей, где всегда трудно найти подходящую еду для маленьких детей.
Как женщины, так и мужчины носят бисерные ожерелья, на которых вяжут большие узлы. Мужчины надевают и особое украшение — шапку из шкуры орангутанга, она придает своему обладателю весьма воинственный вид.
Снова и снова ловил я себя на том, что сравниваю пунан с моими африканскими друзьями — пигмеями, у которых я прожил много месяцев. И те и другие малы ростом. И те и другие занимаю!ся охотой, сбором диких плодов и постоянно кочуют. И те и другие улыбаются и поют с утра до вечера и всегда в хорошем настроении.
Подобно тому как пигмеи — специалисты кузнечного дела в Африке, пунаны — признанные кузнецы на Калимантане.
Рядом с одной из хижин находилась небольшая кузница с мехами. Мехи очень примитивны: это две связанные вместе трубки из выдолбленных пальмовых стволов. Внутри их имеются поршни. Это устройство и служит для нагнетания воздуха в горн.
Африканские пигмеи давно научились добывать бурый железняк. Есть основания полагать, что пунаны разработали аналогичную технологию добычи. Правда, в наши дни они не слишком увлекаются кузнечным ремеслом, хотя и продолжают изготовлять хорошее оружие, которое пользуется спросом у большинства племен Калимантана. Пунаны изготовляют только металлическую часть оружия, например лезвия ножей. Их ближайшие соседи — келабиты или кенья — делают деревянные рукоятки.
Таскать с собой в джунглях железный товар и инструменты тяжело, поэтому, когда нужно, пунаны приходят в то место, где спрятана их мастерская, и разбивают временную стоянку. Изготовив все необходимое для товарообмена, они снимаются с места, оставляя кузницу с мехами и все прочее.
Кочуя, пунаны берут с собой лишь очень скромные пожитки. Но одну вещь они всегда носят с собой — плетеные циновки из лыка особого рода. Одна из циновок прикрепляется за спиной так, что, если пунан захочет присесть, у него уже наготове подстилка… Я видел, как женщины одного из конголезских племен ходили с прикрепленной подобным образом подушкой для сидения. А вообще пунаны используют циновки для того, чтобы укладывать в них свой скарб.
Во время скитаний пунаны питаются в основном сердцевиной саговой пальмы, корнями, личинками и тем, что они добывают во время охоты.
Племя достигло фантастического умения в изготовлении и применении духовых трубок с отравленными стрелами. Индейцы иваро в Южной Америке делают духовые трубки, связывая и склеивая два куска дерева, в середине которых с помощью песка и железного дерева выточен желобок. В отличие от иваро пунаны изготовляют трубки из ветвей деревьев; длинным тонким стержнем они удаляют из них сердцевину. Иногда можно увидеть духовую трубку с приделанным к ней лезвием ножа наподобие штыка.
Главная причина, заставляющая пунан кочевать, это, конечно, охота, но не всегда она единственная. Всякий раз, когда в общине кто-нибудь умирает, все немедленно отправляются в путь. Если встречаешь подобную покинутую стоянку, кажется, будто ее обитатели бежали оттуда сломя голову. Это действительно так. По представлениям пунан, в умершего вселяется злой дух и угрожает остальным членам общины.
Можно, конечно, покачать головой, услышав о таком суеверии, по так ли уж оно бессмысленно? Злой чух убил человека. Не перейдет ли этот злой дух, которого мы назвали бы заразной болезнью, из умершего в других? Поэтому пунаны и спасаются бегством.
Пробыв в лесной деревне несколько дней, я достал из чемодана кинокамеру, чтобы попытаться приучить моих хозяев к такому аппарату. Сначала они не проявили к нему особого интереса и встрепенулись только тогда, когда камера начала стрекотать. Пунаны думали, что туда залетела цикада, и очень хотели достать ее. Когда я открыл камеру и показал, что там никого нет, их интерес остыл. Я держал камеру на виду в течение целого дня, и назавтра уже никто не желал больше смотреть на нее. Тогда я приступил к съемкам. Кадры вышли естественными и удачными, потому что снимавшимся было совершенно безразлично, что я делаю.
Когда я снимаю среди первобытных людей, то всегда стараюсь подружиться с ними и заранее ознакомиться с их бытом. В первую очередь я хочу запечатлеть их повседневную жизнь, причем без какого-либо предварительного инструктажа с моей стороны…
Записывать звуки на магнитофон — другая проблема. Реакция представителей некоторых племен, когда я воспроизводил их голоса, великолепна: все шумно веселятся. Вначале они не могут узнать свои голоса. Когда же до них, наконец, доходит, что они слышат себя, то веселятся еще больше. Таким путем удается очень быстро сломать лед недоверия, и тогда все изъявляют готовность выступать перед микрофоном, петь.
Однако подобный метод не годится для очень отсталых, пугливых или недружелюбных племен. Тут нужно приниматься за дело чрезвычайно осторожно. Никогда не забуду, как однажды я записал несколько песен конголезских пигмеев и дал им послушать запись. Через несколько секунд все пигмеи разбежались: бедняги вообразили, что я похитил их души.
У пунан я записал вначале несколько песен и отложил магнитофон до поры до времени. Закончив кино- и фотосъемки, решил воспользоваться случаем и включил запись. Пунаны очень перепугались, и лишь через несколько дней мне удалось вернуть их доверие. По магнитофон пришлось убрать.
Чтобы делать съемки ночью или в хижинах — а это очень важно для получения полной картины жизни первобытных народов, — я взял с собой большой электрический фонарь, получающий ток от дорогостоящей и ужасно тяжелой никелевой батареи. Я не мог удержаться от соблазна включить его в один из последних вечеров своего пребывания у пунан.
Сначала они были потрясены, сидели минуту словно окаменевшие, и кто-то громко вздыхал. А затем все разразились бурным ликованием и бросились к ослепительному свету. Это напоминало кульминацию какого-то фильма, кадры которого неожиданно возникли на темном экране.
На яркий свет слетелся рой насекомых всех видов и размеров. Они ошалело толклись в снопе лучей, бились крыльями о фонарь и друг о друга. Это была почти копия в миниатюре буйной пляски пунан.
Поделиться книгой: