Ядро кристаллизации

Стивен Барр

Ядро кристаллизации

Я пришел с работы не столько усталый, сколько разбитый, что, собственно, для меня было одно и то же. Войдя в квартиру, в которой ощущалось отсутствие жены, я принял холодный душ. Температура в центре города, как передавали по радио, была тридцать градусов, но мой термометр показывал тридцать шесть. Я оделся и прошел в гостиную. Очень жаль, что не было моей жены Молли, она подсказала бы мне, почему дом производит впечатление такого заброшенного.

Что такое они, женщины, делают, размышлял я, что не сделано мной? Я выбил ковер, везде прибрал, поправил подушки. Что еще? А, пепельницы! Я опорожнил их, вымыл и поставил на место, но в комнате по-прежнему ощущалось отсутствие женщины.

Этот день вообще был неудачным. Я забыл завести будильник и был вынужден очень спешить, чтобы успеть на дискуссию по рассказам в студию телевидения, для которой пишу. Я не обратил внимания на то, что близилась гроза, и настоящий тропический ливень прихватил меня без зонтика. Можно было бы вернуться домой, но тут подъехало такси, из которого как раз вышла какая-то женщина. Я бросился к нему и занял освободившееся место.

— Угол Мэдисон и Пятьдесят Четвертой, — сказал я.

— Хорошо, — ответил водитель.

Послышался звук запускаемого двигателя. Водитель заводил мотор, заводил, но — безрезультатно.

— Очень жаль, — сказал он через минуту, — но вам придется поискать другое такси. Желаю успеха.

Дождь, если это возможно, лил еще сильнее. Я развернул газету, прикрыл ею шляпу и побежал в метро. Три перекрестка. Движение задерживало меня на каждом из них, и когда я вбежал на перрон тотчас после отхода поезда, на мне не было сухой нитки.

Пришлось долго ждать следующего поезда, который опоздал на центральную станцию. То же самое произошло при следующих двух пересадках, но, выйдя наконец на улицу, я увидел, что дождь перестал. Подходя к бюро, я миновал длинный котлован, который готовили под фундамент нового здания. Кучка зевак как обычно глазела на бульдозеры и на рабочих, особенно на человека с пневматическим молотком, разваливающего огромную груду окаменевшей глины. В тот самый момент, когда я взглянул в ту сторону, отвалился большой кусок глины, и из-под него показалась словно бы глыба грязного стекла величиной с порядочный сундук.

Она блеснула в солнечном луче, и тут же в нее ударил пневматический молоток.

Раздался стеклянный звон, и глыба распалась. Одни из кусков ударил рабочего по спине, явно не причинив ему никакого вреда. В тот же миг — миг взрыва, если можно это так сказать, — я почувствовал как бы укол в лицо и, прикоснувшись к щеке, увидел на пальцах кровь. Я вытер лицо носовым платком, царапина была незначительной, но несмотря на это кровь все текла. Поэтому, зайдя в аптеку, я купил пластырь и заклеил ранку. Когда наконец я пришел в студию, оказалось, что конференция уже закончилась.

На обратном пути я снова путал станции и домой приехал поздно. В подъезде нашего дома мне встретился полицейский, разговаривавший со сторожем.

— Добрый день, мистер Грэхем, — произнес он. — Что это случилось у вас в телестудии? — я вопросительно взглянул на него, и он пояснил: — Мы только что слышали, что в вашем бюро все шесть лифтов остановились одновременно. Ненормальная история. Вы были там?

— Нет, не был, — ответил я, а про себя подумал, что в нашем рекламном бюро все возможно. И направился прямо к себе.

Психиатры утверждают, что есть люди, особо восприимчивые к неприятным случайностям. Что касается меня, то я, в конечном итоге, подвержен воздействию стечения обстоятельств — надо мной попросту довлеет случай и, за исключением будильника, подчиняющегося моей власти, я не могу влиять на то, что происходит.

Я пошел в кухню, чтобы напиться чего-нибудь и еще раз прочесть указания Молли о том, что нужно делать до ее возвращения (она поехала к матери и должна была вернуться через десять дней). Молли подробно описала, как мне следует готовить кофе, как открывать консервы, кого вызвать, если заболею и т. д. Моя жена медсестра и свято верит в то, что без нее я не знал бы даже, как дышать. Она права, но совсем в ином смысле, чем представляет себе.

Я открыл холодильник, чтобы взять немного льда, и заметил листок: «Молоко и масло сразу же прячь назад в холодильник и плотно закрывай дверцу».

Обескураженный этим замечанием, я забрал бутылку с виски в комнату и сел писать. Просмотрев главу повести, которая должна была освободить меня от работы в телестудии, и заметив ошибку, я взял карандаш. Когда я отложил его, он упал со стола, а я, не сводя глаз с рукописи, протянул руку под кресло. Затем посмотрел вниз: карандаш стоял!

Вот, подумалось мне, тот единственный случай из миллиона, о которых иногда приходится слышать. Я поднял карандаш, вернулся к повести и глотнул виски в надежде на вдохновение и облегчение от влажной духоты. Но это мне ничуть не помогло. Чтобы взять разгон, я прочитал всю главу, но на последнем предложении застрял.

К черту жару, карандаш, телестудию и рекламу! Стакан был уже пуст, я пошел на кухню и снова прочел записки Молли. Там я наткнулся еще на одну, которую до этого не заметил, приколотую к сушилке: «Мусор забирают в шесть тридцать, значит, надо вынести его накануне вечером. Люблю тебя». Что ж поделаешь, если женщина любит?

Я приготовил себе новый стакан виски со льдом, вернулся в комнату и засмотрелся в окно на крышу дома напротив. Солнце снова светило, и какой-то мужчина с шестом возился со стаей голубей. Они кружились вокруг, стремясь сесть на крышу, а мужчина не давал им сделать это.

Голуби всегда летают определенным строем и поворачивают так, что их крылья одновременно ловят солнечные лучи. Я как раз думал об этом, как вдруг заметил, что в момент поворота птицы, казалось, собираются в одной точке. По какому-то странному совпадению все они хотели поворачивать в одном и том же месте на небе, сталкивались и падали вниз.

Мужчина на крыше тоже был удивлен. Он подошел к одной из лежащих птиц, взял в руку и гладил ее перья, изумленно покачивая головой.

Мои размышления об этом странном происшествии в небе прервали зычные голоса на лестничной площадке. Поскольку в нашем доме люди хорошо воспитаны, меня удивил этот шум. Среди других громких голосов я узнал голос своего соседа Ната, журналиста, очень спокойного человека, у которого никогда, насколько мне известно, не бывало шумных сборищ, особенно после обеда.

— Как вы можете утверждать такое? — кричал Нат. — Я же говорю вам, что только сегодня купил эти карты и распаковал колоду как раз перед началом нашей игры!

Внезапно в ответ раздались несколько других голосов:

— Ни у кого не может выпасть один цвет пять раз подряд!

— И именно тогда, когда раздаете вы!

Спор становился все горячее, и я открыл дверь, чтобы в случае необходимости помочь Нату. Перед ним стояли четверо мужчин, явно колебавшихся, уйти или остаться и отколотить Ната.

— Пожалуйста, — взывал красный от злости Нат, подавая колоду карт, — взгляните сами, крапленые они или нет!

— Хорошо, фокусник, — вскричал одни из мужчин, вырывая у него карты. — Предположим, что они некрапленые. Но пять раз подряд….

Он вдруг замолк, и все уставились иа лежащие на полу карты. Половина из них лежала вверх мастью. Это были бубны или черви. Тут подошел лифт, и четверо мужчин, с выражением удивления и ужаса на лице, молча вошли в него и съехали вниз. Нат все еще смотрел на странно расположенные карты.

— К черту! — закричал он, собирая их. — Взгляните! Боже мой, что за покер…

Я помог ему собрать карты и пригласил к себе на стаканчик виски с тем, чтобы он мог выложить всю историю, хотя я уже и догадывался, что услышу. Нат постепенно успокаивался, хотя все еще не мог придти в себя от удивления.

— Никогда не видел ничего подобного, — сказал он. — Те не верили, да, в конце концов, и никто не поверил бы. Все раздачи обычные: тут тройка, там иногда парная или что-то в этом роде, только один раз у кого-то было три дамы и десятка — пока не начал раздавать я. Боже! Раз за разом один цвет, начиная с королей… И каждый раз у кого-нибудь было четыре туза.

Он тяжело дышал, и и встал, чтобы налить ему еще стаканчик. У меня остался один сифон сельтерской, но когда я нажал на рычаг, верх топнул, и осколки стекла упали внутрь.

— Надо сойти вниз за водой, — сказал я.

— Я тоже сойду. Мне надо выйти на воздух.

В гастрономе на углу продавец подал мне три бутылки воды. Он положил их, очевидно, во влажный пакет, ибо когда вручал его мне через прилавок, дно пакета прорвалось, и бутылки упали на каменный паркет. Ни одна, однако, не разбилась, хотя, они и упали с высоты не менее полутора метров. Нат был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить это, а я уже привык сегодня к чудесам. Покидая магазин и продавца, стоявшего с открытым ртом, мы столкнулись с моим знакомим полицейским, тоже ошеломленно глядевшим внутрь магазина.

На тротуаре какой-то человек, шедший впереди Ната, вдруг нагнулся, чтобы поправить шнурки. Нат, не желая столкнуться с ним, перешагнул бордюр, и в ту же минуту подъехавшее такси свернуло, чтобы не сбить Ната. Асфальт все еще был мокрый, такси занесло, и задний бампер его слегка стукнул в передок небольшого автомобиля, идущего с большой скоростью. Машина свернула в сторону, въехала на ступеньки подъезда противоположного дома и остановилась, когда капот ее оказался во входной двери, которую кто-то как раз открыл.

Другой водитель тоже хотел избежать столкновения, его машина заскользила, и когда, наконец, он и таксист перестали маневрировать, оказалось, что оба стоят друг против друга поперек улицы. В результате ни тот, ни другой не могли двинуться ни взад, ни вперед, так как такси задом упиралось в столб, в машина — в пожарный кран.

Улица, хоть и узкая, была с двухсторонним движением, и в мгновение ока движение в обе стороны оказалось застопоренным вплоть до ближайших автомагистралей. Все водители нажимали на клаксоны.

Дэнни, полицейский, был в бешенстве: его- плохое настроение стало еще хуже после неудачной попытки дозвониться в комиссариат из ближайшей телефонной будки.

Телефон не работал.

У меня наверху был сквозняк, и я закрыл окно. Мне хотелось также отгородиться от шума и криков с улицы. Нат пришел в хорошее расположение духа.

— Выпью с вами еще стаканчик, а потом пойду в редакцию, — сказал он. — Знаете, это будет хороший материал для газеты.

Он улыбнулся, кивком головы указав на улицу. Когда он вышел, я заметил, что становится темно, и зажег настольную лампу. И тут я обратил внимание на занавески. На всех были завязаны узлы, а на одной — даже три.

Ну конечно, подумал я, это, наверное, ветер. Но все же решил, что стоит посоветоваться с кем-нибудь по этому поводу и подошел к телефону, чтобы позвонить Мак-Гиллу. Тот состоит ассистентом профессора на кафедре математики в университете и живет неподалеку. У него буйное воображение, но я считаю, что он знает обо всем.

Однако в трубке было глухо. Еще одна неприятность, подумал я. Но тут услыхал, что кто-то кашляет. Я произнес: «Алло!». Отозвался голос Мак-Гилла:

— Это ты, Алек? Видно, я поднял трубку как раз, когда мы были соединены. Особое стечение обстоятельств.

— Вовсе нет, — ответил я. — Приходи ко мне, у меня есть для тебя кое-что, требующее объяснения.

— По правде говоря, я как раз звонил тебе, чтобы пригласить вас с Молли…

— Молли уехала на неделю. Ты можешь приехать сейчас? Дело срочное.

— Еду, — сказал Мак-Гилл и положил трубку.

Мне хотелось, пока он будет в дороге, написать хоть небольшую часть моей повести, может, хоть сейчас придет что-нибудь в голову. Действительно, у меня начало получаться, но в какой-то момент, когда надо было напечатать слово «булькание», мне показалось, не знаю почему, что это звучит претенциозно, и я остановился на букве «л». Но тут заметил, что безотчетно три раза подряд ударил по соседней клавише, вместо нужной. Я разозлился и порвал лист.

Такой уж неудачный день.

— Собственно, — сказал Мак-Гилл, который, вскоре появившись, выслушал меня, — ничто из того, что ты мне сейчас рассказал, не является невозможным или сверхъестественным. Только очень, очень невероятно. Если говорить об этом покере, то я тоже подозревал бы Ната, хотя хорошо знаю его. Но вкупе со всеми остальными происшествиями…

Он встал, подошел к окну и выглянул в жаркие сумерки, а я ждал. Потом он повернулся ко мне с выражением озабоченности на лице.

— Ты рассудительный парень, Алек, и, думаю, не обидишься на то, что я тебе скажу. Все, что мне пришлось услышать, настолько непостижимо, что или ты меня обманываешь, или подвержен каким-то галлюцинациям.

Я хотел прервать его и все объяснить, но он велел мне молчать.

— Я знаю, что ты скажешь, но, очевидно, тебе также понятно, что такое объяснение более правдоподобно, чем… — он замолчал, покачал головой и задумался, наконец его лицо прояснилось. — У меня идея. Давай произведем опыт, — он размышлял с минуту, полную напряжения, затем спросил:

— У тебя есть какая-нибудь мелочь?

— О да, даже порядочно, — я сунул руку в карман. Там скопилось около двух долларов серебром и бронзой. — Ты что, думаешь, что на всех будет одна дата?

— Ты все эти монеты получил сегодня?

— Нет, это насобиралось примерно за неделю.

— В таком случае, не может быть одной и той же даты, отбрасывая возможность того, что ты приготовил все заранее. Это потребовало бы возврата времени. Позже я объясню тебе. А сейчас просто брось монеты. Посмотрим, все ли упадут орлом вверх.

Я сошел с ковра и бросил горсть монет на пол. Они зазвенели, подпрыгнули, столкнулись и легли друг на друга ровным столбиком.

Я посмотрел на Мак-Гилла. Он прищурил глаза, молча вытащил из кармана горсть монет и швырнул наземь. Они не сложились в столбик. Они упали одна за другой, образовав прямую линию.

— Видишь? — сказал я. — Чего еще тебе надо?

— Боже мой! — воскликнул он и сел. — Допускаю, что ты знаешь два мнимо противоречащих друг другу принципа, управляющих миром: случай и план. Песок на пляже — пример случайного размещения, а жизнь — пример плана. Движение молекул газа мы называем случайным, но их так много, что они подчиняются второму закону термодинамики, на который можно полностью положиться. Это проявление закона больших чисел. С другой стороны, жизнью, кажется, не управляет никакая вероятность. В противном случае не наблюдалось бы столько случайных явлений.

— Этим ты подразумеваешь, — в замешательстве спросил я, — что какая-то форма жизни обладает властью над этими монетами и прочими вещами?

— Нет. Я думаю только, что невероятные явления имеют и невероятную основу. Когда я вижу нарушение законов природы, я не говорю себе: «О, это чудо!», а подвергаю пересмотру свои прежние взгляды на эту тему. Происходит что-то — не знаю, как это назвать, — что по принципу странной вероятности связано с тобой. Ты был в здании телестудии или поблизости, когда остановились лифты?

— Это, по моему, случилось сразу после того, как я вышел из бюро.

— Гм! Значит, ты являешься центром. Да, но почему?

— Прежде всего, — чего? — спросил я. — У меня такое ощущение, словно я центр электрической бури. Что-то действует во мне.

— Не будь суеверным, — усмехнулся Мак-Гилл. — А прежде всего не антропоморфизируй.[1]

— Но если это противостояние случаю, то оно должно быть какой-то формой жизни.

— На каком основании ты это утверждаешь? Нам известно только, что случайные движения упорядочены и лишь это достоверно. Но кристалл, например, не является формой жизни, хотя и отличается неслучайным расположением атомов, — он замолчал и глубоко задумался.

Я почувствовал голод, а спиртное уже перестало действовать.

— Пойдем поедим чего-нибудь, — предложил я. — В кухне ничего нет, а я не умею готовить ничего, кроме кофе и яичницы.

Мы надели шляпы и вышли на улицу. Отовсюду было слышно, как буксировщики растаскивают застрявшие машины. Кучка полисменов управляла движением. Мы услышали, как один из них говорил Дэнни:

— Не понимаю, что тут творится, но что-то стряслось с каждой из этих проклятых машин. По какой-то причине ни одна из них не может толком сдвинуться с места. Никогда не видел ничего подобного.

Тут же рядом с нами двое прохожих выделывали какие-то странные коленца, стремясь разойтись друг с другом. Как только один отступал в сторону, чтобы пропустить другого, тот отшатывался в ту же сторону. Оба озадаченно улыбались, но вскоре на их лицах появилось подозрительное выражение, а затем гнев.

— Остряк! — воскликнули оба одновременно и ринулись вперед, столкнувшись друг с другом. Они тут же отскочили и выбросили перед собою кулаки, встретившиеся на полдороге. Началась совершенно необычная драка, в которой кулак всякий раз ударялся только в кулак, пока противники не разошлись наконец, бормоча одни и те же оправдания, бросая одинаковые угрозы.

Возбужденный Дэнни приблизился к нам.

— Как вы себя чувствуете, мистер Грэхем? — спросил он. — Понятия не имею, что тут происходит, но с той минуты, как я заступил на пост, все сходит с ума. Бэртли! — позвал он своего младшего коллегу, — переведи вон тех женщин на другую сторону!

Трех женщин, сбившихся в крикливую кучку и дергавших ручки сцепленных между собой зонтиков, перевели на нашу сторону улицы, что было почти равносильно перелезанию по бамперам автомобилей. Бэртли, красивый молодой полицейский, был сильно озабочен — в противоположность женщинам.

— Пожалуйста, хватит уже, мадам Мак-Филипп, — взывала одна. — Отпустите наконец мой зонтик!

— Опять вы болтаете о какой-то Мак-Филипп! Что за шутки? — ответила ее противница.

Третья женщина, стоявшая к нам спиной, по виду моложе остальных. тянула за ручку своего зонтика, стараясь вырвать его из клубка других. Испепеленная взглядом, она отпустила ручку, которая, однако, зацепилась за ее перчатку. Женщина повернулась к нам. Это была Молли, моя жена.

— А, это ты, Алек, — воскликнула она. — Как ты себя чувствуешь?

Как я себя чувствую!

— Молли! А ты что тут делаешь?

— Я так беспокоилась… А когда увидела, что тут творится, прямо не знала, что и думать, — она указала на неподвижные машины. — С тобой в самом деле ничего не случилось?

— Конечно нет. А почему?..

— Телефонистка сказала, что кто-то все время набирал мамин номер, но не отзывался. Поэтому мы попросили проверить, и оказалось, что это с нашего телефона. Я пробовала звонить, но наш номер был постоянно занят. Дорогой, с тобой точно ничего не случилось?

Я обнял ее за плечи и посмотрел на Мак-Гилла: он был погружен в свои мысли. Одновременно я заметил, что Дэнии смотрит на меня внимательно и с подозрением.

— Рядом с вами все время происходят какие-то неприятности, — сказал он.