Помоги проекту - поделись книгой:
Нет, мне нужно было постоянно видеть перед собой ее лицо, глаза, губы, улыбку, драгоценные ушки с изящными завитками и слышать милый шепот. Итак: я ложусь на спину, она – сверху, ее ступни скользнули между моими, она прижимает кончик своего носа к кончику моего и говорит: «Теперь мы сходимся во взглядах».
Сформулирую то же самое иначе. Мне было девятнадцать, и я знал, что любовь не продается, не стареет и не меркнет.
И вдруг на меня накатывает… что?.. страх? собственнический инстинкт? эгоизм? Предвидя у нее бо́льшую осведомленность, я говорю:
– Понимаешь, я никогда еще не любил и не разбираюсь в любви. Вот что меня тревожит: если ты будешь меня любить, тебя не хватит на других, которые тебе дороги.
Имен я не называю. Но речь идет о ее дочерях и даже, возможно, о муже.
– Это не так. – Она отвечает сразу, как будто сама задавалась этим вопросом и уже нашла решение. – Любовь растяжима. Она не скудеет. Она только приумножается. И не убывает. Волноваться не о чем.
И я успокоился.
– Должна тебе кое-что объяснить, – начинает она. – Мой свекор, очень милый человек, врач по профессии, коллекционировал мебель. И приобрел некоторые из этих предметов обстановки. – Неопределенным жестом Сьюзен обводит массивный дубовый сундук и высокие часы, которые при мне ни разу не отбивали время. – Желая видеть сына художником, он дал СБ среднее имя «Рубенс». Выбор оказался не слишком удачным: из-за этого в школе его держали за еврея. Он делал обычные детские рисунки, в которых многие усматривали признаки таланта. Но дальше признаков дело не пошло – СБ не оправдал отцовских надежд. Джек – так звали моего свекра – меня любил. Всегда мне подмигивал.
– Его можно понять.
Интересно, что за этим последует. Неужели какой-нибудь любовный треугольник между поколениями?
– Через пару лет у Джека обнаружили онкологию. Я привыкла считать, что в трудную минуту смогу обратиться к нему за помощью, а теперь его от нас забирали. Я ходила его навещать, сидела у больничной койки, но так переживала, что Джек всякий раз сам начинал меня утешать. Как-то раз я спросила, что он думает об этом положении дел, и он ответил: «Конечно, я бы предпочел, чтобы все сложилось иначе, но мне грех жаловаться». Он радовался моим посещениям – возможно, по причине моей молодости и неискушенности. Я была с ним до самого конца. В тот день – в последний день – его лечащий врач и добрый друг, войдя в палату, тихо произнес: «Пора дать тебе покой, Джек». – «Ты прав», – был ответ. Понимаешь, Джека давно мучили страшные боли. Он повернулся ко мне и сказал: «Жаль, дорогая, что наше с тобой знакомство оказалось таким кратким. Рядом с тобой мне было чудо как хорошо. Гордон, ясное дело, несносен, как ядовитый плющ, но я могу умереть спокойно, потому что вверяю его в твои надежные, заботливые руки». Я поцеловала его и вышла из палаты.
– Не хочешь ли ты сказать, что врач его убил?
– Он ввел ему большую дозу морфия и погрузил в сон.
– После чего Джек уже не проснулся?
– Да, это так. В прежние времена медики порой прибегали к таким методам, особенно в своей среде. Или в отношении старых знакомых, при условии полного доверия. Облегчение страданий – благородная миссия. В случае такого тяжелейшего заболевания.
– Ну, не знаю. Я бы вряд ли согласился, чтобы меня умертвили.
– Не зарекайся, Пол. Но речь о другом.
– Прости.
– Ключевые слова этой истории – «надежные, заботливые руки».
Я ненадолго впадаю в задумчивость.
– Да, понимаю. – Но сам далеко не уверен, что все понял.
– А куда вы обычно ездите отдыхать?
– Пол, такие вопросы задают дамские парикмахеры.
В ответ я склоняюсь над ней и заправляю пряди волос ей за уши, нежно поглаживая завитки ушных раковин.
– Господи, – продолжает она. – Отчего у людей такие стандартные представления? Нет, к тебе это не относится, Кейси-Пол. Я о другом: отчего все стремятся вести себя одинаково? Да, пока девочки не подросли, мы пару раз ездили отдыхать. Я так тебе скажу: лучше бы мне было под бомбежку попасть. На курорте СБ показал себя не с лучшей стороны. Какой уж тут отдых?
Я начинаю думать, что должен проявить интерес. Вероятно, на курорте произошла какая-то катастрофа.
– И что ты отвечаешь, когда парикмахер задает такие вопросы?
– Я отвечаю: «Да все туда же». И парикмахер начинает думать, что уже спрашивал, но забыл, так что на этом расспросы обычно прекращаются.
– Давай мы с тобой куда-нибудь съездим.
– Сперва тебе придется меня просветить: для чего это нужно?
– Это нужно для того, – твердо отвечаю я, – чтобы оказаться наедине с любимым человеком за сотни миль от этой проклятой Деревни, где нас угораздило жить. Чтобы постоянно быть рядом. Вместе ложиться спать и вместе просыпаться.
– Ну, если так, Кейси…
Как видите, были вещи, которые я понимал, а она – нет.
Сидим мы как-то перед концертом в буфете Ройял-Фестивал-Холла. Еще на первых порах нашего знакомства Сьюзен заметила, что при понижении уровня сахара в крови я становлюсь, по ее выражению, «каким-то занудиусом», и сейчас, дабы этого избежать, решила меня накормить. Заказала мне, кажется, нечто с жареным картофелем, а сама довольствовалась чаем с парой галет. Я люблю наши вылазки в Лондон – они позволяют нам вырваться из Деревни, чтобы побыть вдвоем, отгородиться от моих родителей, от ее мужа и всего прочего, окунуться в шум и толчею большого города и предвкушать тишину концертного зала, сквозь которую вот-вот поплывет музыка.
Я как раз собираюсь заговорить об этом вслух, когда к нам за столик подсаживается какая-то женщина, даже не соизволив хотя бы для виду спросить разрешения. Она немолода, пришла одна и больше ничем не примечательна, хотя в воспоминаниях предстает копией моей матери или, во всяком случае, ханжой, которая, безусловно, осудит наши отношения. И через пару минут я, вполне отдавая себе отчет в собственных действиях, устремляю взгляд на Сьюзен и в полный голос, членораздельно произношу:
– Выходи за меня замуж.
Сьюзен краснеет, накрывает уши ладонями и закусывает губу. Незнакомка резко опускает чашку, с грохотом отодвигает стул и топает к другому столику.
– Ох, Кейси-Пол, – говорит Сьюзен, – до чего же ты вредный.
Я ужинал у Маклаудов. В тот день из университета приехала Клара. Маклауд сидел во главе стола с баллоном какого-то пойла и кружкой зеленого лука, и то и другое размером с цветочную вазу.
– Ты, вероятно, заметила, – обращается он к дочери, – что этот молодой человек вошел в круг наших домочадцев. Значит, так тому и быть.
Непонятно, чего больше было в его тоне – педантичного радушия или умело замаскированного презрения. Покосившись на Клару, я не нашел у нее подсказки.
– Впрочем, тут еще вилами на воде писано, – продолжал Маклауд, явно опровергая свою предыдущую реплику, а потом набил полный рот зеленого лука и вскоре осторожно рыгнул. – Этот молодой человек любезно, хотя и запоздало поинтересовался вопросом музыкального образования твоей матери. Точнее, я бы сказал, вопросом отсутствия оного. – Затем он повернулся ко мне. – Клара получила свое имя в честь Клары Шуман,[5] что, вероятно, было чересчур амбициозно с нашей стороны. Увы, она не проявляет особых способностей к игре на фортепиано, правда?
Я не понял, кому адресован вопрос: матери или дочке. Что до меня, имя Клары Шуман мне ничего не говорило, отчего мои позиции еще больше пошатнулись.
– Надумай твоя матушка заняться музыкой раньше, она, быть может, передала бы тебе свой – ныне поздноцветущий – энтузиазм.
Мне еще не приходилось бывать в доме, где мужское присутствие было бы столь подавляющим и в то же время столь двусмысленным. Не исключено, что такое бывает в семьях, где есть только один мужчина, который, не встречая отпора, может распоясаться. Но Гордон Маклауд, вероятно, был таким от природы.
В любом случае моя неспособность уловить его тон стала в тот вечер лишь побочной проблемой. А основная заключалась в том, что в свои девятнадцать лет я еще не знал, как вести застольную беседу с мужем моей возлюбленной.
Между тем и ужин, и разговор шли своим чередом. Сьюзен сидела с полуотсутствующим видом; Клара помалкивала. Я задал несколько вежливых вопросов и ответил на целый ряд куда более прямых. По моему признанию заправилам теннисного клуба, политикой я совершенно не интересовался, однако за новостями следил. Описываемые события произошли через несколько лет после расстрела в Шарпевиле, который, по-моему, я вскользь упомянул с ноткой ханжества. Да, я считал, что стрелять в людей недопустимо.
– Ты хотя бы знаешь, где находится Шарпевиль?
Глава семейства определенно узрел во мне пустомелю-либерала.
– В Южной Африке, – ответил я и, заподозрив подвох, сразу поправился: – Или в Родезии. – Тут я призадумался. – Нет, в Южной Африке.
– Отлично. И каково же твое просвещенное мнение по поводу тамошней политической обстановки?
Я только промямлил, что не одобряю расстрелы.
– А что ты посоветуешь делать отрядам полиции всего мира, когда перед ними окажется толпа взбунтовавшихся коммунистов?
Я терпеть не мог эту манеру взрослых задавать вопросы таким тоном, будто все твои ответы – бесспорно, неточные или дурацкие – известны им наперед. Поэтому я перевел разговор в шутливое русло, подчеркнув, что не всякий мертвый бунтарь – коммунист.
– Ты сам-то хоть раз бывал в Южной Африке? – загрохотал Маклауд.
Тут вмешалась Сьюзен:
– Никто из нас не бывал в Южной Африке.
– Верно, только сдается мне, о тамошней политической обстановке я знаю больше, чем вы оба, вместе взятые. – (На фоне заговора невежд Клара, по всей видимости, оказалась вне подозрений.) – Если громаду его знаний поместить на громаду твоих – Пелион, так сказать, взгромоздить на Оссу,[6] – все равно получится шишка на ровном месте.
Затяжную паузу нарушила Сьюзен, спросив, не предложить ли кому-нибудь десерт.
– А у вас есть на десерт шишка, миссис Маклауд?
Да, теперь я вижу, что мог вести себя как бессовестный пошляк. Ладно, мне было всего девятнадцать. Я не имел ни малейшего понятия, что за субъекты или объекты Пелион и Осса; более того, меня сразила идея объединения наших познаний. По большому счету именно так поступают влюбленные: они дополняют сведения друг друга о мире. Кстати, в библейском смысле «познать кого-либо» означает вступить с ним в интимную связь. Так что я уже взгромоздил свои знания куда следовало.
Пускай это не стоило даже шишки на ровном месте. Хотя шишку можно подобрать довольно высокую.
Сьюзен мне рассказывала, что ее отец проповедовал учение «Христианская наука» и имел массу обожательниц среди своих прихожанок. Она рассказывала, как ее брат – тот, который пропал без вести, – за пару недель до своего последнего вылета пошел к проститутке – «разузнать, что к чему». Рассказывала, что ей не дано плавать, потому как у нее тяжелая кость. Такие сведения слетали у нее с языка в произвольной последовательности, без каких бы то ни было расспросов с моей стороны, разве что в ответ на мое невысказанное желание знать о ней все. Она сыпала такими подробностями, будто ожидая, что я придам смысл и порядок ее жизни и чувствам.
– На поверку все не так, как кажется, Пол. Это, пожалуй, единственный урок, который я способна тебе преподать.
Я жду продолжения беседы о фальши респектабельности, о фальши брака, о фальши провинциальных нравов или… но у нее на уме совсем другое.
– Уинстон Черчилль – я тебе рассказывала, что видела его вживую?
– Неужели ты вхожа на Даунинг-стрит?
– Нет, глупыш. Я видела его на задворках Эйлсбери. Что я там делала? Не важно. Он расположился в открытом автомобиле, на заднем сиденье. Загримированный. Красные губы, ярко-розовая физиономия. Вид более чем странный.
– Ты уверена, что это был Черчилль? Я даже не подозревал, что он… из этих…
– Бог с тобой, Пол. Ему предстояла поездка через центральные районы, он только что выиграл войну… а может, выборы… вот его и загримировали перед съемкой. Для «Пате-журнала» и кинохроники.
– Жуть какая.
– Да уж. Этот размалеванный живой манекен видела не я одна, но в основном люди смотрели новости, а там он выглядел как надо.
Я задумываюсь. Эпизод представляется мне комичным, но не жизненным. В общем, мысли мои – совсем о другом.
– Но ты-то сама на поверку такая, как с виду? В точности такая?
Она целует меня.
– Надеюсь, пернатый мой дружок. Так лучше для нас обоих.
Мне доводилось тайно рыскать по дому Маклаудов: то как антропологу, то как социологу, но всегда – как влюбленному. На первых порах я, естественно, сравнивал их дом с родительским, и сравнение было не в нашу пользу. В доме Маклаудов чувствовались стиль, непринужденность и полное отсутствие мещанского самодовольства. У моих родителей кухня была оснащена не в пример лучше и современнее, но я не ставил этого им в заслугу, равно как и содержавшийся в безупречной чистоте автомобиль, ухоженные канавки, свежепобеленные потолки, сверкающие водопроводные краны и гигиеничные пластмассовые стульчаки вместо теплых деревянных. В нашем доме телевизор пользовался уважением и занимал центральное место; Маклауды привычно говорили «ящик» и загораживали его каминным экраном. Они не помышляли о ковровых покрытиях и встроенной кухне, а тем более о гарнитуре-тройке или наборе для ванной комнаты в гармонирующих тонах. В гараже валялись инструменты, ненужный спортивный инвентарь, садово-огородные принадлежности, старые газонокосилки (одна в рабочем состоянии) и лишняя мебель – для «остина» места не оставалось. На первый взгляд все это могло показаться современным и оригинальным. Вначале я был просто заворожен, но постепенно разочаровался. Моя душа не знала покоя ни в родительском доме, ни в такой вот обстановке.
Более того, я чувствовал, что и Сьюзен там лишняя. Это ощущение возникло у меня спонтанно, а осознание его пришло намного позже. В наши дни, когда более половины детей в стране рождаются вне брака («брак»: я только сейчас заметил двойной смысл), пары объединяет не столько супружество, сколько недвижимость. Дом или квартира становится не менее (а порой и более) коварной ловушкой, чем свидетельство о браке. Недвижимость диктует образ жизни и ненавязчиво предлагает его поддерживать. Недвижимость требует постоянной заботы и внимания; это как бы материальная демонстрация брака, существующего на данной площади.
Зато Сьюзен, как я отчетливо видел, не была объектом заботы и внимания. И речь сейчас не о сексе. Вернее, не только о нем.
Тут требуются некоторые объяснения. На всем протяжении нашего романа мне просто не приходило в голову, что мы «обманываем» Гордона Маклауда, мистера СБ. Мне не приходило в голову припечатать его занятным словцом из старинной жизни: «рогоносец». Я, понятное дело, вовсе не жаждал, чтобы он о нас
Сьюзен, сочтя, вероятно, что я недооцениваю ее подругу Джоан, когда-то с мягким укором сказала, что история любви у каждого своя. Охотно приняв это на веру, я порадовался такому подарку судьбы, который выпадает всем и каждому, но при этом укрепился в мысли, что ни одной живой душе не досталось подарка, равноценного моему. При этом я вовсе не стремился вызнать, была ли у Сьюзен в прошлом своя история любви с Джеральдом или с Гордоном, а в настоящее время – со мной. Вместила ли ее жизнь одну, две или три подобные истории.
Сижу я как-то вечером у Маклаудов. Время позднее. Маклауд, приговоривший свои баллоны и галлоны, уже лег спать и храпит, как трактор. Мы со Сьюзен сидим на диване и наслаждаемся записью концерта, который недавно слушали в Ройял-Фестивал-Холле. Взглядом я выдаю все свои намерения и желания.
– Нет, Кейси. Только поцелуй едва-едва.
Такой поцелуй – это едва-едва заметное касание губами, она даже не разрумянилась. Зато мы держимся за руки.
– Не хочется уходить, – жалея себя, говорю я. – Ненавижу свой дом.
– Тогда зачем называть его своим?
– Не важно. Я хочу остаться здесь.
– У нас в саду можно мигом соорудить палатку. В гараже наверняка завалялся ненужный брезент.
– Ты же понимаешь, о чем речь.
– Я прекрасно понимаю, о чем речь.
Поделиться книгой: