Зубы дракона

– Доберемся.

Коп приказал свернуть лагерь и выдвинуться.

Маленький Ветер был особенно мрачен. Сказав что-то Копу, он галопом поскакал на север.

– Куда это он? – встревоженно спросил Джордж Мортон.

– Он не верит, что на бизонов нагнали панику вспышки молний, – ответил Коп. – Он говорит, что такого с ними не бывает.

– Я видел, как такое бывало, – сказал Исаак. – В Вайоминге. Бизоны глупые и непредсказуемые.

– Но что еще могло их напугать? – все еще встревоженный, спросил Мортон. – Как он считает?

– Он считает, что слышал ружейные выстрелы как раз перед тем, как началась паника. Он отправился проверить.

– Он собирается связаться со своими краснокожими собратьями, – пробормотал Исаак. – И рассказать им, где найти несколько симпатичных белых скальпов.

– Думаю, это просто нелепо, – раздражительно бросил Морган. – Думаю, мы должны сдаться и прекратить сумасбродные поиски.

«Наверное, он пал духом после паники в стаде», – подумал Джонсон, наблюдая, как Мортон роется в грязи, разыскивая свой альбом.

Маленький Ветер отсутствовал час и вернулся, скача во весь опор.

– Один лагерь, – сказал он, показывая на север. – Два мужчины, два или три коня. Один костер. Палатки нет. Много ружейных гильз.

Он разжал пальцы, и каскад медных оболочек посыпался вниз в солнечном свете.

– Ну и ну! – сказал Штернберг.

– Это люди Марша, – мрачно проговорил Коп.

– Ты их видел? – спросил Мортон.

Маленький Ветер покачал головой:

– Ушли много часов.

– В какую сторону они направились?

Маленький Ветер показал на восток. Туда же, куда собирались и они.

– Тогда мы снова с ними встретимся, – сказал Коп. Он сжал кулаки. – Мне бы очень этого хотелось.

Пустоши

Река Джудит, приток Миссури, текла от Литл-Белт-Маунтин и сливалась с большими ручьями в запутанных изгибах водных путей.

– В этих водах водится чертовски хорошая форель, – сказал Каравай. – Не то чтобы я ожидал, что мы отправимся порыбачить.

Бассейн реки Джудит состоял из сильно пересеченных мест, каменистых обнаженных пород, которые образовывали некие загадочные фигуры демонов и драконов.

– Горгульи[29], – сказал Жаба.

Его рука теперь опухла и покраснела; он жаловался на боль.

Штернберг по секрету сказал, что, по его мнению, Жабу стоит отослать обратно в форт Бентон, где армейский хирург сможет ампутировать ему руку с помощью виски и костной пилы. Но никто не упомянул об этом Жабе.

Размах скальных образований на пустошах Джудит был грандиозен. Огромные утесы – Коп называл их «обнажениями» – достигали сотен футов высоты, а местами вздымались на тысячу футов. С пастельными розовыми и черными полосами скал этот край отличался застывшей пустынной красотой. Но то была жестокая земля: поблизости было мало воды, а имевшаяся по большей части оказывалась солоноватой, едкой, отравленной.

– Трудно поверить, что некогда тут лежало огромное внутреннее озеро, окруженное болотами, – сказал Коп, глядя на мягкие обводы скалы.

Коп всегда словно видел больше, чем другие. Коп – и Штернберг: у этого упрямого охотника за окаменелостями был наметанный взгляд исследователя равнин, и он всегда как будто знал, где найти дичь и воду.

– Воды нам здесь хватит, – предсказал Штернберг. – С водой проблем не будет. Проблемы будут с пылью.

В воздухе и вправду чувствовалось жжение, но остальных оно не беспокоило так сильно. Их непосредственной задачей было отыскать место для лагеря рядом с подходящими для раскопок местами.

Передвигаться с фургоном по земле, не видя на ней следов других фургонов, оказалось трудным и порой опасным делом. Еще отряд нервничал из-за индейцев, потому что замечал вокруг множество следов их присутствия: отпечатки копыт, брошенные костры, время от времени – скелеты антилоп. Некоторые костры выглядели свежими, но Штернберг изображал полное равнодушие. Даже сиу были недостаточно сумасшедшими, чтобы надолго оставаться в пустошах.

– Только сумасшедший белый человек проводит тут все лето, – засмеялся он. – И только сумасшедший богатый белый человек проводит здесь каникулы!

Он хлопнул Джонсона по спине.

Два дня они толкали фургон вверх по холмам и подпирали его, спускаясь вниз с холмов, до тех пор, пока Коп не объявил, что они в подходящих для раскопок краях и смогут разбить лагерь в ближайшем хорошем месте, какое найдут. Штернберг предложил вершину ближайшего холма, и они в последний раз втолкнули фургон наверх, кашляя от поднятой колесами пыли.

Жаба, не в силах помогать другим из-за распухшей руки, спросил:

– Чуете костер?

Но никто не чуял.

Когда они поднялись на вершину холма, перед ними открылся вид на равнины и на извилистый ручей, вдоль которого росли тополя. И, насколько хватало глаз, виднелись белые типи, а из каждого поднималась струйка дыма.

– Бог ты мой, – сказал Штернберг.

Он быстро прикинул, сколько их там.

– Сколько, по-вашему? – спросил Исаак.

– Думаю, больше тысячи типи. Бог ты мой, – снова сказал Штернберг.

– Уверен – мы покойники, – заявил Исаак.

– А то, – сказал Каравай Хилл и сплюнул.

Штернберг так не думал. Вопрос заключался в том, какое из индейских племен здесь расположилось. Если сиу, Исаак прав – они все равно что покойники. Но считалось, что сиу все еще должны быть дальше к югу.

– Какая разница, где им полагается быть? – спросил Каравай. – Они здесь, и мы тоже здесь. Это все Маленький Проныра, он привел нас сюда…

– Довольно. Давайте приступим к нашим делам, – сказал Коп. – Разобьем лагерь и будем вести себя естественно.

– Только после вас, профессор, – сказал Каравай.

Было трудно вести себя естественно, когда внизу на равнине раскинулась тысяча типи, а при них – лошади, костры, люди. Конечно, группу Копа уже заметили; некоторые индейцы показывали на них и жестикулировали.

К тому времени как люди разгрузили фургон с кухонной утварью и начали разводить на ночь костер, группа всадников с плеском промчалась через ручей и поскакала вверх, к лагерю.

– Они едут сюда, ребятки, – пробормотал Каравай.

Джонсон насчитал двенадцать всадников. Его сердце сильно колотилось, когда он слушал, как приближаются лошади. Индейцы были великолепными наездниками, они скакали быстро и непринужденно; за ними клубилось облако пыли. Приближаясь, они дико вопили и кричали.

«То были мои первые индейцы, – позже вспоминал Джонсон. – И мной в равной мере одолевали любопытство и ужас. Признаю, вид клубящегося облака пыли и дикие вопли усилили последнее чувство, и в тысячный раз за это путешествие я пожалел о своем необдуманном пари».

Теперь индейцы были близко и скакали вокруг фургона, вдохновенно вопя. Они знали, что белые люди боятся, и наслаждались этим. В конце концов они приблизились, и их вожак отрывисто повторил несколько раз:

– Хау, хау.

Джонсон шепотом спросил Штернберга:

– Что он сказал?

– Он сказал: «Хау».

– Что это значит?

– Это значит «согласен», «все в порядке», «я настроен мирно».

Теперь Джонсон ясно видел индейцев. Как и многие другие, впервые наблюдавшие индейцев равнин, он удивился тому, насколько они красивы: «Высокие, мускулистые; лица с приятными правильными чертами. Они держались с естественным достоинством и гордостью, их тела и одежда из оленьих шкур были на удивление чистыми».

Индейцы не улыбались, но выглядели довольно дружелюбными.

Все по очереди они сказали:

– Хау! – и оглядели лагерь.

Наступило неловкое молчание. Исаак, немного знающий индейский язык, рискнул произнести несколько слов приветствия.

Лица индейцев немедленно помрачнели. Они круто завернули лошадей и поскакали прочь, исчезнув в едком облаке пыли.

– Что ты сказал, проклятый идиот? – спросил Штернберг.

– Я сказал: «Приветствую вас и желаю вам успеха и счастья в вашем путешествии по жизни».

– И на каком языке ты это сказал?

– На языке манданов.

– Проклятый идиот, манданы из группы сиу. А это – кроу!

Даже Джонсон провел на равнинах достаточно долго, чтобы знать о традиционной вражде между племенами сиу и кроу. Ненависть между ними была глубокой и непримиримой, особенно с тех пор, как в последние годы кроу стали союзниками солдат в сражениях против сиу.

– Ну, я знаю только язык манданов, – запротестовал Исаак. – Поэтому на нем я и говорил.

– Ты – проклятый идиот, – повторил Штернберг. – Если раньше у нас не было проблем, то теперь они есть.

– Я думал, кроу никогда не убивают белых людей, – сказал Мортон, облизывая губы.

– Так говорят кроу, – ответил Штернберг, – но у них есть склонность к преувеличениям. О да, парни, у нас проблема!

– Что ж, спустимся туда и все исправим, – со своей обычной прямолинейностью сказал Коп.

– После нашего последнего ужина? – спросил Каравай.

– Нет, – сказал Коп. – Сейчас.

Деревня индейцев

Коренные народы охотились на западных равнинах Америки больше десяти тысяч лет. Они видели, как отступают ледники и земля становится теплой; они наблюдали за исчезновением огромных мастодонтов, бегемотов и внушающего ужас саблезубого тигра (и, может быть, ускорили это исчезновение). Они охотились, когда земля была покрыта густыми лесами, и охотились теперь, когда она стала морем травы. В течение всех этих тысяч лет, во время всех изменений климата и видов добычи индейцы продолжали вести жизнь кочевых охотников на обширных просторах земли.

Равнинные индейцы девятнадцатого века были своеобразными, впечатляющими, загадочными, воинственными людьми. Они пленяли воображение всех, кто их видел, и во многих отношениях символизировали в умах публики всех американских индейцев. Прогрессивные мыслители очень восхищались древностью их ритуалов, уникальной организацией их образа жизни.

Но правда заключалась в том, что общество равнинных индейцев, которое видели жители Запада, едва ли было старше белой американской нации, угрожавшей теперь его существованию. Равнинные индейцы представляли собой сообщество кочевых охотников, зависящее от лошадей, как сообщество азиатских монголов. Однако лошади не водились в Америке до тех пор, пока их не завезли испанцы триста лет тому назад, изменив цивилизацию равнинных индейцев до неузнаваемости.

И даже традиционные племенные структуры и племенное соперничество были не такими древними, как это часто воображают. Большинство авторитетов считают, что индейцы-кроу некогда входили в народ сиу, живя на территории нынешней Айовы; они мигрировали на запад по направлению к Монтане, постепенно развились в отдельное самобытное племя и сделались непримиримыми врагами своих бывших сородичей.

Как писал один эксперт: «Сиу и кроу, по сути, одинаковы в одежде, манерах, осанке, привычках, языке, обычаях, ценностях. Можно было бы подумать, что это сходство ляжет в основу дружбы, однако оно только усиливает их противостояние».

И вот к этим-то индейцам кроу Коп и его группа ехали сейчас вниз по холму.

Первые впечатления об индейской деревне часто бывали противоречивыми.

Генри Мортон Стэнли, уэльский путешественник и журналист, прославившийся тем, что в 1871 году нашел в Африке доктора Ливингстона[30], вошел в деревню Черного Котла вместе с Кастером и счел ее грязной: «Вообще-то настолько грязной, что это не поддается описанию». Одеяла на полах типи кишели паразитами; его преследовал запах экскрементов.

Других, впервые наблюдавших такую деревню, нервировал вид индейцев, жарящих над костром собаку или жующих окровавленные полоски бизоньего мяса.

Но первые впечатления Джонсона, въехавшего тем вечером в деревню кроу, казалось, больше говорили о нем самом, нежели о кроу.

«Все, кто воображают, – записал он, – что кочующие индейцы ведут беззаботную и открытую жизнь, испытают жестокое потрясение, посетив место их обитания. Деревня равнинных индейцев, как и жизнь воина, крайне упорядочена. Следуя жестким правилам, типи одинаково сделаны из лосиных шкур, одинаково воздвигнуты и одинаково расположены; существуют правила размещения мест для отдыха в этих типи (в задней их части), одеял и вместилищ из сыромятной кожи. Есть правила для узоров, которыми украшают одежду, накидки и пологи типи; правила разведения костров и способов стряпни; правила поведения индейца в каждый момент в любое время его жизни; правила для войны, для мира, для охоты и для поведения после охоты – и всем этим правилам следуют с неизменным постоянством и серьезной решимостью, которая невольно напоминает наблюдателю, что он находится среди народа воинов».

Белые привязали своих лошадей на краю деревни и медленно вошли в нее.

Со всех сторон на них были устремлены полные любопытства взгляды. Смеющиеся дети умолкли и приостановились, чтобы понаблюдать за проходящими мимо незнакомцами; запахи готовящейся оленины и особенно едкий запах высыхающих шкур атаковал ноздри белых.

Наконец молодой храбрый вышел вперед и проделал какие-то сложные жесты.