Помоги проекту - поделись книгой:
Али очень деятельно помогал русскому профессору и белой госпоже пристраивать спасенные из лаборатории материалы, какие-то коробки с бумагами и мелкими приборами. В обычный маленький холодильник для хранения продуктов профессор лично со всеми предосторожностями определил закрытый контейнер и не забыл повторить свое обычное «заклинание»: «К холодильнику никому не прикасаться!» Али эта строгость даже позабавила, а вот немец с невыговариваемой фамилией Штайнберг при этих словах русского почему-то нахмурился, и в глазах его мелькало что-то очень нехорошее — уж это-то Али приметил точно! Они все думают, что Али ничего не понимает и ничего не замечает! Как бы не так! Этот немец Али не понравился с первых же дней, а потом ведь еще были какие-то странные разговоры этого Штайнберга с тем рыбаком… Наверняка немец как-то обворовывал своих товарищей и краденое продавал рыбаку! Но разве станет кто выслушивать подозрения какого-то мальчишки? Уже то хорошо, что не бросили, взяли с собой! Что там с родной деревней, что с родителями… это один Аллах ведает. Ладно, решил про себя мальчонка, побываем в самом Сингапуре, а потом вода уйдет и… там, в общем, будет видно… Может быть, все и обойдется.
По неведомой иронии судьбы, суденышко с уцелевшими обитателями научного городка неспешно продвигалось на юго-восток в те же самые часы, когда русский боевой эсминец так же неторопливо шел курсом на северо-запад…
6
Тропическая ночь опустилась на пролив, и, словно по мановению полосатого жезла невидимого регулировщика, движение судов в архипелаге, среди путаницы островов и островков, разделенных бесчисленными рукавами и протоками, замерло до утра. Суда всех величин и разновидностей приткнулись поближе к берегам островов и, бросив якоря, потушили на мачтах ходовые огни и зажгли стояночные, почему-то очень напоминая выстроившиеся на обочинах ночных трасс легковушки и могучие трейлеры с выставленными на дороге треугольными знаками аварийной остановки. Чернота ночи, неправдоподобно яркие звезды в необъятном небе, мерный плеск волн о борта кораблей и берега, крики птиц в зарослях на островах и обычная вязкая, влажная духота…
В темной морской глубине осторожно продвигалась, распугивая стаи полусонных рыбок всех цветов и размеров, небольшая подводная лодка класса «Тритон» — судно из семейства мини-субмарин. Самая обычная подлодка, произведенная на судоверфях ФРГ еще в середине восьмидесятых, мерно молотила винтами черную воду и плавно пошевеливала рулями глубины, без спешки и суеты продвигаясь к одной ей ведомой цели. Вот разве что экипаж субмарины как-то очень мало напоминал классических военных моряков-подводников с их формой, дисциплиной и строгим флотским порядком… Наиболее уместным определением для этой команды, состоявшей преимущественно из смуглых и черноволосых людей, обряженных в майки, шорты и прочее самое обычное гражданское тряпье, было бы слово «сброд». С военными весь этот сброд роднили разве что пистолеты, у одних просто засунутые за пояс, у других — покоившиеся в кобурах, да несколько автоматов и пулемет, составленные в неком подобии армейской пирамиды у одной из стальных переборок… Отсутствие настоящей единой формы и некая разболтанность разномастного экипажа объяснялись очень просто: субмарина принадлежала малайзийским пиратам…
Американский обыватель, узнав, что у каких-то там чумазых пиратов есть не только быстроходные катера, но и подводная лодка, сначала удивленно поднял бы брови, а потом категорически заявил бы: «Этого не может быть! Сказки бессовестных репортеров из желтых газетенок!» Обыватель русский, очень хорошо знающий, что на самом обычном рынке вроде какой-нибудь «Лужи» при желании можно купить все, что угодно, от простеньких гранат и пистолета Макарова до автоматов-пулеметов и далее насколько денег и фантазии хватит… русский человек не удивится ничему. «Пираты купили у одного из африканских тоталитарных режимов военную мини-субмарину за очень приличную сумму, уплаченную почти официально, и за солидную взятку, переданную неким чинам из ВМФ без лишнего шума… Ну, купили и купили, и что? Подумаешь, подводная лодка класса «мелочь пузатая»! Вон, наши дядьки с большими звездами и животами в девяностых чуть ли не танковыми дивизиями торговали — вот это размах, вот это по-нашему! Наши братки с автоматами в джипах разъезжали, а пираты в Малайзии на подводных лодках рассекают — все нормально, у них же там вода кругом, моря-океаны…
…Слово «пираты» вызывает у современного читателя довольно расплывчатые ассоциации, в которых герои, выдуманные Стивенсоном и Сабатини, самым причудливым образом смешиваются с реально существовавшими Джоном Морганом и Фрэнсисом Дрейком, где носятся по волнам быстрые парусники, окутанные белым дымом пушечных выстрелов и берущие друг друга на абордаж. Сразу вспоминаются романтические красоты экзотических островов с манящими названиями, Порт-Ройял, ямайский ром, портовые таверны с веселыми и гибкими мулатками и, конечно же, сундуки со звонкими пиастрами и сверкающими драгоценностями… Только вот реальные, настоящие пираты всех времен и народов никак не похожи на благородного и утонченного капитана Блада и ему подобных «джентльменов удачи», придуманных писателями для развлечения скучающего обывателя, всегда с интересом листавшего книжки про благородных разбойников, грабивших богатых. Пираты всегда были и навсегда останутся самым обычным уголовным сбродом, грязной шайкой самых мерзких грабителей и убийц, и нет никакой разницы между флибустьерами, некогда державшими в страхе все страны в районе Карибского моря, и какими-нибудь малайзийскими или сомалийскими пиратами. Пусть одни ходили по морям-океанам на грязных, пропитанных смолой и кровью парусниках и размахивали огромными кремневыми пистолетами и абордажными саблями, а другие носятся по волнам на суперсовременных судах с мощными моторами и палят по своим жертвам из автоматов Калашникова, винтовок «М-16», пулеметов и гранатометов — несмотря на то что их разделяет пара-тройка сотен лет, все они до смешного одинаковы! Они жестоки, как одичавшие бродячие собаки, им абсолютно наплевать на чужую жизнь, и они легко идут на любое, пусть даже самое бессмысленное и кровавое преступление ради очень простой и ясной животной цели: вкусно жрать, пьяно-сладко пить, мягко спать — и все это за чужой счет! И нет там никакой романтики! И нет способа борьбы с этой уголовной сволочью надежнее, чем был придуман во времена Моргана и Дрейка: вор и пират должен быть пойман и повешен! С бешеными волками не ведут переговоров и не платят им отступного — их отстреливают…
— Босс, есть маяк! — Акустик прижал поплотнее левый наушник и ткнул пальцем в монитор навигатора, где среди паутинки координатной сетки мерно пульсировала красная точка.
— Сколько до них? — Командир пиратской субмарины, полноватый мужчина с заплывшими монголоидными глазками, в мешковатых джинсах и не очень свежей, некогда белой майке, сдернул с головы бейсболку с какой-то морской эмблемой, вытер мокрый лоб и навис над плечом акустика, с любопытством вглядываясь в мерцающий сигнал маячка.
— Около пяти кабельтовых… По-моему, они стоят на якоре — как и все, ждут рассвета…
— Отлично, пусть ждут… — Командир включил переговорное устройство и скомандовал невидимым механикам: — Машина, самый малый! Рулевой, подвсплываем на перископную глубину! Сейчас удостоверимся, наши ли это клиенты…
— Да нечего там и рассматривать, Ахмад, — подал голос сидевший в сторонке крепкий мужчина, в котором без труда можно было узнать «рыбака», не так давно беседовавшего с немцем в «академгородке». — Я сам, лично поставил на их посудину маяк! Или ты уже и мне, своему старому другу Фаруку Бамбангу, не веришь?!
— Вообще-то, я никому и никогда не верю, — не отрываясь от перископа, усмехнулся командир субмарины, — может быть, поэтому и жив до сих пор? Не сердись, дружище Фарук, конечно же, я тебе верю. Иначе бы ты уже давно крабов и рыбок кормил своим жилистым старым мясом… Ага, вот они, синдбады-мореходы… Наш «Орион» да еще с десяток всякой мелюзги пузатой… Много народу — много свидетелей. А нам-то они как раз и ни к чему.
Ахмад вернулся к переговорному устройству, скомандовал погружение и малый назад и небрежно поинтересовался у «рыбака»:
— Что там с твоим немцем?
— С немцем все в порядке, — засмеялся Фарук и хлопнул ладонью по колену. — Обожаю предателей! Так забавно наблюдать, как остатки порядочности борются в них с жадностью, завистью и подлостью… И ты знаешь, уважаемый Ахмад, что самое печальное? Почему-то именно порядочность всегда проигрывает! Вот беда-то… В общем, я узнавал. Информацию на флэшке посмотрели знающие люди, и вроде бы все сходится!
— А вдруг немец врет и просто тянет из нас деньги?
— Ахмад, ты, видимо, не расслышал… Специалисты подтвердили, что он не врет. Я дал ему денег, пообещал вторую часть… Он хочет, чтобы мы после всего доставили его в Сингапур.
— Всего-то? — ядовито хмыкнул командир. — А в вольный город Гамбург он подбросить не просил? Или уж прямо в Аргентину? Впрочем, можешь обещать ему даже Аргентину, а там видно будет. Он, видите ли, хочет… свинья продажная…
Ахмад пошелестел атласом морских лоций, что-то там просмотрел и небрежно оттолкнул «путеводитель по опасным водам» на край столика: скорее всего, все удобные фарватеры и все опасные места этих вод командир пиратского судна и без всяких лоций знал наизусть.
— Можно было бы взять их и сегодня. Но мы спешить не станем, подождем, когда они в более малолюдном местечке окажутся! А, Фарук? Что скажешь, советник?
— Это верно. — Фарук чуть насмешливо посмотрел на капитана. — Я где-то читал, что у русских очень много мудрых присказок чуть ли не на все случаи жизни. Так вот, одна из них гласит: «Если будешь торопиться в важном деле — все испортишь и над тобой будут смеяться люди!» Нам не нужно торопиться, нам нужно сделать наше дело…
— Наше дело, не нужно торопиться… — вдруг непонятно отчего разозлился Ахмад и раздраженно посмотрел на собеседника. — Слушай, брат, а к чему вообще такие сложности, а?! Дамба эта, потоп дурацкий, немец-шпион… Почему нельзя было просто выкрасть этого русского умника со всеми его пробирками, а остальным без всяких затей перерезать глотки?!
— Уважаемый господин капитан. — Фарук вспомнил, как немец недавно уже спрашивал его о чем-то подобном, и устало вздохнул — о великий Аллах, ну до каких пор всем этим недоумкам придется объяснять, казалось бы, совершенно очевидные вещи?! — Нам ни к чему ссориться с Красным Крестом, у нашей страны и так не очень-то хорошая международная репутация. Опять же, гуманитарная помощь и прочие вещи…
— Ты… беспокоишься о репутации нашей страны?!! — На круглом лице командира отразилось неподдельное изумление.
— Да плевать я хотел на ее репутацию! Я беспокоюсь прежде всего о наших шкурах! Ну вырезали бы мы это научное гнездо, и что дальше?! Приперлись бы всякие комиссии, войска и, вполне возможно, на этот раз достали бы нас и перестреляли как глупых баранов! А я не хочу быть глупым бараном с пулей в башке — жить мне пока не надоело!
— Ты мудр, Фарук… — немного помолчав, подытожил Ахмад. — Ты прав, уважаемый: мне тоже пока совсем не хочется быть мертвым бараном.
7
Огромное дымчато-золотое солнце ненадолго зависло над темно-резной кромкой джунглей, высившихся над очередным островом, у берегов которого «Орион» встал на последнюю ночевку перед уже недалеким Сингапуром и, казалось, именно в эти заросли и завалилось спать до утра. Стемнело по-южному быстро, и вновь на черном небе засверкала, загадочно подмигивая, густая разноцветная россыпь разнокалиберных звезд, среди которых огромными бриллиантами горделиво посверкивал знаменитый Южный Крест.
Ракитин, небрежно опираясь о невысокое ограждение, стоял у борта судна, скупо освещенного стояночными огнями, и молча курил, рассеянно наблюдая, как невесомый пепел от сигареты срывается и улетает в темневшую внизу воду. Рядом так же молча скучала Северцева, старательно делая вид, что любуется красотами ночного неба. Чуть в стороне матрос занимался какой-то уборкой на палубе, что-то мыл, чистил, а расторопный Али, решительно не умевший скучать и сидеть без дела, ему помогал.
— Интересно, сколько можно драить эту чертову палубу? — неожиданно подал голос профессор, прикуривая очередную сигарету. — Прямо как в хирургии какой…
— Эдуард Викторович, что вы злитесь? — невидимо улыбнулась в полутьме Татьяна. — Люди всего лишь делают свою работу. А вот что теперь с нашей работой будет… Как вы-то думаете?
— Да бес ее знает… — раздраженно буркнул Ракитин. — Городок смыло, а большие боссы из Красного Креста вряд ли захотят начинать все сызнова. А жаль — мы уже прошли большую часть пути, дрянь эту новую изучили, начали работать над вакциной… Может быть, они позволят нам еще поработать в какой-нибудь прилично оборудованной «конторе». Тогда в принципе вскоре можно было бы думать и о клинических испытаниях новой вакцины, а через годок — о ее массовом производстве…
— Да, дорогой профессор, оспу, чуму, холеру и малярию, можно сказать, победили, а природа нам подбрасывает все новые и новые «сюрпризы»! — Северцева кивнула в сторону бряцавшего жестяным ведерком Али: — А может, уже его поколение избавится от всех болезней, наводящих сегодня на людей страх?
— А вот это вряд ли! Думаю, болезни вместе с человечеством родились, с ним же и помрут, и никак иначе… — Ракитин вдруг явно принужденно засмеялся и воскликнул фальшиво-бодрым голосом: — Танечка, ну о чем мы с вами говорим?! Смотрите, ночь-то какая! Как там Фима Шифрин пел: «Эта южная но-очь…»
— Шифрин наверняка пел о ночи какой-нибудь нашей, вроде черноморской, а уж никак не об этой экваториальной парилке… Слушайте, Ракитин, по-моему, гарью откуда-то тянет. Мы не горим, случайно?
— Да вроде бы нет, но дымком точно пахнет. Али, как ты думаешь, откуда дым?
— Здесь часто заросли горят, — солидно пояснил мальчонка и, подумав, добавил: — А иногда, говорят, джунгли или сухой камыш пираты поджигают специально, чтобы незаметно к кораблям подбираться…
— Пира-аты?! — насмешливо протянул доктор и решительно объявил: — Тогда, уважаемая госпожа ассистент, я просто вынужден приказать вам идти в свою каюту и закрыться на все замки и задвижки! И сам пойду! Пираты — это, брат, серьезно. Идемте, Таня…
Али проводил русских сумрачным взглядом и встревоженно заговорил с матросом на одном из местных индонезийских наречий. Если бы Ракитин мог слышать и понимать разговор мальчика с морским волком, он услышал бы примерно следующее:
— Этот русский доктор иногда умнее самого муллы, а иногда беззаботнее и глупее маленького ребенка! Вон, все дымом заволакивает… Думаю, надо обязательно доложить капитану!
— Да, дым… — согласно покивал матрос и важно заявил: — Я сам пойду к господину капитану и скажу ему, что где-то рядом горит чаща! А уж господин капитан знает, что делать.
Минут через пять «господин капитан, который знал, что делать», вышел на палубу и с беспокойством осмотрелся по сторонам, напряженно прислушиваясь и напрасно пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь все больше сгущавшуюся завесу едкого дыма. Затем достал из кобуры, прятавшейся под полой потрепанного форменного френча, длинноствольный «кольт», проверил обойму, дослал патрон в ствол и поставил пистолет на предохранитель. После этих боевых манипуляций капитан посмотрел на свой «кольт» с явным сомнением, раздраженно сплюнул и, сквозь зубы бормоча себе под нос какие-то ругательства, вновь скрылся за обманчиво надежными переборками своего судна. Правда, перед уходом не забыл буркнуть вахтенному матросу, чтобы тот «посматривал тут…». Однако как добросовестный вахтенный ни напрягал зрение, в дыму он так ничего и не увидел. Он услышал…
Певучий рокот двух или трех мощных подвесных моторов ударил по ушам матроса как-то сразу и неожиданно, словно лодки, или что там, скрытое темнотой и дымом, приближалось к судну, сначала бесшумно шли на веслах, а моторы взревели лишь в непосредственной близости от «Ориона». Одновременно с ревом двигателей с нескольких — вахтенный так и не смог определить, сколько же их? — резиновых лодок ударил нестерпимо яркий голубоватый свет прожекторов. В этом призрачном свете, в котором причудливо клубились мутные облака дыма, взлетели две красные ракеты, добавляя в жутковатую картину и вовсе какие-то огненные, адские оттенки. Лодки еще разок взревели моторами, заложили крутой вираж, и две из них, выполняя, видимо, привычный, не раз отработанный маневр, приткнулись к правому и левому бортам «Ориона». Третья, покачиваясь чуть в отдалении, видимо, страховала две первые, и с ее борта поверх палубных надстроек резко и гулко ударил пулемет. Одновременно с пулеметной очередью с лодок, прижавшихся к бортам «Ориона», полетели абордажные крюки и по веревкам с удивительной быстротой и ловкостью начали карабкаться и перепрыгивать на палубу несчастного судна полуголые смуглые люди с оружием… Рукопашный бой в ограниченном пространстве — дело очень непростое, жуткое и кровавое. Армейских спецназовцев или бойцов из антитеррористических групп вроде известных «Вымпела» и «Альфы» учат этому долго и всерьез. Но между матерыми волками из спецназа и простыми полуграмотными матросами дистанция огромного размера…
Пираты под командованием полноватого мужчины в бейсболке рассыпались по палубе «Ориона». Первой жертвой стал вахтенный матрос, бросившийся к одному из пиратов с каким-то железным ломиком: нападавший даже и не думал вступать в какую-то там схватку, а просто срезал моряка короткой очередью из автомата. Подобной же участи подверглись еще двое матросов из небольшой команды, пытавшиеся оказать хоть какое-то сопротивление. Пираты, подгоняемые своим предводителем, рванулись внутрь корабля, сметая огнем и штыком всех, кто попадался им на пути к неведомой цели. Хотя уже в первые минуты захвата выяснилось, что же интересует пиратов в первую очередь! Предводитель абордажной группы, размахивая пистолетом, зычно выкрикнул: «Команду мочите, но ни одного из белых не трогать!» Визг, стрельба, шум драки, чьи-то стоны и предсмертные жутковатые крики среди подсвеченных яркими лучами прожекторов клубов дыма — все это стихло уже минут через пять… Только в стороне ходовой рубки еще раздавались редкие выстрелы: в то время, когда капитан пытался отстреливаться из своего «кольта», радист открытым текстом торопливо передавал в эфир сигнал «SOS», в отчаянной надежде, что хоть кто-то услышит и, может быть, придет на помощь! Еще через десять минут пираты все-таки взломали дверь рубки и в упор расстреляли капитана и радиста, исполнивших свой долг до конца…
Небольшую группу ученых, среди которых особо выделялись русский профессор, его помощница и светлобородый швед Олаф Густавсон, выгнали из кают на палубу, и люди стояли под прицелами направленных на них автоматов молчаливой и мрачновато-перепуганной гурьбой.
— Добрый вечер, господа! — лучезарно улыбнулся Ахмад, в издевательском поклоне приподнимая над головой свою бейсболку. — Вижу, вы не очень-то рады гостям. Но что поделаешь, кое-кто из вас нам очень нужен…
Неведомо откуда вынырнувший «рыбак» Фарук молча указал пиратам на русского доктора, на его ассистентку и, после некоторого раздумья, на немца, настойчиво пытавшегося поймать равнодушный взгляд «рыбака» и незаметно посылавшего своему «куратору» какие-то непонятные знаки. Троицу живо отделили от остальных и довольно бесцеремонно отвели к противоположному борту судна. Фарук о чем-то коротко спросил одного из пиратов, тот кивнул и показал рукой на бережно уложенные на палубе вещи русского доктора, а затем передал «рыбаку» целехонький ноутбук, который до этого момента он держал, прижимая ценный трофей к груди.
— Отлично, несите все это в лодку! И, смотрите, осторожнее! — Распорядившись насчет «трофеев», Фарук наконец-то обратил свой взор и на немца, нетерпеливо и в то же время опасливо посматривавшего на пиратов и их мордатого предводителя, по сравнению с которыми «рыбак» казался ему таким понятным и почти своим. — Ну что, дружок, я тобой доволен… Ты большой молодец! Вещи собрал? Ничего не забыл?
В ответ Штайнберг показал вместительную сумку и небольшой кейс, которым не без намека слегка качнул и для пущей убедительности добавил:
— Да какие вещи! Пара рубашек и почти пустой «дипломат». Дружище, я выполнил все, что обещал! Все у вас в руках. Надо бы… ну, вы же меня понимаете! И еще одна совсем небольшая просьба: я ведь договаривался с вами насчет Сингапура…
— Да, я все помню. — Фарук посмотрел на предателя долгим задумчивым взглядом, от которого Штайнбергу вдруг стало очень неуютно, а в душе холодно ворохнулось предчувствие чего-то нехорошего. — Извини, брат, мне сейчас не до Сингапура.
«Рыбак» быстро поднял руку с пистолетом и нажал на спусковой крючок. Во лбу немца появилась вроде бы совершенно безобидная черно-красная дырочка, на лице застыло чуть удивленное и испуганное выражение, которое так и не изменилось даже тогда, когда мертвый Штайнберг рухнул на затоптанные во время скоротечной схватки доски палубы, во многих местах забрызганные темными пятнами крови…
— Шакалы! — вдруг совершенно отчетливо послышалось в повисшей на секунду-другую тишине. Ракитин молча покосился на Густавсона, который с презрительной усмешкой смотрел на пиратов и, заметив легкое удивление на круглом лице главаря, явно услышавшего оскорбление, вновь с ненавистью отчетливо повторил: — Грязные, вонючие шакалы!
Ахмад медленно подошел к пленникам и с насмешливым удивлением посмотрел на шведа.
— Ты очень смелый или очень глупый, а?
— Нетрудно быть смелым, когда за твоей спиной шайка головорезов, а в руке пушка. Ты бы меня попробовал скрутить один на один! Да я бы тебя…
— Наверное, все-таки смелый… — сделал вывод толстяк и неожиданно передал свой пистолет одному из ухмылявшихся пиратов. Затем отошел на несколько шагов, знаком приказав своим подручным освободить небольшой пятачок на палубе, и призывно махнул рукой шведу. Тот не заставил себя упрашивать и, принимая боксерскую стойку, двинулся на противника.
Густавсон нанес несколько мощных прямых ударов, от которых пирату, вероятно, очень не поздоровилось бы, если бы они достигли цели. Однако Ахмад, казавшийся таким неповоротливым и обрюзгшим толстячком, на поверку оказался довольно-таки быстрым и умелым бойцом. Ракитин, мало разбиравшийся в таких вещах, так и не понял, каким видом борьбы владел главарь пиратов: это было похоже на кунг-фу из гонконгских фильмов, а может быть, это было и что-нибудь вроде местного «тайского бокса», но руками и ногами Ахмад махал очень быстро и ловко. В считаные мгновения он нанес шведу несколько сильных, едва уловимых взглядом ударов, а затем, поднырнув под руку противника, напрасно пытавшегося хотя бы разок достать его кулаком, резко и мощно ударил под ложечку, в солнечное сплетение. Густавсон словно переломился пополам и, задыхаясь, безуспешно пытался схватить воздуха, когда Ахмад с резким выкриком нанес противнику страшный добивающий удар ногой в голову… Когда поверженный Густавсон упал, бандиты, с интересом наблюдавшие за схваткой, одобрительно загоготали, а кое-кто даже захлопал, приветствуя безоговорочную победу своего командира. Ахмад же молча взял из рук хранителя свой пистолет и как-то очень буднично, деловито дважды выстрелил в лежавшего без сознания шведа, на что Фарук недовольно проворчал:
— Давно бы так! Нашел время авторитет укреплять… Ахмад, нам пора убираться отсюда!
— Конечно, дорогой, ты прав, — шумно дыша, ухмыльнулся еще не остывший от драки пират и громко приказал своим, указывая на русских пленников: — Этих в лодку, живо! А с посудиной… Фарук, а ведь симпатичное корыто — может быть, себе возьмем, а?
— Ахмад, ты же понимаешь, что этот «Орион» слишком заметен и хорошо знаком властям и полиции. Да и машина слабовата… Нет уж, уважаемый, давай-ка как всегда! Я уже распорядился, извини, дорогой, — все таким же недовольным голосом буркнул «рыбак». — Там в трюме Хамзах — он знает свое дело.
…Лодки взревели моторами и через несколько минут растаяли в дымной темноте, унося бандитов и их пленников. Брошенный растерзанный «Орион» одиноко покачивался на мелкой водной зыби, зияя провалами разбитых иллюминаторов и распахнутых дверей, тоскливо скрипевших петлями. Кроме русских доктора и его помощницы, пираты расстреляли всех, кого обнаружили на судне. По затоптанной, грязной палубе с тихим печально-сиротливым звоном перекатывались десятки блестящих стреляных гильз…
8
Российский эсминец, которому самые современные навигационные приборы и оборудование позволяли без малейшей опаски двигаться даже в кромешной темноте, на средних оборотах машин без особой спешки следовал довольно-таки извилистым курсом, проложенным старшим штурманом среди путаницы проток, островов и обманчиво-обширных просторов чистой воды. До рассвета оставалось еще часа два, когда на эсминце приняли сигнал SOS, переданный с неизвестного судна. Дежурный радист немедленно доложил по команде, и через несколько минут командир эсминца уже знал о тревожном зове о помощи, как знал и то, что передача сигнала неведомым радистом была так же неожиданно прервана, как и пробилась в потрескивающий многочисленными помехами эфир.
— «Орион», говоришь? — Капитан второго ранга выслушал доклад вахтенного офицера и, постукивая по столу карандашом, рассматривал на карте место, откуда предположительно прилетел SOS. — Так, до них чуть больше пятнадцати миль… Ну что ж, как говорится, исполним свой долг — командуй смену курса, идем к этому «Ориону». Радист точно уверен, что стрельбу слышал?
— Так точно! Говорит, что уверен.
— Уверен… Стрельба — это плохо. Кравцов пусть поднимает своих морпехов, получает боеприпасы, бронежилеты… В общем, все, как положено!
— Товарищ командир, тут еще акустики докладывают, что засекли мини-субмарину… Предположительно, класса «Тритон».
— И что? Чья?
— Да в том-то и дело, что вроде бы и ничья! — развел руками вахтенный офицер. — Мы сразу запросили соответствующие службы Малайзии, Индонезии и Сингапура — все в один голос говорят, мол, не наша! Думаю, не врут. Да здесь, в проливе, вроде и мелковато: есть и по двадцать пять метров, где подводные лодки разве что только в надводном положении пройдут.
— Посмотрим! Пусть слушают, пеленгуют. Мы, товарищ капитан-лейтенант, не рассуждениями вроде «пройдет, не пройдет» должны оперировать, а вещами понятными и конкретными. Субмарину приказываю просто отслеживать — пусть ползет, куда ей надо, а у нас своя задача и свой курс! А то еще не хватало нам непонятно от кого торпеду под ватерлинию получить… Не забывай, что мы сейчас «товар», а не настоящая «боевая единица». Идем к «Ориону», а там будем смотреть по обстановке!
Эсминец ходко шел измененным курсом, разрезая темную воду высоким стальным форштевнем и оставляя за собой широкий пенистый след. Начинало светать, и совсем скоро над неясными очертаниями берегов, с их горами и горушками, заросшими темно-зелеными джунглями, должно было выкатиться огненно-яркое тропическое солнце… Но, когда эсминец лег в дрейф в полумиле от «Ориона», больше всего напоминавшего в эти минуты тревожно-тоскливый образ брошенного людьми «Летучего голландца», солнце еще не взошло…
9
Пожалуй, лишь две-три категории людей относительно свободно ориентируются на любом незнакомом судне: кораблестроители, моряки, таможенники… Впрочем, сюда же смело можно отнести и ребят из спецназа морской пехоты, специально обученных как охранять и защищать свои корабли, так и в считаные минуты штурмовать и захватывать чужие.
Кравцов, поднявшийся на борт «Ориона» с бойцами из отделения сержанта Никонова, с первого же взгляда на следы пулевых пробоин, россыпь гильз и жутковатые темно-бурые пятна на палубе понял, что живых на этом корабле они вряд ли найдут.
— Товарищ старший лейтенант, да тут кровь везде…
— Вижу. Калинин, дуй на ют! Кочин, ты на бак. Держите периметр! — Отправив двоих на корму и на нос «Ориона», Кравцов перехватил поудобнее автомат и повернулся к сержанту. — Никонов и вы трое — со мной! Быстренько пробегаем по каютам, потом посмотрим машинное отделение и трюм. Ищем живых и судовой журнал! Хотя какой тут к черту журнал… По судну как тараканам не разбегаться! Я иду первым, Никонов — замыкающим. Вперед!
Стараясь двигаться почти бесшумно, подстраховывая друг друга, морские пехотинцы быстро проверили почти все каюты и вспомогательные помещения судна — пусто.
Кравцов, мягко ступая высокими десантными ботинками, подошел к двери ходовой рубки, окинул взглядом следы пуль и грубых ударов не то ломом, не то топором — явно, рубку брали с боем. Старлей осторожно потянул изуродованную, покореженную дверь на себя. Те, кто брал рубку штурмом, вполне могли оставить и сюрприз в виде нехитрой растяжки, привязанной к кольцу гранаты. Нет, вроде бы никаких прóволочек. Та-ак, а вот, похоже, и капитан с радистом… Капитан полусидел-полулежал в дальнем углу рубки, запрокинув голову в фуражке с «крабом» назад и набок. В правой руке был накрепко зажат пистолет с отскочившим в заднее положение затвором — значит, отстреливался в самом прямом смысле до последнего патрона. Потертый китель был наискось перечеркнут рваными дырочками следов от автоматной очереди, окрашенными расплывчатыми темными пятнами. Немного левее, упав лицом на стол с разбитой пулями аппаратурой, сидел на стульчике мертвый радист — все еще в наушниках, в которых теперь было так же тихо, как и в самой рубке… Все то же самое, что и везде, — россыпь гильз, битого стекла и пятна засохшей крови.
— Так, значит, вот отсюда он SOS свой и выдавал… — вполголоса заговорил Кравцов, осматривая рубку. — Судового журнала, конечно же, нет. С собой, сволочи, унесли или уничтожили. Из него хоть что-то можно было бы узнать: кто такие, куда шли… Вот скажи мне, Никонов, какого черта они напали на «санитарное» судно, а? У него же красный крест и все такое на виду! Ну, ладно бы сухогруз какой с дорогим товаром или контейнеровоз, а здесь-то что им было брать? Бинты и витаминки?!
— Да кто ж их знает, товарищ старший лейтенант, — пожал плечами сержант. — Вон, помните кино такое с этими… с Еременко и узбеком-каратистом — «Пираты XX века». Так там корабль груз опиума таранил откуда-то в Союз. Может, и эти наркоту какую везли? В смысле медицинскую…
— Может быть, может быть… Так, сержант, теперь давайте в трюм и в машинное.
Вновь группой, настороженно осматривая каждый метр пути, каждый закоулок судна, прошли на палубу, затем нырнули в проем металлической двери с заоваленными углами и, мягко постукивая по металлическим ступенькам, спустились в трюм. Прошли пару отсеков, наполненных темно-гулкой пустотой, и вошли в машинное отделение, где матово поблескивал трубками и стеклышками контролирующих приборов мощный дизель и отчетливо витал удушливый запах соляра и смазочных масел. Кроме «горючки» и масла, слабо, но все же хорошо уловимо пахло чем-то еще, кисловато-тухлым и душно-приторным. Старший лейтенант, знакомый с войной отнюдь не по дешевым телебоевичкам, хорошо знал этот запах: смесь из сгоревшего пороха и подсыхающей крови.
— Так я и думал, — мрачно подытожил Кравцов, — здесь то же самое…
На деревянном решетчатом полу в каких-то сломанных позах лежали два смуглых, темноволосых моториста в промасленных синих комбинезонах. Чуть поодаль скорчился в углу еще один матрос — видимо, пытался спрятаться за корпусом двигателя. Не удалось…
Все трое были так же безнадежно, как и капитан с радистом, «перечеркнуты» следами пуль, а матросу досталась еще и пуля в голову.
10
«Кто в армии служил — тот в цирке не смеется…» Эта фраза, всегда казавшаяся Димке Никонову совершенно дурацкой, сейчас отчего-то начинала наполняться новым, особым смыслом. Только, наверное, слова «армия» и «служил» следовало бы заменить на одно, сразу делающее присказку гораздо более емкой и понятной: кто воевал…
Воевать, в отличие от старлея, Димке еще не довелось, но, впервые увидев так близко не просто мертвых, а убитых, расстрелянных, вдохнув вполне отчетливый и доселе незнакомый запах чужой смерти, он сразу и как-то очень остро ощутил, что в жизни смерть выглядит совсем иначе, чем в лихих боевиках, где все горит, взрывается, орет и стреляет. И кровь на экране выглядит совсем иначе, и запахов тухло-кислого сгоревшего пороха и прочей дряни с экранов не доносится. Там и герои, и враги умирают так легко и порой даже так красиво…
В реальной жизни смерть выглядит жутко, страшно и совсем некрасиво. Наверное, вдруг подумалось сержанту, те, кто воевал, боевики не смотрят и книжек «про войну» не читают. Они знают, как это бывает на самом деле, и наивные и красивые сказки их не интересуют!
— Сержант, уводи ре… — полный отчаяния и тревоги крик старшего лейтенанта Кравцова, наткнувшегося взглядом на заложенную под двигателем взрывчатку с равнодушно отсчитывающим последние секунды замедления таймером, внезапно резанул по ушам и был тут же прерван жутким грохотом взрыва. Никонов, удивленно дернувший головой в сторону отчаянного крика старлея, чисто интуитивно одновременно с взрывом рванулся куда-то в сторону и буквально влетел в узкое пространство за какой-то переборкой…
Видимо, после взрыва он на какое-то время все-таки потерял сознание, да и башкой прилично стукнулся. Первое, что услышал и увидел сержант Никонов, когда пришел в себя, была вода, уровень которой с угрожающей быстротой поднимался прямо на глазах.
«Мину, суки, заложили… И старлей ее увидел, нас предупредить хотел». Сержант, чувствуя сильную боль в ребрах с правой стороны и мерзкий гул и звон в голове, с усилием поднялся, отыскал взглядом валявшийся метрах в полутора свой автомат, поднял. Из ствола тонкой струйкой вылилась грязная вода. Отчетливо понимая, что смотреть туда бесполезно и, скорее всего, вовсе не следовало бы, Никонов все же сделал шаг, другой и увидел, что осталось от старшего лейтенанта. Еще в нескольких шагах лежали двое бойцов из его, сержанта Никонова, отделения. Теперь уже бывших бойцов морской пехоты… Мелькнула мысль, что Серега Лагодич остался в мотоботе «на румпеле», и это хорошо, но тут же за эту мысль почему-то стало стыдно. «Вот так вот… бах! — и все… Вода хлещет. Еще не хватало, чтобы меня тут как крысу в бочке залило! Пацанам уже не поможешь. Это потом — пусть водолазов посылают или что там… Сейчас надо выбираться из этой ловушки».
Никонов уже поднимался по металлической лесенке-трапу, когда где-то в стороне тесных трюмных отсеков услышал заполошный, полный ужаса и безнадежности крик о помощи. Это что еще?! Может, глюк? Да нет, не глюк — вот снова орет. И голос… бабский или детский и кричит по-английски! Чтобы понять «Хэлп ми!» и язык-то знать не надо, достаточно пару американских фильмов дурацких посмотреть. Там они всю дорогу орут «шит» и «хэлп ми»…
Сержант бросил тоскливый взгляд на уже такой близкий проем выхода на палубу, затем на мутную, с радужными солярными пятнами воду, плескавшуюся у ног, и, отчаянно матерясь вполголоса, кинулся в глубь трюма, откуда летел этот чертов «хэлп ми!». Трап, переборки, проемы, вода. Еще пара минут — и крышка, трюм зальет! Да где же ты, зараза?! Что замолчал-то?! Ну, давай, подай голос!.. Вот он! Ага, все-таки пацан. Как же ты уцелеть умудрился-то, когда всех расстреливали? Сержант подхватил мальчонку под мышки и рванул в обратный путь. Мешал автомат, болтавшийся на ремне, больно бивший по ребрам и цеплявшийся стволом за все на свете. Мешал пацан, судорожно вцепившийся мертвой хваткой за руку и, похоже, ничего не видевший и не соображавший от страха после бойни на судне и после взрыва. «Сначала, видимо, спрятался от бандитов, потом затаился уже от нас, а потом и вовсе крышу снесло от взрыва, иначе сам из трюма рванул бы наверх, а не орал «помогите»…»
Как ему удалось выбраться на палубу уже здорово осевшего в воду «Ориона», как передавал на руки двоих бойцов, остававшихся на палубе, мальчишку и как сам обессиленно плюхнулся на сиденье-банку мотобота, сержант толком уже и не помнил. Помнил только, что на немой вопрос Лагодича ответил коротко: «Рвануло там. Я один уцелел. Да вот еще… нашел!»
11
Этот небольшой остров у берегов Малайзии и юридически, и «географически» принадлежал Сингапуру и по внешнему виду весьма напоминал яркие картинки тропического рая, растиражированные теми же рекламными роликами вроде посвященных конфетке-шоколадке «Баунти»: роскошные зеленые пальмы, голубая вода заливов и белый песок заманчивых пляжей. Вот только мало кто из любителей эрзац-шоколадки с кокосовым жмыхом внутри знает, что малопонятное словцо «Баунти» означало когда-то вовсе не чудный зеленый остров в голубом океане, а было названием парусника, на котором вспыхнул самый настоящий кровавый пиратский мятеж…
Поделиться книгой: