Зубы дракона

– Когда захотите, вы знаете, где нас найти, – сказал клерк и отвернулся.

Уже уходя, Джонсон задержался у двери.

– Насчет экспресс-дилижанса…

– Да?

– Как часто он добирается до цели?

– Ну, по большей части добирается, – сказал агент. – Для вас это лучший выбор, несомненно.

– Но как часто?

Агент пожал плечами:

– Я бы сказал – три из пяти добираются. Несколько дилижансов в дороге получают вентиляцию, но по большей части с ними все бывает в порядке.

– Спасибо, – сказал Джонсон.

– Не стоит благодарности, – ответил агент. – Вы уверены, что у вас в ящиках нет золотых слитков?

Не только агент слышал о ящиках с костями. Все в Дедвуде о них слышали, и это породило множество предположений. Например, стало известно, что Джонсон прибыл в Дедвуд с мертвым индейцем. Поскольку индейцы лучше любого белого знали, где находится золото в их священных Черных Холмах, многие решили, что индеец показал Джонсону месторождение, а потом Джонсон убил его и своего партнера и сбежал с рудой, замаскированной под ящики с «костями».

Другие были в равной степени уверены, что золота в ящиках нет, поскольку Джонсон не переправил их через улицу к оценщику, что было бы единственно разумным способом обращаться с золотом.

Но ящики все равно могли быть очень ценными, в них могли находиться драгоценности или даже наличные деньги. Но в таком случае почему Джонсон не отвез их в банк Дедвуда? Этому возможно лишь одно объяснение: в ящиках некие известные украденные сокровища, которые банкиры немедленно бы опознали. Трудно сказать, какие именно сокровища там могли быть, но все много о них говорили.

– Не хотите куда-нибудь перевезти эти кости? – спросил Сэм Перкинс. – Идут разговоры, и я не могу гарантировать, что их не украдут из кладовой.

– Можно, я перенесу их в свою комнату?

– Никто не будет вам помогать, если вы об этом спрашиваете.

– Я спрашивал не об этом.

– Поступайте как знаете. Хотите спать в одной комнате с кучей звериных костей – никто не будет вам перечить.

Джонсон так и поступил. Десять ящиков на втором этаже, аккуратно уложенные вдоль стены, почти затенили свет, падающий из единственного окна.

– Конечно, все знают, что вы перенесли их наверх, – сказал Перкинс, следовавший за ним по пятам. – Благодаря чему они кажутся еще ценнее.

– Да, я об этом подумал.

– Вы ловко расставили их вдоль стены, но кто угодно может высадить дверь.

– Я мог бы соорудить толстый деревянный засов, такой же, как на двери конюшни.

Перкинс кивнул:

– Тогда ящики будут в безопасности, когда вы в комнате, но как насчет тех случаев, когда вас тут не будет?

– Можно проделать две дыры вокруг штабеля, одну – в стене и одну – в двери и пустить в ход цепь с висячим замком.

– У вас есть хороший висячий замок?

– Нет.

– У меня есть, но вам придется его у меня купить. Десять долларов. Он из Сиу-сити, со сгоревшего товарного вагона Тихоокеанской железки, и тяжелее, чем выглядит.

– Я был бы премного вам обязан.

– Вы будете еще больше обязаны в финансовом смысле слова.

– Да.

– Поэтому я ожидаю, что вы найдете работу, – сказал Перкинс. – Вам нужно скопить больше ста долларов плюс то, что вы задолжали мне. Честно говоря, сумма крупная.

Джонсону можно было об этом не говорить.

– Я все лето копал землю.

– Здесь все умеют копать. Единственная причина, по которой народ приезжает в Черные Холмы – чтобы рыть золото. Нет, я имею в виду, умеете ли вы готовить, подковывать лошадей или заниматься плотницким делом, что-нибудь в таком духе? Владеете ли вы ремеслом?

– Нет, я студент.

Джонсон посмотрел на ящики с окаменелостями, положил руку на один из них, прикоснулся к нему. Он мог бы оставить окаменелости здесь. Он мог бы переехать из Дедвуда в форт Ларами, а оттуда телеграфировать, чтобы ему прислали денег. Он мог бы сказать Копу… Предполагая, что Коп еще жив… что окаменелости пропали. В голове его сложилась такая история: им устроили засаду, фургон перевернулся, упал с обрыва, все окаменелости пропали или разбились. Жаль, но он ничего не мог поделать.

«В любом случае, – подумал он, – эти ископаемые не так уж важны, потому что на всем американском Западе полно ископаемых. На каком утесе ни начни рыть, найдешь те или иные старые кости. В дикой глуши явно больше окаменелостей, чем золота. По моим никто не будет скучать. Коп и Марш собирают кости с таким размахом, что через год-другой вряд ли даже вспомнят об этих».

Джонсону пришла в голову еще одна идея: оставить окаменелости здесь, в Дедвуде, отправиться в Ларами, телеграфировать насчет денег, вернуться в Дедвуд с нужной суммой, забрать кости и снова уехать. Но он знал, что, если даже выберется из Дедвуда живым, он никогда уже сюда не вернется. Ни ради чего. Он должен или забрать кости сейчас, или все бросить и удрать без них.

– Зубы дракона, – сказал он тихо, гладя ящик, вспоминая момент их открытия.

– Что-что? – переспросил Перкинс.

– Ничего, – ответил Джонсон.

Как он ни пытался, у него не получалось мысленно преуменьшить важность ископаемых. Дело было не только в том, что он выкопал их своими руками, оплатил своим потом и кровью. Дело было не только в том, что люди погибли, его друзья и товарищи погибли, пока искали их. Дело было в том, что сказал Коп.

Эти окаменелости представляли собой останки самых больших созданий, когда-либо ходивших по земле; созданий, о которых наука и не подозревала, человечество не знало, пока маленькая группа не выкопала их посреди пустошей Монтаны.

«Я бы всем сердцем желал, – записал Джонсон в своем дневнике, – оставить эти мерзкие окаменелости здесь, в этом мерзком городишке, в этой мерзкой глуши. Я бы всем сердцем желал оставить их, отправиться домой, в Филадельфию, и никогда в жизни больше не думать о Копе, Марше, каменных напластованиях, роде динозавров и еще о чем-нибудь из этого мучительного и утомительного дела. Но, к своему ужасу, я понял, что не могу. Я должен привезти их или остаться с ними, как наседка остается со своими яйцами. Будь прокляты все принципы!»

Пока Джонсон осматривал окаменелости, Перкинс показал на кучу вещей, сложенных под брезентом.

– Это тоже ваше? Что там такое?

– Фотографическое оборудование, – рассеянно ответил Джонсон.

– Вы умеете им пользоваться?

– Конечно.

– Что ж, тогда ваши проблемы позади!

– В смысле?

– У нас был человек, который занимался фотографией. Минувшей весной он отправился со своей камерой на дорогу к югу от города. Только он да лошадь, чтобы сфотографировать те земли. Понятия не имею зачем. Там ничего нет. Ближайший дилижанс нашел его лежащим на спине, на нем сидели грифы, камера была разбита на тысячу частей.

– А что случилось с его пластинами и химикалиями?

– Они все еще тут, но никто не знает, как с ними обращаться.

«Художественная галерея

Черных Холмов»

«Как быстро проблемы человека могут обратиться в его преимущества! – записал Джонсон в своем дневнике. – С открытием моей студии, “Художественной галереи Черных Холмов”, каждый изъян моего характера предстает в новом свете. Раньше мои привычки жителя Востока считались недостатком мужественности; теперь – доказательством артистичности. Раньше на мою незаинтересованность горным делом смотрели с подозрением, теперь – с облегчением. Раньше у меня не было ничего, что требовалось бы другим, теперь я могу предоставить то, за что каждый дорого заплатит – его фотопортрет».

Джонсон снял помещение на южном повороте Дедвуда, потому что бо́льшую часть дня свет там был лучше. «Художественная галерея Черных Холмов» находилась позади прачечной Кима Синга, и дела шли споро.

Джонсон просил два доллара за портрет, а позже, когда спрос увеличился, поднял цену до трех. Он так и не смог привыкнуть к требованиям клиентов: «В этой грубой и мрачной обстановке жесткие люди хотят одного: сидеть мрачные, как смерть, а после уйти со своим изображением».

Жизнь старателей была непосильной и изнуряющей; весь здешний люд проделал длинный и опасный путь, чтобы найти состояние в суровой глуши, и было ясно, что преуспеют немногие. Людям, находящимся далеко от дома, испуганным и усталым, фотографии дарили осязаемую реальность; они представляли собой доказательства успеха, сувениры, которые посылали родным и возлюбленным – или просто способ запомнить, ухватить момент в быстро меняющемся и ненадежном мире.

Бизнес Джонсона не ограничивался портретами. В ясную погоду он совершал вылазки за город, к местам разработок золотых месторождений, чтобы сфотографировать людей, работающих на своих участках; за это он брал десять долларов.

К тому же большинство владельцев городских заведений нанимали его, чтобы он сфотографировал их помещения.

У него случались моменты небольших триумфов. 4 сентября он делает краткую запись: «Фотография полковника Рамси Стэблери. Запросил 25 долларов, потому что “потребовалась большая пластина”. Как он не хотел платить! Диафрагма 11, выдержка 22 сек., пасмурный день».

К тому же Джонсон явно был доволен, что стал полноправным гражданином города. Дни проходили, и «Фогги» (уменьшительное от «фотограф»?) Джонсон сделался привычной фигурой в Дедвуде, известной всем.

Постигали его и разочарования, повсюду постигавшие коммерческих фотографов.

9 сентября: «Джек Маккол Сломанный Нос, печально известный стрелок, вернулся, чтобы пожаловаться на свой снимок, сделанный вчера. Он показал его любовнице, Саре, а та сказала, что фотография ему не льстит, поэтому Джек вернулся, чтобы потребовать более симпатичную версию. У мистера Маккола лицо, как топор, ухмылка, от которой с перепугу сдохла бы корова, рытвины от оспы и бельмо. Я вежливо сказал, что сделал все, что мог, учитывая эти обстоятельства. Он разряжал свои пистолеты в “Художественную галерею” до тех пор, пока я не предложил бесплатно сделать еще одну попытку.

Он снова уселся и захотел принять другую позу, опершись на руку подбородком. Но в результате он должен был получиться как задумчивый, изнеженный школяр. Это совершенно не подходило к его жизненному статусу, но он и слышать не хотел возражений против своей позы. Когда я удалился в темную комнату, Сломанный Нос ждал снаружи, чтобы я слышал кликанье барабана его револьвера, который он перезаряжал в ожидании моей последней попытки.

Таков характер художественных критиков в Дедвуде, и при подобных обстоятельствах работа превзошла все мои ожидания, хотя я пролил немало пота, прежде чем Сломанный Нос и Сара объявили, что удовлетворены».

Очевидно, Джонсон владел зачатками ретуширования фотографий; разумно пользуясь карандашом, можно было смягчить рубцы и внести другие коррективы.

Не все хотели, чтобы их фотографировали.

12 сентября Джонсона наняли, чтобы он сфотографировал интерьер салуна «Мелодеон» – заведения, где пили и играли в карты. Оно находилось на южном конце главной улицы. Внутри заведений было темно, и Джонсону часто приходилось по нескольку дней ждать хорошего света, чтобы выполнить заказ. Но последние дни стояла солнечная погода, и, явившись в два часа дня со своим оборудованием, он принялся устанавливать его, чтобы сделать снимок.

Салун «Мелодеон» был закоптелым, с длинной стойкой бара у дальней стены и тремя-четырьмя круглыми столами для игры в карты. Джонсон обошел помещение, отдергивая занавески на окнах и заливая комнату светом. Завсегдатаи стонали и ругались. Хозяин салуна, Леандр Самюэль, закричал:

– Эй, джентльмены, успокойтесь!

Джонсон нырнул под ткань камеры, чтобы сделать снимок, и тут кто-то спросил:

– Какого черта ты делаешь, Фогги?

– Снимаю, – ответил Джонсон.

– Черта с два!

Джонсон выглянул.

Черный Дик, Друг Старателей, поднялся из-за одного из столов, положив руку на пистолет.

– Ну же, Дик, – сказал мистер Самюэль, – это всего лишь фотография.

– Это нарушает мой покой.

– Ну же, Дик… – снова начал мистер Самюэль.

– Я все сказал, – грозно проговорил Дик. – Сейчас я играю в карты, и мне не нужны никакие фотографии.

– Может, вы хотите выйти, пока я фотографирую? – предложил Джонсон.

– Может, ты хочешь выйти вместе со мной?! – проскрипел Дик.

– Нет, благодарю вас, сэр, – ответил Джонсон.

– Тогда просто убирайся вместе со своей хитрой штуковиной и не возвращайся больше.

– Ну же, Дик, я нанял Фогги. Мне нужна фотография, чтобы повесить ее на стену за баром – думаю, это будет отлично смотреться.

– Верно, – сказал Дик. – Он может прийти в любое время, когда захочет, лишь бы меня тут не было. Никто не снимает моих портретов.

Он ткнул пальцем в сторону Джонсона, красуясь татуировкой в виде змеи на запястье, которой так гордился.

– Теперь ты это запомнил. И проваливай.

Джонсон ушел.

Это было первое несомненное указание на то, что Черного Дика где-то разыскивают. Никто в Дедвуде не удивился, услышав такое, и репутация Дика только возросла благодаря новому уровню загадочности.

Однако случившееся также положило начало проблемам между Джонсоном и тремя братьями Кэрри – Диком, Клемом и Биллом, что позже доставило ему столько бед.

Но хотя его бизнес процветал, у него оставалось немного времени, чтобы накопить нужную сумму.