Зубы дракона

– Вообще-то нет, – сказал Джонсон, прищурившись и поднеся пластину к керосиновой лампе. – Не вижу.

– Думаю, оно где-то здесь. У вас есть лупа?

Джонсон поднес к пластине увеличительное стекло.

В окне второго этажа ясно виднелись две фигуры. Один человек душил другого, стоя позади него.

– Будь я проклят, – сказал Перкинс. – Вы сфотографировали убийство!

– Но тут немногое можно разглядеть, – ответил Джонсон.

– Увеличьте снимок, – сказал Перкинс.

– Я должен собирать вещи, – отозвался Джонсон. – Я уезжаю с кавалерией на рассвете.

– Кавалеристы пьют в салунах по всему городу и ни за что не уедут на рассвете. Увеличьте его.

У Джонсона не было увеличительного оборудования, но он сумел соорудить импровизированное приспособление и проявил снимок. Они с Перкинсом вгляделись в проявительную ванну, где медленно возникало изображение.

В окне душили Тома Техаса, спина которого выгнулась от напряжения, лицо исказилось. Его шею стискивали две руки, но тело убийцы закрывала занавеска слева, и голова его была в густой тени.

– Уже лучше, – сказал Перкинс. – Но мы все еще не видим, кто это.

Они отпечатали новую фотографию, а потом – третью, еще крупнее. Вечер шел, и работа продвигалась все медленнее. Самодельная система при большом увеличении была чувствительна к вибрации, а Перкинс так волновался, что не мог устоять неподвижно во время долгого проявления.

Вскоре после полуночи они получили четкий снимок. При большом увеличении фотография была зернистой, в крапинку. Зато проявилась одна деталь. На левом запястье душащей руки была татуировка в виде свернувшейся змеи.

– Мы должны рассказать судье Харлану, – настаивал Перкинс.

– Я должен собираться, – сказал Джонсон, – и должен немного поспать перед завтрашним отъездом.

– Но это убийство!

– Это Дедвуд, – сказал Джонсон. – Тут все время такое случается.

– Вы собираетесь просто уехать?

– Собираюсь.

– Тогда дайте пластину мне, а я пойду и расскажу все судье Харлану.

– Поступайте как знаете, – сказал Джонсон и отдал ему пластину.

Вернувшись в отель «Гранд Сентрал», он прошел мимо Черного Дика Кэрри. Дик был пьян.

– Привет, Фогги, – сказал Дик.

– Привет, Дик, – ответил Джонсон и поднялся в свою комнату.

Как он отметил в дневнике, «то был прекрасный, ироничный финальный штрих моего последнего дня в печально знаменитом Дедвуде».

Он с полчаса укладывал вещи, когда в его комнате появились Перкинс с судьей Харланом.

– Вы сделали эту фотографию? – спросил судья Харлан.

– Я, судья.

– Вы как-нибудь улучшали снимок, ретушируя его карандашом или еще как-нибудь?

– Нет, судья.

– Прекрасно, – заявил судья Харлан. – Мы поймали его с поличным.

– Я рад за вас, – ответил Джонсон.

– Дознание начнется утром, – сообщил судья Харлан. – Будьте там в десять часов, Фогги.

Джонсон сказал, что он покидает город с кавалерией генерала Крука.

– Боюсь, вы не сможете этого сделать, – ответил судья Харлан. – Вообще-то нынче ночью вы подвергаетесь некоторому риску, оставаясь здесь. Придется взять вас под охрану.

– О чем вы говорите? – спросил Джонсон.

– Я говорю о тюрьме, – сказал судья Харлан.

На следующий день в Дедвуде

Тюрьма находилась в заброшенной шахте забоя на краю города и была снабжена железными решетками и крепким замком. Проведя ночь на ледяном холоде, Джонсон смог сквозь прутья наблюдать, как кавалерия под командованием генерала Крука едет на юг, покидая Дедвуд.

Он им кричал – кричал, пока не охрип, – но никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Никто не пришел, чтобы выпустить его из тюрьмы, почти до полудня, когда появился судья Харлан, постанывая и тряся головой.

– Что случилось? – спросил Джонсон.

– Слегка перебрал с выпивкой прошлой ночью, – ответил судья. Он широко распахнул дверь. – Можете уходить.

– А как же дознание?

– Дознание отменено.

– Что?!

Судья Харлан кивнул:

– Черный Дик Кэрри улизнул из города. Похоже, ему шепнули о том, что надвигается, и он выбрал главное достоинство храбрости, как сказал бы Шекспир[60]. В отсутствие Дика в дознании нет смысла. Вы можете идти.

– Но кавалерия уже опередила меня на полдня, – сказал Джонсон. – Мне ни за что их не догнать.

– Верно, – согласился судья. – Я очень извиняюсь за причиненные неудобства, сынок. Думаю, в итоге вы еще некоторое время пробудете с нами в Дедвуде.

История об обличающей фотографии Джонсона и о том, как он упустил шанс уйти с кавалерией, облетела город.

Это имело серьезные последствия.

Первым последствием было то, что отношения между Джонсоном и Черным Диком Кэрри, Другом Старателей, стали еще хуже. Все братья Кэрри теперь демонстрировали по отношению к Уильяму открытую враждебность, тем более что судья Харлан как будто не интересовался новым расследованием смерти Тома Техаса. Когда братья бывали в городе (а это случалось всякий раз, когда ни один дилижанс не покидал Дедвуд день-другой), они останавливались в отеле «Гранд Сентрал». И если обедали – что случалось редко, – они ели там же.

Джонсон раздражал Дика, который объявил, что Джонсон со своими, как он выразился, филадельфи-и-и-йскими манерами ведет себя высокомерно по отношению к остальным.

– «Передайте масло, будьте так добры»? Тьфу! Не выношу его изящных манер.

Шли дни, и Дик пристрастился задирать Джонсона, к удовольствию своих братьев. Джонсон молча все сносил; он ничего не мог поделать, поскольку Дик только того и ждал, чтобы перенести спор на улицу и уладить его с помощью пистолетов. Даже будучи пьяным, Дик оставался хорошим стрелком и каждые несколько дней кого-нибудь убивал.

Никто из знавших Дика горожан не пошел бы против него, и Джонсон точно не собирался так поступать. Но дело приняло настолько дурной оборот, что он покидал столовую, не закончив есть, если туда входил Дик.

А потом приключилась история с мисс Эмили.

Эмили

Женщин в Дедвуде было мало, и они были не лучше удовлетворительного уровня. Большинство жили в заведении под названием «Крикет» в конце южного поворота улицы, где занимались своим ремеслом под бдительным присмотром миссис Маршалл, курившей опиум и владевшей этим домом.

Остальные ни от кого не зависели, такие как Каламити Джейн, которая в последние недели давала грандиозное представление, оплакивая смерть Билла Хикока – к огромному отвращению его друзей. Каламити Джейн была настолько мужеподобной, что часто носила солдатскую форму и путешествовала с парнями в голубом, не подозревавшими, кто она. Она оказывала им услуги в походе и не раз уходила с Седьмым кавалерийским Кастера. Но она настолько смахивала на мужчину, что часто хвастала: «Дайте мне член, и в темноте ни одна женщина не отличит меня от настоящего мужчины». Как заметил один наблюдатель, это слегка затушевывало привлекательность Джейн.

Несколько старателей Дедвуда привезли с собой жен и семьи, но они нечасто показывались в городе.

У полковника Рамси была толстая жена-индианка по имени Сен-а-лиз; у мистера Самюэля тоже имелась жена, но она страдала туберкулезом и никогда не выходила из дома. Поэтому женское население в основном представляли обитательницы «Крикета» и женщины, работавшие в салунах. По словам одного из посетителей Дедвуда, последние были «особами не первой молодости, славными, но со внешностью настолько же суровой и неприятной, как и весь вид этого несчастного старательского городка. Те, что обслуживали столы в салунах, курили и ругались наравне с мужчинами и знали множество таких трюков, что бывалые игроки избегали их, предпочитая, чтобы карты сдавали мужчины».

Мисс Эмили Шарлотта Уильямс появилась в этом грубом мире как прелестный мираж.

Она прибыла однажды днем в открытом экипаже горняка, с ног до головы одетая в белое, со светлыми волосами, очаровательно скрученными на затылке. Она была молода – хотя, возможно, на несколько лет старше Джонсона; она была чиста, изящна, свежа, мила и с заметными округлостями.

Сняв комнату в отеле «Гранд Сентрал», она сделалась самой интересной из новых обитателей городка после того, как юный Фогги появился с фургоном загадочных ящиков и двумя припорошенными снегом мертвецами.

Вести о мисс Эмили, о ее красивой внешности и душещипательной истории облетели город. В столовой Перкинса, раньше никогда не переполненной, тем вечером народу было битком, поскольку все явились посмотреть на это создание.

Мисс Эмили была сиротой, дочерью священника, преподобного Уильямса, который погиб неподалеку от города Гейвилла, когда строил церковь. Сперва говорили, что его застрелили отпетые головорезы, но позже выяснилось, что он упал с крыши строящегося здания и сломал шею.

Говорили также, что горюющая мисс Эмили собрала скудные пожитки и отправилась на поиски своего брата Тома Уильямса – она знала, что тот должен искать золото где-то в Черных Холмах. Она уже побывала в Монтана-сити и Крук-сити, но не смогла его найти. Теперь она явилась в Дедвуд, где планировала остаться на три-четыре дня, а может быть, и дольше.

Тем вечером мужчины в отеле «Гранд Сентрал» приняли ванны и облачились в самую чистую одежду; Джонсон записал в дневнике, что «забавно видеть, как эти суровые люди прихорашиваются, выпячивают грудь и пытаются съесть свой суп не чавкая».

Но в комнате также чувствовалось сильное напряжение, которое усилилось, когда Черный Дик подошел к столу мисс Эмили (та, на кого были устремлены все глаза, ужинала одна) и представился ей. Он предложил нынче вечером поводить ее по городу; она с похвальным самообладанием поблагодарила, но сказала, что рано удалится спать. Он предложил помочь найти ее брата; она поблагодарила, но сказала, что ей сделали уже много таких предложений.

Все остальные наблюдали за Диком, и он это знал. Он вспотел, лицо его покраснело, он глядел зверем.

– Похоже, тогда я ничем не могу быть вам полезен, так?

– Я ценю ваше учтивое предложение, действительно ценю, – тихо ответила она.

Дик, похоже, отчасти смягчился и протопал обратно к своему столу, где к нему придвинулись сочувствующие братья.

Это происшествие могло бы остаться без последствий, если бы мисс Эмили не повернулась к Джонсону и не сказала самым мелодичным голосом:

– О, а вы – тот самый молодой фотограф, о котором я столько слышала?

Джонсон сказал, что да, это он.

– Я была бы признательна, если бы смогла посмотреть вашу галерею фотографий, – сказала она. – Может, на одном из снимков есть мой брат.

– Я буду счастлив утром вам их показать, – ответил Джонсон, и мисс Эмили ответила приятной улыбкой.

У Черного Дика был такой вид, будто он готов кого-нибудь прикончить – особенно Джонсона.

«Нет большего удовольствия, чем завоевать то, что желают все», – записал на страницах своего дневника Джонсон и отправился в постель счастливым человеком.

Он начал уже привыкать спать рядом со штабелем ящиков, привыкать не только к тончайшему порошку, который сыпался из них, покрывая пол, но и к могильной темноте комнаты и странному ощущению близости к костям громадных существ. И, конечно, к зубам – зубам настоящих драконов, некогда ходивших по земле. Он находил их присутствие странно утешительным.

А завтрашний день принесет ему встречу с Эмили.

Но счастье его было кратковременным.

Эмили разочаровали его фотографии, она не нашла на них своего дорогого брата.

– Может, вам стоит поискать снова, – предложил он.

Она очень быстро их просмотрела.

– Нет, нет, я знаю, что здесь его не найти.

Эмили принялась беспокойно бродить по мастерской, осматриваясь по сторонам.

– Вы показали мне все фотографии, какие у вас есть?

– Да, все, какие я сделал в Дедвуде.

Она кивнула на угловую полку.

– Вон те вы мне не показывали.

– Они были сделаны в дни, проведенные мною на пустошах. Вашего брата нет на этих пластинах, уверяю.