Четвертая дверь

Эти слова произнес другой наш приятель, Джон Дарнли. Большой рыжеволосый парень, очень добродушный, всегда готовый прийти на выручку любому.

Мы втроем – я, Генри и Джон – каждую субботу по вечерам захаживали в паб – старейшее здание в деревне. Нынешняя неделя исключением не стала, но Генри посидел с нами совсем недолго, да и то почти не раскрывал рта.

Часы показывали около девяти. Стул, который обычно занимал Генри, пустовал, все прочее оставалось по-старому. Мы любили наш паб, его большой зал с низкими потолками и огромными балками, прокопченными целыми поколениями курильщиков, его дубовые панели и древний бар, где подавали лучшее бочковое пиво в графстве. За стойкой, как обычно, торчал Грозный Фред – неисправимый балагур, душа любой компании. Он наполнял стаканы пенистой жидкостью – коричневой или янтарной – под незатихающий гвалт собравшихся. Пелена сигаретного дыма стала такой густой, что тусклое сияние настенных светильников практически не могло ее разогнать. Ночь почти вступила в свои права, но мы ничего не замечали. Все наши мысли и заботы читались в глазах Джона.

– Джеймс, ты не считаешь, что ему могла бы помочь Элизабет? Нужно всего лишь одно твое слово.

Не знаю, с каким трудом он решился высказать это предложение, но оно в полной мере отражало его благородную душу. Я понимал, что Джон сходил с ума по моей сестре и мог таким образом навсегда ее потерять.

Я покачал головой.

– Элизабет, которая без малейшего повода льет слезы ведрами? Не считаю. Те, кого она пытается утешить, обычно заканчивают еще большими рыданиями. – И, немного помолчав, я уверенно продолжил: – Генри придет в себя. Время лечит любые раны, даже такие. Иначе люди никогда бы не выжили.

Я осекся, поняв, насколько бестактно это прозвучало по отношению к Джону.

– Время лечит любые раны, – задумчиво повторил тот, глядя куда-то в стену. – Ну, может быть, отчасти. Скажем так, оно позволяет шрамам зарубцеваться.

Мне захотелось дать себе пинка. Вот ведь сморозил! Но проклятые слова уже вырвались, и Джон стал вспоминать ту ужасную ночь.

– В тот вечер я играл с Билли. За мной зашел встревоженный отец. Он искал меня, но сообщил, что пропала и мама. Мы вернулись домой и, хотя все там перерыли, найти ее нигде не могли. А потом папа ушел на чердак, и через минуту оттуда раздался такой крик, какого я никогда в жизни не слышал. Я тоже побежал наверх. Дверь в конце, четвертая дверь, была открыта, из проема брезжил свет. Там, в комнате, я увидел отца. Он стоял на коленях перед лежащей на полу мамой.

– Прости меня, Джон, – пробормотал я. Но он словно не слышал:

– Папа с тех пор стал другим и не оправился по сей день. Мы потеряли буквально все. Мне, пятнадцатилетнему мальчишке, пришлось бросить учебу и пойти работать, чтобы нас прокормить. – Он посмотрел на свои огрубевшие руки. – Впрочем, даже нужда не страшнее смерти. Если бы с мамой произошел несчастный случай – это одно. Но самоубийство – совсем другой разговор, да какое самоубийство! Она обезумела за несколько часов. Видел бы ты ее – такое в самом страшном сне не привидится. Одно время ходили слухи, что где-то по соседству завелся маньяк, но комнату изначально заперли изнутри. Сколько раз я просыпался среди ночи, задавая себе вопрос: почему мама так поступила? Почему? Ты знаешь, я никогда не рассматривал всерьез версию о сумасшествии. И тем не менее… – Джон вздохнул, – ты прав, Джеймс, время лечит все. В любом случае…

Он сглотнул, не в силах продолжать.

Я крыл себя последними словами. Ну какой черт тянул меня за язык? Единственное, что теперь я мог сделать – лишь угостить друга сигаретой в качестве хотя бы малейшего утешения. Спасибо, Джеймс, ты полный идиот.

Джон, видимо, прочитал мои мысли, потому что, когда он заговорил вновь, голос стал звучать спокойнее:

– Ты не виноват, дружище. Это неизбежность. Генри лишился матери десять дней назад, а я – десять лет. Два соседа, два осиротевших друга. Тут сложно не уловить связи.

Его нарочито беззаботный тон не изменил моего мнения о себе как о человеке, не способном пользоваться мозгами.

Джон бодро хлопнул меня по спине.

– Не мучай себя, Джеймс, что было – то прошло. Сейчас лучше подумать о Генри!

Он подал знак Фреду, и тот поставил перед нами две кружки с пенящимся пивом.

– Моя очередь угощать, парни, – пробасил он с дружеской улыбкой. Его речь и жесты не поддавались описанию. Несмотря на непрекращающийся гомон, каждый зашедший в этот бар быстро понимал, кто здесь главный.

Фред посерьезнел. Он приобнял нас за плечи и быстро заговорил:

– Вы не должны позволить Генри замкнуться. Его обязательно нужно растормошить! Я понимаю, что он пережил, но…

Кто-то зашумел, требуя выпивки.

– Должен покинуть вас, парни, – кивнул Фред и зарычал куда-то вглубь: – Иду! Иду!

– Прошлой ночью приехали Латимеры, – сообщил Джон после нескольких глотков пива.

Смерть миссис Уайт заставила меня забыть о новых жильцах особняка Дарнли. Я уже видел их издали, но толком не разглядел.

– И кто они? Чем занимаются?

– Ему около сорока, светловолосый, по виду – страховой агент. Она – настоящая красавица: жгучая брюнетка с неотразимой улыбкой. По прикидкам, ей где-то под тридцать пять. Жалко, что замужем! – подмигнул Джон.

– А в общении?

– Тоже приятная, хотя мы не успели толком поговорить.

– А они ничего не упоминали о…

– Шуме по ночам? Таинственных огнях на чердаке? Других идиотских выдумках?

– Ну, Джон, только не притворяйся. Вряд ли все предыдущие жильцы были дураками. И тем не менее ни один из них не остался у вас именно из-за этого.

Джон покачал головой, на его губах появилась ироничная улыбка.

– Я прекрасно понимаю: у нашего дома зловещий вид и мама покончила с собой именно здесь. Да и отец ходит, будто помешанный, хотя он вовсе не такой псих, каким представляют его окружающие. Человек вообще любит дать волю воображению – оно создаст любой повод для испуга. Но давай по сути. Скрипит ступенька? Так они сделаны из дерева. Слышно именно в ночное время? Очевидно, все спят, и в деревне мертвая тишина. Ну а насчет шума и таинственных огней могу тебя уверить – лично я ни с чем подобным ни разу не сталкивался.

– Но твоя спальня на первом этаже, – заметил я. – Как ты можешь услышать то, что творится на чердаке, или увидеть оттуда свет?

– Согласен, – кивнул Джон. – Но туда ни одна душа вообще не ходит. Ну хорошо, пусть даже те истории небеспочвенны. В таком случае, кто там буйствовал? Кому в голову могла прийти мысль разыгрывать из себя привидение? Абсурд!

Я промолчал. Не имело смысла описывать ему мою теорию, хотя она и казалась мне единственно правдоподобной. Ту самую, в которой Дарнли-старший, надеясь, что его жена когда-нибудь появится, поднимался в кромешной тьме туда, где она оставила семью. Более того, при подобном ракурсе предельно ясным становилось и сказанное Артуру: «Луиза к тебе еще вернется. Вы обязательно встретитесь». Но как объяснить это Джону? Лишь одна тема – умственное расстройство мистера Дарнли – действительно могла ранить его, а моя версия событий основывалась именно на ней. Нет, уж лучше молчать. Я достаточно напортачил за один вечер.

Внезапно мои размышления прервал голос Джона:

– Вчера я помогал новым жильцам заселятся.

Я достал из пачки сигарету. Джон немного поколебался, а затем продолжил:

– Миссис Латимер заговорила с моим отцом…

– Так-так, – я чиркнул спичкой.

– Пока мы с мистером Латимером таскали вещи.

Я затянулся и выпустил кольцо дыма в потолок.

– Так вот, мы поднимались и спускались, а папа стоял в холле вместе с миссис Латимер.

Мои пальцы непроизвольно барабанили по столу.

– Мы внесли чемоданы на второй этаж.

Я глубоко вздохнул.

– А затем, оставив сумки в комнате, вновь спустились по лестнице. И тогда…

– И тогда… – эхом отозвался я, пытаясь скрыть волнение.

– Я случайно услышал обрывок разговора. Между папой и миссис Латимер, разумеется.

Потеряв терпение, я треснул кулаком по столу.

– Да о чем же они говорили?

– Я не слышал начала, но, думаю, отец рассказывал ей о том, почему предыдущие жильцы так быстро съезжали, – шумы, огни и так далее. На это миссис Латимер ответила – и ее слова показались мне очень странными, не знаю даже, как их понимать.

Я кашлянул и спросил самым спокойным тоном, на который был способен:

– Что же такого она сказала?

– Слово в слово: «Я не боюсь духов, наоборот…»

– «Наоборот»?

– Именно так: «наоборот». Тут она увидела нас и смутилась. Пожелала папе спокойной ночи и ушла к себе.

– Они ей нравятся.

– Прости?

– Она не боится духов, наоборот, ей нравится их присутствие.

– Что за нелепость! Кому могут нравиться подобные вещи? Дико как-то.

– А мы вообще живем в диком мире, – вздохнул я.

Мне вспомнилась ночь, проведенная в доме Генри неделю назад. Тогда мой друг внезапно пробудился от кошмара, причем во время сна он плакал и бормотал сквозь всхлипы: «Нет, только не это! Мама, не покидай нас, я тебя умоляю!» Как раз около пятнадцати минут четвертого, именно в тот самый момент, когда она погибла!

– Ты про аварию с Уайтами? – нахмурившись, спросил Джон.

– Да. В смысле, нет, – поправился я. – Нет, ничего. Я сам не понимаю, что несу. Слишком устал.

Джон предложил разойтись по домам. Я не возражал.

Глава 4

Письмо к Луизе

– Дорогой, у меня страшно болит голова!

– Милая, ну прими аспирин!

– Я уже выпила четыре таблетки, не помогают они!

– Не волнуйся, – промурлыкал папа, поправляя галстук. – Поспеши, любимая, а то мы опоздаем!

– Я не пойду, – простонала мама. – У меня слишком сильная мигрень.

– Что? – сердито вскрикнул отец. – Что значит «не пойду»? Артур Уайт, нашел в себе силы устроить прием, на котором будут даже Латимеры. Чужие люди! Неужто мы не поддержим соседа? Давай соберись, и пойдем потихонечку.

Мама побледнела, затем оглядела отца с ног до головы и отрезала:

– Я сказала, мне плохо. Не пойду!

Наступила тишина.

Отец, уже готовый взорваться, с трудом сдержался и даже заставил себя улыбнуться.

– Любимая, – твердо начал он, взяв маму за руку. – Нет ничего хуже постоянной мигрени, уж мне-то ты можешь поверить. Я и сам часто мучаюсь от нее, особенно по вечерам, просто не всегда тебе говорю. Но отклонить приглашение Артура никак нельзя. Ему действительно нужна наша помощь, ведь еще трех недель не прошло со дня той жуткой аварии. Он не поймет, если мы не придем, а я дорожу нашей дружбой.

Ответом на эту тираду было лишь мамино каменное выражение лица.

– Ты все?

– В смысле?

– Закончил свою речь?

– Прости? – спросил отец, притворившись, будто не понимает.

– Мы не идем, только и всего. Джеймс и Элизабет за нас извинятся. Артур нисколько не обидится.

– «Мы»? – вскричал папа, теряя терпение. – Теперь уже «мы»? Что это значит?

– Ты и я, и прекрати прикидываться дурачком. Актер из тебя никудышный.

Отец напыщенно ответил:

– А это меня нисколько не задевает. Можешь оставаться здесь, Госпожа Бессильная, но при чем тут я? Собирайтесь, дети!

Его голос дрогнул от напускного негодования и реального гнева.

– Ты оставишь больную женщину одну на милость какого-нибудь маньяка? Вспомни, что пишут в газетах. – Мамины глаза вспыхнули от ярости.

– Собирайтесь!

Отец величественно прошел к двери, но на полпути замедлил ход и свернул к бару. Там он плеснул себе чистого виски, одним махом опрокинул рюмку и угрюмо произнес:

– Джеймс, Элизабет, идите одни!

Мама снова одержала победу.