Зубы дракона

– Да, конечно, это чрезвычайно волнующе, – сказал Коп; его лицо и манеры излучали энтузиазм. – Там никто не бывал с тех пор, как Фердинанд Гайден[18] открыл эти места в пятьдесят пятом и заметил огромное множество окаменелостей.

– А что случилось с Гайденом? – спросил Джонсон.

– О, его прогнали черноногие[19], – сказал Коп. – Они заставили его уносить ноги.

И Коп засмеялся.

На запад с Копом

Джонсон проснулся в полной темноте, слыша грохот поезда. Он нащупал карманные часы – было десять. На мгновение он в замешательстве подумал, что сейчас десять вечера. Потом темноту пронзил луч ослепительного света, и еще один. Мерцающие лучи осветили купе: поезд громыхал через длинные снегозащитные галереи, пересекая Скалистые горы. Джонсон увидел снежные поля в конце июня, и их блеск был таким ослепительным, что стало больно глазам.

Десять часов! Он натянул одежду, поспешно вышел из купе и нашел Копа – тот глядел в окно, нетерпеливо барабаня перепачканными пальцами по подоконнику.

– Простите, что проспал, профессор. Если бы кто-нибудь меня разбудил, я…

– А что такого? – спросил Коп. – Какая разница, спали вы или нет?

– Ну, я имел в виду, что я… Уже так поздно…

– Мы же в двух часах от Солт-Лейк-сити, – сказал Коп. – И вы спали, потому что устали – великолепная причина для сна. – Коп улыбнулся. – Или вы решили, что я тоже вас брошу?

Смущенный Джонсон ничего не ответил. Коп продолжал улыбаться, а спустя мгновение нагнулся над альбомом, который лежал у него на коленях, взял перо и начал рисовать пальцами, испачканными в чернилах.

– Полагаю, миссис Коп позаботилась о кофейнике, – не поднимая глаз, сказал он.

Тем вечером Джонсон записал в дневнике: «Коп по утрам рисует, очень быстро и талантливо. От других я многое про него узнал. Он был ребенком-вундеркиндом, написавшим свою первую научную работу в возрасте шести лет, а теперь (кажется, сейчас ему 36) опубликовал уже около тысячи работ. Ходят слухи, что до женитьбы у него был роман, но неудачный, и тогда, может быть, от отчаяния он уехал в Европу, где познакомился со многими великими учеными-естествоиспытателями нашего времени. Впервые он повстречался с Маршем в Берлине и обменивался с ним письмами, делился рукописями и фотографиями. Он также считается экспертом по змеям, рептилиям и вообще земноводным и по рыбам. Штернберг и студенты (кроме Мортона) очень преданы ему. Коп – квакер и миролюбив до мозга костей. Он носит вставные деревянные зубы, удивительно похожие на настоящие; я бы сам ничего не заметил. В этом, как и почти во всем другом, он полная противоположность Маршу. Марш берет усидчивостью, Коп – блестящим умом; Марш скрытен, а Коп открыт. Во всех отношениях профессор Коп выказывает куда больше человечности, чем его коллега. Профессор Марш – безрассудный, одержимый фанатик, который делает несчастной собственную жизнь и жизни тех, кем он командует. Коп же демонстрирует уравновешенность, сдержанность и вполне симпатичен».

Пройдет немного времени, и Джонсон взглянет на Копа с другой стороны.

Поезд спустился со Скалистых гор к великому городу Солт-Лейк-сити на территории Юта.

Основанный тридцать лет тому назад, Солт-Лейк-сити был деревней с деревянными и кирпичными домами, построенными аккуратными ровными рядами, пересекающимися под прямыми углами. Над всеми домами возвышался белый фасад мормонского[20] молельного дома, здания, как написал Джонсон, «такого поразительного уродства, что немногие сооружения во всей Америке могут надеяться его превзойти».

То было общепринятое мнение. Примерно в то же время журналист Чарльз Нордхофф назвал молельню «превосходно построенным и очень уродливым зданием» и сделал вывод, что «ни одному ищущему развлечений путешественнику не следует задерживаться в Солт-Лейк дольше чем на день».

Хотя Вашингтон объявил это место территорией Юта и, таким образом, частью Соединенных Штатов, Солт-Лейк был признанной мормонской теократией[21], о чем ясно говорили масштаб и важность его религиозных сооружений.

Группа Копа посетила храм, Десятинный дом и Львиный дом, где Бригам Юнг держал своих многочисленных жен. Потом Коп имел аудиенцию у президента Юнга, взяв с собой жену, чтобы познакомиться с престарелым патриархом.

Джонсон спросил, каков это Юнг.

– Любезный человек, ласковый и сметливый. Сорок лет мормонов травили и преследовали в каждом штате нашего государства; теперь они создали собственный штат и в ответ преследуют немормонов. – Коп покачал головой. – Следовало бы ожидать, что люди, пережившие несправедливость, не должны желать несправедливости другим, однако они причиняют ее со всем рвением. Жертвы превратились в пугающе добродетельных мучителей. Такова природа фанатизма – привлекать и провоцировать крайности в поведении. Вот почему все фанатики одинаковы, независимо от того, какие именно формы принимает их фанатизм.

– Вы говорите, что мормоны – фанатики? – спросил Мортон, сын священника.

– Я говорю, что их религия, создавшая штат, не препятствует несправедливости, а скорее узаконивает ее. Мормоны чувствуют, что они выше остальных, тех, у кого другая вера. Они чувствуют, что только им ведом правильный путь.

– Не понимаю, как вы можете утверждать… – начал было Мортон, но вмешались остальные.

Мортон и Коп всегда были непримиримыми оппонентами в религиозных делах, и спустя некоторое время их споры сделались утомительными.

– Зачем вы навестили Бригама Юнга? – спросил Штернберг.

Коп пожал плечами:

– Пока неизвестно, чтобы в Юте были скопления ископаемых, но ходят слухи о костях в восточных регионах рядом с границей Колорадо. Не вижу, почему бы не подружиться с ним на будущее. – И добавил: – Марш встречался с ним в прошлом году.

На следующий день миссис Коп села на поезд «Юнион Пасифик», который шел обратно на восток, в то время как мужчины двинулись на север по узкоколейке до Франклина, Айдахо – «города мелких солоноватых водоемов, – как писал Джонсон, – которому нечего предложить, кроме этой железной дороги и дилижансов, дающих возможность покинуть его как можно быстрее».

Но во Франклине, когда Коп покупал билеты на дилижанс, к нему внезапно обратился шериф, крупный мужчина с маленькими глазками.

– Вы арестованы, – сказал он Копу, беря его за руку, – по обвинению в убийстве.

– И кого же я, по-вашему, убил? – удивленно спросил Коп.

– Вашего отца, – ответил шериф. – Там, на Востоке.

– Это просто нелепость! Мой отец умер в прошлом году от сердечного приступа.

Хотя Коп был квакером, он славился своим вспыльчивым нравом, и Джонсон видел, что он всеми силами старается остаться вежливым.

– Я любил отца всем сердцем… Он был добрым и мудрым и поддерживал мои беспорядочные научные метания, – с глубокой яростью сказал Коп.

Такое неожиданное проявление красноречия ошеломило всех. Группа последовала за Копом и шерифом в тюрьму, держась на почтительном расстоянии.

Оказалось, федеральный ордер на арест был выдан на территории Айдахо. Выяснилось также, что федеральный маршал находится в другом округе и не вернется во Франклин до сентября.

Шериф сказал, что Копу придется до той поры «поторчать» в тюрьме.

Коп протестовал, говоря, что он – профессор Эдвард Дринкер Коп, палеонтолог Соединенных Штатов. Шериф показал ему телеграмму, где заявлялось, что «проф. Э. Д. Коп, палеонтолог» – человек, разыскиваемый за убийство.

– Я знаю, кто за этим стоит, – с багровеющим лицом сердито сказал Коп.

– Пожалуйста, профессор… – начал Штернберг.

– Я в порядке, – натянуто ответил Коп и повернулся к шерифу: – Я предлагаю оплатить телеграфные расходы, чтобы удостовериться – выдвинутые против меня обвинения не соответствуют действительности.

Шериф сплюнул табак:

– Вполне справедливо. Сделайте так, чтобы ваш отец ответил мне по телеграфу, и я извинюсь.

– Я не могу этого сделать, – сказал Коп.

– Почему же?

– Я уже сказал вам – мой отец умер.

– Вы принимаете меня за дурака, – заявил шериф и схватил Копа за воротник, чтобы втащить в камеру.

Наградой ему было несколько молниеносных ударов, которыми Коп свалил его на землю. Коп принялся пинать шерифа, пока несчастный катался в пыли, а Штернберг и Исаак кричали:

– Пожалуйста, профессор!

И:

– Довольно, профессор!

И:

– Опомнитесь, профессор!

Наконец Исаак ухитрился оттащить Копа; Штернберг помог шерифу встать и отряхнул с него пыль.

– Простите, но у профессора ужасный характер.

– Характер? Да он опасный человек!

– Что ж, видите ли, он знает, что эту телеграмму послал вам профессор Марш, присовокупив к ней взятку за арест Копа, и ваше несправедливое поведение его разозлило.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – без убежденности пробормотал шериф.

– Дело в том, – сказал Штернберг, – что в большинстве мест, куда отправляется профессор, он сталкивается с проблемами, которые создает ему Марш. Их соперничество длится уже годами, они оба с готовностью могут это признать.

– Я хочу, чтобы все вы убрались из города! – закричал шериф. – Слышите меня, вон из города!

– С удовольствием, – ответил Штернберг.

Они выехали со следующим же дилижансом.

От Франклина им предстояло шестисотмильное путешествие на дилижансе «Конкорд» к форту Бентон, территория Монтана. Джонсон, который до сих пор не испытывал ничего утомительней езды в железнодорожном вагоне, предвкушал романтику поездки в дилижансе. Штернберг и другие лучше знали, чего ожидать.

Путешествие оказалось ужасным: десять миль в час, день и ночь, остановки только для того, чтобы перекусить – каждая трапеза по оскорбительно дорогой цене в целый доллар и отвратительная. И всякий раз, когда дилижанс останавливался, все говорили о проблемах с индейцами, о перспективе быть оскальпированными, так что, если Джонсон и желал отведать заплесневелого бекона из остатков армейских запасов, прогорклого масла и хлеба недельной давности, подававшихся по время остановок, он терял аппетит.

Пейзаж оставался однообразно-тоскливым, пыль – едкой; на всех крутых подъемах приходилось идти пешком, днем или ночью. Спать в громыхающем подпрыгивающем экипаже было невозможно, и запас химикалий Джонсона протек, так что однажды «на нас полился ласковый дождик из соляной кислоты, капли которой вытравили дымящийся узор на шляпах джентльменов и исторгли замысловатые проклятия из всех, кого это коснулось. Дилижанс остановили, и кучер выдал еще не израсходованные нами проклятия. Виновницу-бутыль заткнули, и мы продолжили путь».

Кроме группы Копа единственным пассажиром дилижанса была миссис Петерсон, молодая женщина, жена армейского капитана, квартировавшего в Хелене, Монтана. Миссис Петерсон, казалось, не испытывала особого восторга из-за предстоящего воссоединения с мужем; честно говоря, она часто плакала. Она то и дело разворачивала письмо, читала его, вытирала слезы и снова его прятала. На последней остановке дилижанса перед Хеленой она подожгла письмо и уронила на землю, где оно превратилось в пепел.

Когда дилижанс добрался до Хелены, ее официально встретили четыре мрачных армейских капитана и увели прочь; женщина, выпрямившись, шагала между ними.

Остальные уставились ей вслед.

– Наверное, он умер, – сказал Жаба. – Вот из-за чего все это. Он мертв.

На станции дилижансов им сказали, что капитана Петерсона убили индейцы. И ходили слухи о большом поражении, которое индейцы недавно нанесли кавалерии. Некоторые говорили, что генерал Терри убит у реки Паудер; другие – что генерал Крук едва избежал смерти на берегах Йеллоустоуна и страдает от заражения крови после того, как из его бока извлекли стрелы.

В Хелене их убеждали повернуть назад, но Коп даже не рассматривал такую возможность.

– Досужие толки, – сказал он. – Пустая болтовня. Мы двинемся дальше.

И они снова залезли в дилижанс, чтобы отправиться в долгий путь до форта Бентон.

Форт Бентон находился на берегах реки Миссури, и в ранние дни территории Монтана служил убежищем для трапперов[22] – в ту пору, когда Джон Джекоб Астор[23] занимался лоббированием в Конгрессе, чтобы помешать любому закону, защищающему бизонов и потому вмешивающемуся в его доходную торговлю бизоньими шкурами. Северная Монтана являлась источником и других шкур, в том числе бобровых и волчьих. Но теперь значение торговли мехом уменьшалось, и быстро растущие города находились дальше к югу, в горнодобывающих регионах Бьютта и Хелены, где залегали золото и медь.

Форт Бентон видел и лучшие дни, и по нему это было заметно.

Когда дилижанс прибыл туда 4 июля 1876 года, его пассажиры увидели, что армейские ворота форта закрыты, и ощутили всеобщее напряжение. Солдаты были мрачными и усталыми. Американский флаг трепетал на середине флагштока.

Коп пошел повидаться с командиром, капитаном Чарльзом Рэнсомом.

– Что стряслось? – спросил Коп. – Почему ваш флаг приспущен?

– Седьмая кавалерийская, сэр.

– А что с ней? – спросил Коп.

– Всю седьмую кавалерийскую под командованием генерала Кастера перебили на прошлой неделе при Литл-Бигхорн. Погибло больше трехсот солдат. Никто не выжил.

Форт Бентон

Смерть Джорджа Армстронга Кастера осталась такой же спорной, как и его жизнь. Кудрявый Рубака всегда являлся средоточием сильных эмоций. Он был последним в выпуске своего класса в Вест-Пойнте[24] и за последние полгода там собрал девяносто семь выговоров, не считая трех приказов об отчислении. Даже будучи кадетом, он обзаводился врагами, которые преследовали его потом всю жизнь.

Но непокорный кадет оказался блестящим военным лидером, чудо-юнец Аппоматокса[25]. Красивый, лихой и безрассудный, он подолжал зарабатывать репутацию великого бойца с индейцами на Западе, но эта его репутация вызывала широкие дебаты. Страстный охотник, он повсюду брал с собой борзых, и говорили, что он лучше заботится о своих собаках, чем о своих людях. В 1867 году он приказал войскам стрелять в тех, кто дезертировал, не желая участвовать в его кампании. Пятеро были ранены, и Кастер отказал им в медицинской помощи. Один человек впоследствии умер.

Даже для армии это было чересчур. В июле 1867 года Кастера арестовали, судили военно-полевым судом и на год отстранили от командования. Но он был любимцем генералов и вернулся десять месяцев спустя по настоянию Фила Шеридана – чтобы на этот раз сразиться с индейцами у реки Уошито, на территории Оклахома. Кастер повел Седьмой кавалерийский полк против вождя Черного Котла, дав ясные указания: убить как можно больше индейцев. Сам генерал Шерман[26] сказал: «Чем больше мы сможем убить в нынешнем году, тем меньше придется убивать в следующем, потому что чем больше я вижу этих индейцев, тем больше убеждаюсь в том, что всех их надо убить или сохранить как расу нищих».

То была невероятно жестокая война. Индейцы брали в заложники белых женщин и детей и возвращали их колонистам за выкуп; всякий раз, когда солдаты нападали на индейскую деревню, белых заложников без долгих рассуждений казнили. Эти обстоятельства оправдывали лихую браваду, которая, впрочем, отличала Кастера и безо всяких на то условий.

Заставляя свой отряд совершать длинные марши без отдыха и еды, он настиг Черного Котла, убил вождя и уничтожил его поселение. Только тут Кастер осознал, что индейцы из окрестных поселений собрались для массированной контратаки, что он переоценил себя и поставил под удар все свои войска. Он ухитрился отойти, но оставил позади пятнадцать человек, решив, что они уже мертвы.

Позже вся битва стала предметом скандала. Восточная пресса критиковала Кастера за суровое обращение с племенем Черного Котла, говоря, что вождь был не враждебным индейцем, а лишь козлом отпущения за военные поражения; это почти наверняка было неправдой. Армия критиковала Кастера за поспешную атаку и за столь же поспешное оставление группы, отрезанной от остальных. Кастер не смог дать удовлетворительного объяснения своего поведения в кризисной ситуации, но обоснованно считал, что сделал только то, чего от него ожидала армия: уничтожил индейцев со своей обычной энергией и удалью.

Его личный стиль – длинные кудрявые волосы, борзые, одежда из оленьих шкур и высокомерные манеры – были знамениты, как и статьи, которые он сочинял для восточной прессы. Кастер питал своеобразную симпатию к своим врагам и часто с восхищением писал об индейцах; без сомнения, это стало источником упорных слухов, будто он завел ребенка от красивой индейской девушки после битвы при Уошито.

Споры о нем не утихали никогда. В 1874 году именно Кастер возглавил поход в священные Черные Холмы, открыл там золото и, таким образом, ускорил войну с сиу. Весной 1876 года он отправился в Вашингтон, чтобы дать показания против продажного военного министра Белкнапа, получавшего взятки за поставки с каждого военного поста в стране. Показания помогли начать процедуру смещения Белкнапа, но не заставили администрацию Гранта полюбить Кастера: тому приказали оставаться в Вашингтоне, а когда в марте он без разрешения уехал, потребовали его ареста.

А теперь Кастер погиб в сражении, которое уже называли самым шокирующим и унизительным военным поражением за всю историю Америки.

– Кто это сделал? – спросил Коп.

– Сидящий Бык, – ответил Рэнсом. – Кастер напал на лагерь Сидящего Быка, не выслав вперед разведку. У Сидящего Быка было три тысячи воинов. У Кастера – три сотни. – Капитан Рэнсом покачал головой: – Можете не сомневаться, Кастера убили бы рано или поздно; он был тщеславен и жестоко обращался со своими подчиненными. Я удивлен, что ему «случайно» не выстрелили в спину по дороге к месту битвы, как часто случается с людьми подобного сорта. Я был с ним на реке Уошито, когда он напал на поселение, а потом не мог оттуда выбраться; в тот раз его спасли удача и блеф, но удача рано или поздно заканчивается. Он почти наверняка сам виноват в том, что с ним случилось. И сиу ненавидели его, хотели его убить. Но теперь быть кровавой войне. Вся страна раскалена докрасна.