Группа крови: повесть, рассказы и заметки

Предлагаю Заказчику, именуемому “Росстрах”, в недельный срок предложить переработанный соответствующим образом договор для подписания Исполнителю, именуемому С. Игорь Матвеевич…»

Он налил еще полстакана, с сожалением отметив, что и в посланной небом бутылке осталось меньше половины. Проклятая работа, думал он, допивая, да разве другие лучше… Дашку, конечно, жалко и себя жалко, но что ж жалеть, если предстоит неизбежное.

А как она будет жить после этого? Жизнь после смерти. Хорошо, если контора выполнит свои обещания. Вторая жизнь. Без веры.

Без веры, вот в чем дело. Вторая жизнь без веры – это Ад.

За последние пару месяцев все действительное расплылось, стало фоном, жизнь перетекла в бесконечные телефонные разговоры. А людей, реально существовавших вокруг, они вспоминали как персонажей, марионеток на ниточках слов.

Вполне бессловесными и как бы глухими свидетелями безумной суеты, как всегда, были муж и жена. Бессловесные и бесправные.

Позволяя себе невообразимую откровенность, рассказывали друг другу такое, что он и себе самому не разрешал описывать в ясных словах.

Да, повторяли время от времени то она, то он, как говорят беспутные бабы из простых, есть что вспомнить.

При этом любовные похождения – самое малое из их воспоминаний. Куда важней была работа, вернее, их отношение к работе. В сущности, все его рассказы о том, чем он занимался в минувшие до нее годы, были попытками доказать недоказуемое: средства важнее цели, а форма – содержания, эстетика первостепенна, этика вторична. Вся его работа доказывала только одно – «что и как» важнее, чем «зачем и почему». Во всяком случае, так ему казалось. Точнее – он говорил, что ему так кажется.

– Когда мы проживем долго и счастливо и умрем в один день, – он переложил телефон из затекшей левой руки в правую, – на нашей общей могиле поставят памятник, мраморный мобильник…

– Ты забыл, что мы не будем жить вместе и потому не умрем вместе, и не похоронят нас рядом, – со сдерживаемым раздражением перебила она, – а общий памятник поставят всем нам, тем, кто работает по заказам конторы, памятник мраморным слухам и гранитному страху. Ты всегда все забываешь… Мраморные слухи и гранитный страх.

Так разговор постепенно сползал на одинаково интересное обоим – на работу. Ей не нравился его подход к выбору персонажей, ему – ее бесконечное дублирование одних и тех же приемов. Они начинали спорить и даже ссориться по телефону, потом по телефону же мирились…

Висит вечный вопрос: можно ли и нужно ли решать всякий раз, хороших или дурных целей достигает работа, или важно лишь, хорошо либо дурно она сделана.

Время от времени она пыталась закончить разговор – мол, как-нибудь решим эту философскую проблему в мирное время… Но сама же возвращалась к этой теме, и остановить ее было невозможно. Даже рассказы о его экзотических связях, которых за пятнадцать лет было не так много, как у нее, но и не мало, рассказы, от которых сначала она сходила с ума и требовала повторений, – увлекали ее все меньше. В конце концов, эти приключения ничто по сравнению с работой, сказала она однажды. Впрочем, потом она много раз утверждала противоположное…

Вдруг контора объявила общее собрание, вернее, это для всех было вдруг, а он ждал чего-нибудь подобного в любой день. В тексте должно звенеть напряжение, в воздухе текста.

Позвонила дура Алёна, долго и невнятно бормотала и уже, очевидно, собралась повесить трубку, – творческих успехоу, Игорь Матвеевич, и крепкого здороввя, – но он успел спросить, в котором часу сбор. Назначено было странно, не днем и не вечером, в пять «послеобед», уточнила на своем наречии девица…

В ожидании содержательной части коллеги слонялись по залу с кофейными чашками в руках, проталкивались к столу с бутербродами и пирожками. В толпе мелькнули золотисто-каштановые кудри, но с поразившим самого себя безразличием он дал им затеряться. По ходу, у нас чисто телефонный роман, помимо голоса в плоской коробочке она не существует ни в каком воплощении, подумал он. Чисто по телефону, подумал он и мысленно сплюнул, как сплевывал мысленно всякий раз, когда спотыкался о такие слова все более чужого языка. Ни разу не свой язык, подумал он самым ненавидимым нынешним оборотом, и его едва не вырвало. Ишь, какой нежный, подумал он, лучше бы вспомнил о главном персонаже. Срок приближается… Для того, конечно, и собрали, чтобы все отчитались за главных, думал он, пробираясь к свободному стулу. Поднимут – и пожалуйста. Объясните, Игорь Матвеевич, чем вызвана ваша служебная записка с просьбой заменить очередного главного. Только без имен и персональных данных, помещение не режимное…

Начальство уже рассаживалось в президиуме, за маленькой трибуной стала Нинка, разложила листочки речи. Значит, так и есть, бенефис нашей группы, подумал он. Плохо дело, обязательно доберутся.

– Дамы и господа, друзья, – торжественно начала Нинка, точнее, применительно к такому ее обращению, Нина Филипповна М., начальник группы преодолимых осложнений, – прежде всего я должна вам напомнить, в чем состоит смысл и цель нашей деятельности. Вероятно, многих удивит и даже обидит такое напоминание. Действительно, люди по двадцать лет, а то и по четверти века трудятся в нашей компании, создавали ее с нуля, вырабатывали критерии и методики, задавали стандарты качества, участвовали во всех значительных событиях, в которых были призваны участвовать, а им, как стажерам, рассказывают об азах профессии. Однако у руководства компании – конторы, как мы ее называем, – в последнее время сложилось мнение, что в нашей работе утрачено главное: ее сверхзадача. Мы даем обществу все меньше того, что должны давать, той важнейшей составляющей общественного климата, социальной атмосферы, без которой хаос беспрепятственно овладеет нашей жизнью. Мы забыли цель нашей деятельности, даже больше того – нашего существования, а ведь эта цель определена самим названием – «Русстрах»! В этом сочетании двух важнейших понятий и слов…

Нинка перевернула последнюю страницу, отпила несколько глотков из стоявшего на трибуне стакана, громко вздохнула и продолжила без бумаги:

– О каком страхе может идти речь, если некоторые из нас начинают относиться к главным персонажам проектов, как к реальным личностям, начинают испытывать к ним симпатию, привязанность и тому подобное, вплоть до так называемой любви!

На минуту Игорь отключился и прослушал фразу или две.

…определить другого главного персонажа, мотивируя это свое предложение личными причинами! Таким образом, он откровенно признает, что собственные эмоции ставит на одну доску с интересами компании и общества в целом, если не выше… И это касается всех нас, а результат не заставляет себя ждать. Спросите любого прохожего, полностью ли владеет им страх окончательной утраты национальной идентичности, традиционных ценностей, государственного величия? Или наоборот – гражданских свобод, самостояния личности, гуманитарных достижений?..

Расходясь, почти не разговаривали. Стулья скребли по полу, этот звук подчеркивал общее молчание.

Мурашки ползут по спине. Чего можно было ожидать? В любой конторе все становится известно всем в течение одного дня.

Видимо, нам включили прослушку, думал он, и мысли торопились, толкались, обрывались. Ладно, ничего существенного по сравнению с его служебной запиской они все равно не узнали. А в обычных семейных конфликтах служащих контора всегда была на стороне своих, помогала – иногда даже оплачивала адвоката, если развод делался особо склочным. Так что телефонный адюльтер вряд ли кончится реальным скандалом… Да, служебная записка уж точно гораздо круче всего, что он наговорил ей по телефону. Прямой призыв пренебречь не чем-нибудь, а страхом! Что могло быть круче? Ну разве что столь же прямое выступление против всепроникающего коллективизма, употребление полузапрещенного оскорбительного прозвища существующего строя – «колхоз». Но ничего похожего они не произносили.

Вдруг его потянуло к ней так, что он почувствовал физическое давление – будто сильный ветер толкнул в спину.

Он начал суетливо пробираться к дверям, надеясь перехватить ее на выходе, но не успел – ждал до последнего уходящего, ее не было. Может, прозевал…

На окружающем стекляшку пустыре грязь подсохла, но вид все равно был омерзительный. У высокого, в десяток ступеней крыльца, облицованного скользким искусственным мрамором, топталась компания, пятеро коллег – не сказать, что его приятели, но давние знакомые. Решили пойти где-нибудь выпить за встречу, посидеть за необязательным разговором. Когда-то виделись каждый день, а в последнее время редко и с каждым годом реже – общение становится все обременительней. Мир меняется с ускорением, будто катится, разгоняясь, с горы, а внизу, у подножия, темнеет овраг, заросший пыльной зеленью и серым сухостоем.

Пошли, как и следовало ожидать, в тот ресторан, где два месяца назад… да, кажется, всего два месяца назад… сидели с нею. Как все изменилось за эти два месяца, подумал он, телефонный роман вытеснил из жизни все остальное. Ну, почти все – работа оставалась физиологической зависимостью… Да и практической необходимостью, чего уж делать вид.

…Говорили, конечно, о том, как их деятельность влияет на кошмар, в который погружается прямо на глазах весь мир. Страх неудержимо окутывает всё, страх становится всем, и всё становится страхом. Пытались вспомнить хотя бы что-нибудь, что не порождает страх и не порождается страхом, – не вспомнили. Постепенно разговор становился все менее осмысленным, топтался на месте, запутывался – повторяя выпивку порциями, порядочно набрались.

Как разъехались, из памяти выпало. Утром скрутило все сразу – под ребрами ворочался узловатый кулак, дышать было тяжело, голова уплывала, отделившись от прочих частей организма, и фоном всего была чудовищная изжога, хотя пили в заведении вроде бы приличном и напитки вроде бы не поддельные.

Всякий раз немного поколебавшись, он звонит ей каждый день по крайней мере дважды. И не замечает, что становится совершенно другим, другим человеком, и думает по-другому, и чувствует. Чем-то надо передать и необратимость, и непоправимость этих изменений. Передает ли их текст?

Она говорила холодно и малословно. Если хотел после собрания повидаться, что ж не предупредил? А, вы пошли выпивать… Кто же да кто?.. Ну, в такой компании я все равно не пошла бы…

Разговор увял, скоро вообще прервался и, конечно, улучшению настроения не способствовал. Он вспомнил о своей злополучной докладной, вчера анонимно прогремевшей, и обязательный для серьезного профессионала навык вытеснения реальной трагедии в игровую не сработал. Тянуло снова позвонить, но удержался. Мы все мертвы, напомнил он себе, а после смерти трагедии невозможны. У Бога нет мертвых, возразил он сам себе и сам себя одернул – сколько раз зарекался ссылаться на Писание.

…И еще через три месяца жизнь становится совсем другой, окончательно.

Совершенно нелогичное, но предсказуемое отступление в сторону одежды. Это всегда хорошо получается.

До его сообщения оставалось еще часа полтора, следом за испанцем, у которого была любопытнейшая тема – механизмы внедрения образов и понятий в общественное сознание. Но суть испанского доклада он уловил из аннотации в буклете конгресса, отказываться от прогулки ради подробностей не имело никакого смысла – по проблеме он знал больше любого испанца, хотя бы и доктора философии. Тем более, что их PhD еле тянул на нашего кандидата.

Прямо из подъезда гостиницы свернул наугад за угол и вышел на какую-то небольшую площадь, вдоль дальнего края которой подпирали небо неровно обломанные поверху колонны. Между колоннами был виден будто тоже обломанный поверху храм без кровли, сложенный из огромных камней, а вокруг храма лежали ленивые, не интересующиеся людьми разноцветные кошки. На той же стороне площади имелась, конечно, лавка, торгующая кормами для животных, к которой он и отправился, с некоторым усилием разобрав и поняв вывеску. Купил удобный небольшой пакет хорошей кошачьей еды, высыпал весь в специальную, метра в два диаметром каменную плошку у стены храма и, продолжая путь по периметру площади против часовой стрелки, пошел обратно в гостиницу, как раз к кофе-брейку…

Но тут же и остановился, приклеившись к витрине по левую сторону храма.

В витрине висели – на простых плечиках, не на манекенах – твидовые пиджаки, сделанные словно по его заказу, точно такие, которые были ему не по деньгам в Лондоне, Бостоне, Милане. На обычных гвоздиках, как в коммунальной прихожей, висели твидовые же кепки английского фасона. В плетеной корзине, вроде тех, в которые складывали в годы его детства грязное белье, лежали грудой рубашки, голубые в мелкую белую крапинку. Как говорили когда-то в его молодости, то, что доктор прописал. И на спинке зачем-то всунутого в витрину стула висели самые желанные – шерстяные галстуки…

Он, конечно, входит и сразу понимает, что это не совсем магазин, а наполовину магазин и наполовину швейная мастерская.

Вся одежда была недошита и нуждалась в подгонке. Однако никто мерку не снимал, просто старый итальянец или, возможно, местный еврей, с идеальным седым пробором и в классической портновской жилетке, оглядел его с головы до ног, обойдя вокруг, и записал что-то на маленьком бумажном квадратике. Тут он сообразил, что вечером улетает, и кое-как объяснил это портному. Во сколько вы едете во Фьюмичино, спросил итальянец, в аэропорт? Портновский английский был вполне соответствующим британскому стилю его шитья. В восемь вечера? Приходите в семь, все будет готово.

И все было готово и сложено в большой мешок из толстой глянцевой бумаги с адресом портняжной мастерской и фамилией портного, и он носит все это – рубашки, и пиджак, и вельветовые штаны – по сей день, все вытерлось, но цело, а вельветовые брюки с твидовым пиджаком за это время стали с его подачи униформой преуспевающих мужчин в культурной среде…

Расплатиться тогда хватило как раз гонорара, полученного за перевод на словацкий его знаменитого в среде специалистов «Испуга и страха». Словак безо всяких формальностей сунул ему в руку узкий конверт – оказалось, очень кстати.

Прекрасные там были кошки, вспоминает он. Такой перебивкой, контрапунктом к одежде. Хотя какой тут контраст?

…Ночью после собрания, на котором Нинка, Нина Филипповна, так внятно, хотя и не назвав фамилии, предупредила, что ни под каким видом избежать завершения текущего проекта ему не удастся, у него прихватило сердце, вызвал скорую. Приехали два здоровенных парня, похожие больше на бандитов, чем на врачей, одетые как для подледной рыбной ловли. Записали кардиограмму, долго советовались с кем-то по телефону, госпитализировать его или нет, потом сделали укол и оставили дома. После их отъезда заснул ненадолго, а потом просто лежал до утра и пытался представить, как будет жить, завершив проект.

И вдруг понял, что жить будет точно так же. Ну вот не звонит – и что? Не умер же он. А она вроде бы умерла, хотя знаешь, что не умерла. А хоть бы и умер, хоть бы и умерла… Кажется, китайцы придумали – то, что совершится в будущем, уже совершилось. Ее уже нет. Надо плакать, колотиться головой о стену сегодня, не дожидаясь, когда в вестибюле выставят портрет с косой черной лентой и красные гвоздики в банке. А если сейчас ты не рыдаешь, только в груди что-то дергается через неравные промежутки, то и потом не должно наступить отчаяние. Все уже умерли.

Так постепенно проступает некий смысл этого сочинения. Какое-то учреждение, «контора», производит в рамках «проектов» нематериальную сущность, называемую «страх». События и явления вбрасываются в общественное сознание и повергают человечество в парализующий испуг. Герой в безвыходном положении: реализация его проекта убьет – создаст видимость убийства – его любовницу, отказ от реализации убьет – как бы убьет – его самого.

И вообще, работу надо доделать, это уж обязательно, тут никакой философии, сказал он себе. Почему? А по кочану. Потому что это работа. Да, всем страшно. Все боятся всего.

Страх.

Не стань его – не станет и работы; вот тогда кончится все.

Надо показать, что даже всего лишь допущение, что «страх» исчезнет, есть служебное преступление. Как у Оруэлла, мыслепреступление. Уместна ли ссылка на Оруэлла?

Мир вечен только потому, что вечен страх.

Просунул руку между тахтой и стеной, с трудом вытащил бутылку, опущенную туда перед приездом медицины. Оставалась в ней треть. С таким резервом можно и в конфуцианцы, про себя усмехнулся он.

И тут же задохнулся, поплыл, в голове началась суета, чей-то – его собственный? – голос завопил: «Не могу, не смогу, и представить это не могу, никогда, никогда, никогда…»

Вдруг так же, как возникла, тревога потухла. Просто не хотелось вставать, не хотелось начинать жизнь, ничего не хотелось, точнее хотелось: бесконечного неделания, независимости от каких бы то ни было сроков, ничем не ограниченного полусна…

Понемногу выработался режим, график.

Просыпался рано, часов в пять-полшестого, а иногда и в три. Спать хотелось невыносимо, почти до потери сознания, он лежал в постели, и ему все равно хотелось лечь и укрыться. Сделав усилие, вставал, чистил зубы, сонливость не проходила. Включал радио. Всякий раз натыкался на развлекательную программу – радиостанция со второго-третьего прослушивания отбирала ведущих, не прошедшие кастинг рыдали в эфире, рейтинг передачи «Неестественный отбор» рос от минуты к минуте.

В семь вставал окончательно и начинал, по собственному выражению, краткий курс реанимации. Когда-то главной процедурой в нем был контрастный горяче-холодный душ по методу Джеймса Бонда, теперь, опасались врачи, контраста могло не выдержать сердце, так что приходилось ограничиваться холодным умыванием лица. Потом приличная, но не самая дорогая туалетная вода хорошей марки, потом той же марки пиджачок в «рыбью косточку» и соответствующая прочая одежда, потом овсяная каша и зеленый чай…

Было не то что ощущение, а уверенность – это навсегда. И даже весьма неспокойная в самой своей сути работа не нарушала полусонного покоя, происходящего из повторяемости ежедневных событий.

Опять сегодня не спал почти всю ночь, отмечал он утром, еле разлепляя глаза. Но к полудню вполне объяснимая недосыпом сонливость уравновешивалась служебной суетой, рутина не вызывала эмоций – требовались только минимальная сообразительность и внимание.

Вдруг все сдвинулось и стало разваливаться, как небрежно установленные и плохо закрепленные декорации, сцена поворачивалась все быстрее, задник ехал, слегка вздрагивая и покачиваясь.

Обнаруживается, что в спектакле участвуют живые люди, что от страсти повышается давление, особенно нижнее, и болит голова.

Говорили по телефону в раз и навсегда назначенное время, утром и вечером в девять. Ничего не скрывали, даже подчеркивали откровенность, рассказывая об очевидно тайных событиях и переживаниях. В этом были и суть отношений, и главное их очарование – в абсолютной открытости.

Явный повтор, но надо оставить – усиливает ощущение монотонности.

Все рухнуло в одно мгновение – когда он получил окончательное решение по текущему проекту.

И теперь он лежал, всматриваясь в неприязненный рассвет за окном, понемногу проникавший в комнату. Он отчетливо понимал, что прежняя жизнь кончилась и продолжение ее невозможно. Но, как всегда, острое чувство держалось недолго, боль стала тупой, ее поглощали оцепенение, безразличие, усталость. Выхода не было, и как только это стало очевидно, наступило смирение. Оно подкреплялось обычным недоверием, знакомым всем, кто переживал огромное и неожиданное горе. Не может быть, что это случилось со мной, не может быть, ведь никогда ничего подобного со мной не случалось, за что, почему со мной, нет, не со мной, со мной все обойдется, обойдется, обойдется…

Самые трусливые и покорные скрывались за твердым «Бог не попустит, Бог все управит, Господь спасет…» Другие отвлекались логикой – вероятность, что это выпадет на меня, ничтожная, значит, нечего бояться… Третьи сосредоточенно обдумывали линию поведения «потом», когда все худшее уже случится и минует и небо не рухнет на землю…

Но стоило отвлечься, на минуту ослабить руки на горле судьбы, как наступало отчаяние, и оно было сокрушительным. За ним следовало разъяснение. Горло судьбы – пафосно, но точно. Надо держать, не отпуская, руки на горле судьбы. Иначе – конец.

Он сидел за столом, не замечая, что народ разошелся на обед, что в рабочем зале пусто, смотрел на компьютерный монитор, по которому ползли капли, будто с потолка капал мелкий и редкий дождь, и не сразу понимал, что капли на мониторе – не дождь с потолка на мониторе, а его собственные слезы на стеклах очков.

Наконец для разъяснения указаний, которые он получил уже довольно давно по локальной сети, его пригласили к Нине Филипповне. Так Алёна и сказала: «Ниночка Филипповна вам все объяснит». Он зашел в сортир, увидел в зеркале неожиданно спокойное, даже какое-то самодовольное лицо и отправился к Нинке, не чувствуя ни малейшего волнения. В лучших своих традициях последних лет – будто со стороны наблюдая жизнь Игоря Матвеевича С.

– Ты можешь считать меня чудовищем, – пользуясь некоторой как бы экстерриториальностью кабинета, Нинка закурила. – Уверена, что считаешь, и все вы считаете меня бесчувственной гадиной…

– Кто все, – перебил он в склочном тоне, совершенно не подходящем для такого разговора, но почему-то установившемся с самого начала, – кто все? Крепостные?

Он ткнул большим пальцем через плечо, за стеклянную стену, отделяющую ее начальнический закуток от общего зала. Нинка не ответила, будто не услышала, продолжая свое.

– А ведь это не я вас всех сюда собрала, и профессию всем вам выбирала не я, и не я рвала жилы, готова была на все, чтобы в этой гребаной профессии выбиться в первый ряд! Что, не знали, какой продукт будете производить?! А теперь Нинка, тварь, вас в упыри толкает, все человеческое истребляет!

Раздавив окурок на затертом пеплом блюдце, она замолчала, глядя сквозь стекло в рабочий зал, на прижавшихся щекой к телефону, на уткнувшихся в экраны, на беззвучно разевающих рот в смехе, на упавших головой на стол в приступе мгновенного сна…

– Мы делаем самое важное из всех важных дел, – после паузы она заговорила тихо, будто сама с собой. – Мы сеем страх, именно так, как говорили когда-то, именно сеем. Страх быть убитыми, разоренными, потерявшими все, что имеем, страх гибели и страх жизни, страх мучений и страх благоденствия, страх, страх, страх… Двенадцатилетние девочки издеваются над такой же девчонкой, бьют, таскают за волосы… Трое, их безрезультатно ищут по следам, забрались ночью в дом священника, вырезали всю семью, дом и церковь подожгли… На шоссе столкнулись пять машин, трое погибших на месте, водитель фуры, по вине которого произошло ДТП, был пьян… К концу года инфляция достигнет семи процентов… Задержан при получении взятки глава городской администрации…

Нинка замолчала, но казалось, что ее тихий крик еще висит в воздухе.

– А, думаешь, там, – она махнула рукой в неопределенном направлении, – думаешь, там не то же самое? Уволенный служащий расстрелял бывших сослуживцев, беженцы захватили мэрию, перевернулся паром…

Нинка невменяема, подумал он, с нею никто не разговаривает, кроме как по делу, и поэтому никто не замечает, что она невменяема. Сидели минут пять молча, только в воздухе летали тени ее безумных речей. И кроме нее в конторе уже никто не курит, бессмысленно отметил он.

– И все это страх, – закончила она совсем тихо. – Если бы не страх, мы уже давно сожрали бы друг друга. Почитай Ветхий Завет, давно читал? История кровавого уничтожения одних людей другими, и только страх держал их в узде. Тогда это называлось страхом Божьим, но с тех пор, как Бога высмеяли и отменили, мы работаем за Него. Страх. Ты не хуже меня знаешь, что наша группа занята только в тех проектах, в которых проливается кровь. Группа крови. Кстати, хорошая игра слов, можно использовать…

– Не понял…

Он действительно сначала не понял.

– Чего ты не понял?! Мы создаем поддельные трагедии с жертвами, большей частью детскими, с уничтожающими друг друга родственниками, с пытками и тому подобным, – продолжала с середины фразы Нинка. – Я должна тебе напоминать, объяснять? Я – тебе?! А не ты сам участвовал в разработке и планировании таких проектов на ближайшие пять лет? Наиболее эффективным из проектов, легко внедряющихся в сознание образованных служащих, все сочли твой собственный, вполне логично реализацию поручили тебе же. А ты устраиваешь рыдания, как…

Не подобрав сравнения, Нинка замолчала и принялась давить старый окурок.

– А ты готова к тому, что завтра сама попадешь в такую ситуацию? – Он задал этот по любым меркам непозволительный вопрос, понимая, что не только как начальник, но и просто как старый товарищ Нинка имеет все основания, вместо того чтобы ответить, просто выставить его из кабинета…

Но она ответила.

– Готова, Игорь. Готова в любую минуту. – Она произносила слова без интонации и так тихо, что он почти не слышал, скорее догадывался. – А почувствовала бы, что не готова… Заявление на стол, и привет. Без объяснений. От пенсии, спасибо начальству, мы не зависим…

Она снова закурила, долго выдувала дым первой затяжки и закончила:

– Ты знал, куда идешь, когда переступил порог конторы. Контора не занимается мелочами, она выбирает главное…

В сущности, убийство и самоубийство – одно и то же. Церковь на этом стоит, и обсуждать тут нечего. Так ведь все стоит на том, на чем стоит вера, нового ни в одном тексте нет.

…Это действительно классный проект. А если сюда добавить причастность главных персонажей к нашей же, самой загадочной и романтичной сфере, к созданию и поддержанию общественных «страхов», в частности страха предательства!..

Нинка резко перебила себя:

– Пошли кофе выпьем. Уже обед скоро кончится, а мы хотя бы булку какую-нибудь сожрали.

Подождав, пока потускнеет монитор и останется на нем только грубое «введи пароль», Нинка прямо из-за стола шагнула к двери своего кабинета – миллиардный бизнес «Росстрах» экономил на офисных площадях.

Пошли все в тот же ресторанчик, с ним здешние официанты уже здоровались по имени-отчеству. Нинка действительно взяла большой американский кофе и творожный кекс, он под неодобрительным взглядом начальницы почти демонстративно заказал только двойной скотч. Некоторое время сидели молча, потом Нинка заговорила еще тише, чем в конторе.

И тут он вдруг понял, что все про эту проклятую идею и про своих коллег, ее жрецов и жертв, он знает, а если чего-то не знает, то и знать не хочет, а хочет туда, где не было ничего, ни идеи, ни ее служителей, а были только обычные страхи – высоты, темноты, перед экзаменами и вялый, скучный страх смерти.

И он отправился туда.

Ему надоедает все, и он становится собой. Отступление историческое – как бы Фауст, как бы Мефистофель – и снова в сторону одежды. Идет к концу сочинение, идет к концу…