Помоги проекту - поделись книгой:
– Давай я потом выпрыгну из окна.
– Тебя арестует первый же патрульный. А после этого нас пропечатают в «Эдвертайзер энд газетт». – Сьюзен помолчала. – Знаешь что… Этот диван элементарно преобразуется в кровать. Уложим тебя здесь. А если СБ столкнется с тобой перед уходом на работу, мы скажем, что…
И тут звонит телефон. Сьюзен подходит, слушает, говорит «да», мрачнеет и накрывает трубку ладонью.
– Тебя.
Это моя мать, кто же еще: спрашивает, где я нахожусь, – вопрос бессмысленный, поскольку в телефонном справочнике, куда она наверняка заглянула, рядом с номером телефона указан адрес. Кроме того, она желает знать, в котором часу я вернусь.
– Я, – отвечаю, – немного устал. Переночую здесь: мне отвели диван-кровать.
В последнее время она то и дело слышала от меня вопиющую ложь, но вопиющая правда – это уже чересчур.
– Ни в коем случае. Через шесть минут я за тобой заеду. – И бросает трубку.
– Через шесть минут она заедет.
– Боже правый! – ужасается Сьюзен. – Как ты считаешь, не предложить ли ей стаканчик хереса?
В течение пяти минут и сорока пяти секунд мы хохочем, а потом слышим, как у дома тормозит автомобиль.
– Ступай, грязный потаскун, – шепчет она.
За рулем сидела моя мать в розовом халате, накинутом поверх розовой ночной рубашки. Я не проверял, но сдается мне, на ногах у нее были розовые домашние тапочки. Она до половины выкурила сигарету и, перед тем как включить передачу, щелчком бросила тлеющий окурок на подъездную дорожку Маклаудов.
За время короткой поездки мое настроение изменилось от наглого безразличия до ярости, смешанной с унижением. В машине висело английское молчание, при котором все невысказанные слова безошибочно понимаются обеими сторонами. Я лег в постель; меня душили рыдания.
Тот случай больше не упоминался. Сьюзен была достаточно наивна и, что самое удивительное, даже не пыталась этого скрывать. Мне кажется, притворство вообще противоречило ее природе. А кроме того… ладно, потом.
Но вот, к примеру, однажды она сказала (не помню, в какой связи), что, скорее всего, не легла бы со мной в постель, если бы не знала, сколь необходима мужчине «сексуальная разрядка». От разговоров того времени в памяти сохранилось лишь это незатейливое выражение.
За которым, очевидно, крылась не столько наивность, сколько невежественность. Или, если угодно, народная мудрость, или патриархальная промывка мозгов. И я призадумался. Не следовало ли отсюда, что она не желала меня так же сильно, как я вожделел ее – постоянно, хронически, испепеляюще? Что секс означал для нее нечто иное, чем для меня? Что она уступала мне исключительно по медицинским показаниям – чтобы я не взорвался, как паровой котел или автомобильный радиатор, если не получу требуемой «разрядки»? И существует ли нечто подобное в женской сексуальной психологии?
Позже я задался другим вопросом: если таковы ее представления о мужской сексуальности, то как они соотносятся с ее мужем? Неужели она никогда не задумывалась, что ему тоже необходима «разрядка»? Возможно, конечно, что она увидела, как он взрывается, и поняла, каковы будут последствия. А может, СБ пользовался услугами лондонских проституток или передней частью маскарадного слона? Как знать? Быть может, этим и объяснялись его странности.
Его странности, ее невинность. Естественно, я не стал ей объяснять, что молодые парни, лишенные женского общества, не испытывают никаких трудностей в плане «сексуальной разрядки», поскольку все без исключения, как подсказывает мой опыт, запросто обеспечивают ее сами, вручную: так было, есть и будет.
Ее невинность, моя самонадеянность, ее наивность, моя пошлость. Мне нужно было возвращаться в университет. Я подумал, что для смеха можно сделать ей прощальный подарок: большую толстую морковку. Просто шутки ради, чтобы насмешить; Сьюзен всегда смеялась в ответ на мой смех. В овощной лавке мне пришло в голову, что еще смешнее будет пастернак. Мы поехали кататься, и я, воспользовавшись остановкой, вручил ей этот корнеплод. Даже не улыбнувшись, она швырнула его через плечо, и он с глухим стуком шлепнулся на заднее сиденье. Этот миг запомнился мне на всю жизнь; краснеть я давно разучился, но сейчас покраснел бы, сохранись у меня такая способность.
Мы устроили себе небольшой отдых. Ценой каких-то измышлений (точно уже не помню) сумели урвать для себя несколько дней истины наедине. Сезон отпусков давно закончился. Мы поехали на южное побережье. Память не сохранила названия гостиницы: вероятно, мы сняли квартиру. Все наши слова и мысли друг о друге, все открытия нынче забылись. Помню широкую пустую скамью где-то на пляже. Видимо, в Кэмбер-Сэндс. Мы фотографировали друг друга моей камерой. Я позирую, делая стойку на песке. Сьюзен в пальто, ветер треплет ее волосы, открывая лицо, а руки в больших черных перчатках из искусственного меха придерживают воротник. За спиной у нее ряд пляжных домиков и одноэтажное кафе с наглухо закрытыми ставнями. Человеческого присутствия не ощущается. При желании можно рассмотреть эти снимки, чтобы поточнее определить сезон и, конечно, погоду. Для меня с расстояния стольких лет ни то, ни другое не играет роли.
Еще одна деталь: я при галстуке. Чтобы сделать стойку на руках, снял пиджак. Галстук падает прямо на мое перевернутое лицо, заслоняя нос и разрезая меня пополам. На правую сторону и левую.
В то время почта на мое имя приходила крайне редко. Открытки от друзей, какие-то уведомления из университета, выписки по банковскому счету.
– Штемпель местный, – сказала мать, протягивая мне конверт.
Адрес был отпечатан на машинке, а после моей фамилии стояло лестное «эсквайр».
– Спасибо, мам.
– Смотреть будешь?
– Обязательно, мам.
Недовольно сопя, она вышла.
Письмо было от секретаря правления теннисного клуба. В нем сообщалось, что мое временное членство прекращено с момента отправки данного уведомления. И далее: «ввиду сложившихся обстоятельств» уплаченные мною членские взносы возврату не подлежат. Сущность «обстоятельств» не уточнялась.
Мы со Сьюзен договорились встретиться в клубе, чтобы сыграть с кем-нибудь микст. После обеда, взяв ракетку и спортивную сумку, я собрался уходить.
– Что хорошего пишут? – задержала меня мать.
Я помахал зачехленной ракеткой:
– Это из теннисного клуба. Предлагают мне постоянное членство.
– Как приятно, Пол. Твоя игра, надо думать, всем пришлась по нраву.
– Да, похоже на то.
Подъезжаю к дому Сьюзен.
– И мне пришло, – говорит она.
Ей направили примерно такое же письмо, только в более резких тонах. Вместо прекращения членства «ввиду сложившихся обстоятельств» говорилось «ввиду известных Вам вопиющих обстоятельств». В таких выражениях впору обращаться к Иезавель,[7] к распутнице.
– Сколько лет ты состоишь в клубе?
– Лет тридцать. Плюс-минус.
– Прости. Это все из-за меня.
Она мотает головой.
– Будем подавать протест?
Нет.
– Хочешь, я сожгу этот клуб?
Нет.
– Нас выследили?
– Хватит вопросов, Пол. Мне надо подумать.
Сажусь рядом с ней на обитый ситцем диван. Не хочу признаваться, во всяком случае до поры до времени, но в глубине души чувствую, как это известие приятно щекочет мне нервы. Я… мы… в центре скандала! В который раз любовь становится жертвой ограниченных, мелких чинуш! Наше исключение, возможно, и не стало Препятствием, которое разжигает Страсть и закаляет Любовь, но моральное и общественное осуждение, сквозящее во фразе «ввиду сложившихся обстоятельств», заверяет подлинность наших отношений. А кто бы отказался получить документальное заверение своей любви?
– Можно подумать, нас застукали в высокой траве за изгородью.
– Да помолчи же, Пол.
Сижу тихо, а в мыслях – ураган. Пытаюсь вспомнить, за что исключали мальчишек из нашей школы. Один насыпал сахара в бензобак директорской машины. От второго забеременела подружка. Третий, напившись после матча в крикет, помочился в купе поезда и дернул за шнур вызова проводника. В то время каждый из этих проступков считался весьма серьезным. Но мое собственное прегрешение волновало мне кровь, наполняло ликованием и, самое главное, давало ощущение зрелости.
– Ага, явился, голубчик! – Такими словами через пару дней встретила меня Джоан; я нагрянул к ней без предупреждения. – Обожди тут, я пустолаек своих запру.
Дверь захлопнулась у меня перед носом. Стоя перед видавшим виды скребком для обуви, я думал о том, что после исключения из теннисного клуба между мной и Сьюзен пролегла трещина. Мое торжество оказалось слишком явным, и это ее отвратило. Она сказала, что все еще «раздумывает». Мне было невдомек, о чем тут можно раздумывать. По словам Сьюзен, я не понимал возникших сложностей. Мне было велено не показываться до выходных; и я досадовал, словно ожидая суда за преступление, которого не совершал.
– Садись, – скомандовала Джоан, когда мы вошли в прокуренную, пропахшую джином берлогу, номинально считавшуюся гостиной. – Налить тебе для храбрости?
– Да, пожалуйста.
Джин я не пил – не переносил его запаха и наутро чувствовал себя хуже, чем после вина или пива. Но сейчас не хотел выглядеть ханжой.
– Вот и молодец. – Она передала мне полный стакан со следами губной помады на ободке.
– Это много, – сказал я.
– Мы же не в пабе, чтоб мензуркой отмерять, – бросила она.
Я пригубил густую, маслянистую, тепловатую жидкость, запахом нисколько не напоминавшую ягоды можжевельника. Джоан закурила и выпустила дым в мою сторону, будто подтолкнув.
– Итак?
– Итак. Если коротко. Вы, наверное, слышали, что произошло в теннисном клубе.
– Деревня звонит во все колокола. Барабаны отбивают дробь.
– Я думал, вы…
– Послушай, юноша. Во-первых, никаких подробностей я знать не желаю. Во-вторых, чем могу быть полезна?
– Спасибо вам. – Ее слова меня тронули, но вместе с тем и озадачили. Как можно быть полезной, не зная подробностей? И что считать подробностями? Я задумался.
– Ну же. О чем ты хотел попросить?
В том-то и дело. Я и сам не знал, о чем ее просить при встрече.
Почему-то мне казалось, что стоит только увидеть Джоан, как просьба слетит с языка сама собой. Или станет понятна без слов. Но ни того ни другого не произошло. Запинаясь, я пустился в объяснения. Джоан кивала, позволяя мне прихлебывать джин и не торопиться. А потом сказала:
– Задай мне первый вопрос, который придет тебе в голову.
Я без колебаний выпалил:
– Как по-вашему, Сьюзен уйдет от мистера Маклауда?
– Ну и ну, – спокойно сказала она. – Ишь куда замахнулся. Наглость удивительная. А еще говорят, нельзя торопить события.
Приняв ее слова за комплимент, я идиотически ухмыльнулся.
– А ее ты спросил?
– Нет, что вы.
– Но прежде всего, откуда ты возьмешь деньги?
– Деньги меня не интересуют, – отрезал я.
– Потому что тебе никогда не приходилось зарабатывать.
Действительно, только не в том смысле, что я был богат. Среднюю школу я закончил на общих основаниях и получил муниципальную стипендию для обучения в университете. На каникулах жил дома. Но деньги меня и вправду не интересовали: более того, в моей картине мира заботы о деньгах означали намеренный уход от самых важных жизненных ценностей.
– Если хочешь повзрослеть, – сказала Джоан, – научись думать по-взрослому. И прежде всего – о деньгах.
Я вспомнил, что мне рассказывали о юности Джоан: «содержанка» или что-то в этом духе – денежные подачки, съемная квартира, дареная одежда, оплаченные поездки.
И это она называла взрослением?
– Мне кажется, у Сьюзен есть кое-какие средства.
– А ты у нее спрашивал?
– Нет, что вы.
– А не помешало бы.
– У меня есть резервный фонд на случай побега, – задиристо выпалил я, умолчав о его происхождении.
– И сколько же монеток звенит у тебя в копилке?
Как ни странно, я никогда не обижался на слова Джоан.
Она только с виду резкая, думалось мне, а по сути добрая и всегда на моей стороне. Впрочем, влюбленным всегда кажется, что окружающие на их стороне.
– Пятьсот фунтов, – гордо отчеканил я.
– Ну что ж, устроить побег на эти деньги можно. Недельку-другую перекантуетесь у меня в Ле-Туке-Пари-Плаж, если пообещаете не соваться в казино. А после – бегом в Англию.
Поделиться книгой: