Надгробие для карателя

— Никак нет. Мой замкомвзвода рвался посмотреть, но я не разрешил. Там подъем к устью неудобный. Долго забираться. Я опасался потерять время. Потом только подумал, что пещера не обязательно должна быть местом постоянного проживания, а может служить и разовым укрытием. Опасения, как обычно, потом, товарищ майор, пришли. По мере обдумывания. Но у нас было только два «выстрела» для огнемета, и потому приходилось выбирать. Или левую уничтожить полностью, или навести шум в правой и левой без серьезного урона.

— Понятно. Я допускаю дополнительно еще один вариант, что в пещере взорвался схрон, к которому и прорываются бандиты через границу. По мнению пограничников, они отстреливаются слабо. Или потому, что спешат оторваться, или потому, что берегут патроны.

— А что с вертолетом, товарищ майор?

— Диспетчер нашего авиаотряда обещает, что один вертолет через сорок минут вернется для заправки и пополнения боекомплекта. Его и планирую отправить. Где он был, там уже вопрос решен. Там больше авиация не нужна. Вертолет и «глушилку» тебе сбросит. Это у вертолетчиков уже отработанный прием. Правда, обычно сбрасывают не в помощь подразделениям, а просто саму по себе, чтобы лишить банду связи. А сейчас ты на себя управление возьми. Там все просто. Интуитивно разберешься. Тебе всего две кнопки следует знать: «The beginning of the work» — начало работы и «The end of work» — конец работы. Справишься, думаю, без проблем.

— Справлюсь, товарищ майор, не сомневайтесь. Такие надписи даже я переведу.

— Тогда — будь готов, у меня все. Конец связи.

— Конец связи, — подтвердил я.

* * *

Вертолет прилетел раньше, чем появились бандиты.

— Старлей! Я борт «семьсот одиннадцать», командир экипажа «Ночного охотника». Где твои подопечные? Кого приказано уничтожить?

— Сам их жду, товарищ…

Я попытался познакомиться с пилотом, но он снова спокойно назвал только свой позывной:

— Борт «семьсот одиннадцать». Можешь так меня называть. По званию я подполковник. Можешь обращаться по званию. Я сбрасываю тебе «глушилку». Пока не видно банды, можешь забрать ее спокойно.

От вертолета тут же что-то отделилось, и через несколько секунд начал раскрываться сравнительно небольшой, чуть больше вытяжного, парашютный купол. Раскрывался методом «принудиловки»[7].

«Глушилка» оказалась чуть больше обыкновенного кейса и внешне на него походила. Приземление произошло недалеко от меня. Я даже не стал обращаться к солдатам, чтобы принесли мне груз, а сбегал за ним на середину ущелья сам. От парашюта отстегнуть технику оказалось не так-то просто. Попробовав и так и сяк, я убедился, что крепежные замки не работают, достал сначала не слишком острый штык-нож «шмель» от оснастки «Ратник», который плохо справлялся с парашютным шелком, потом, не желая терять время, вытащил малую саперную лопатку и обрубил стропы.

Только после этого крепление расстегнулось. Видимо, секрет состоял в том, что в момент натяжения замки не срабатывают. А ветер натягивал небольшой купол и тащил его по камням. Хорошо, что сам кейс между камнями застрял. Так он и попал мне в руки.

Покинув середину ущелья и забравшись в камни, где сидел раньше, я открыл нестандартный по размерам груз. Хорошо, что замки открывались без проблем и срубать их малой саперной лопаткой не потребовалось, а то лопатка моя заточена так остро, что лезвие при ударе о металл может повредиться.

Оказалось, что кейс был только фирменной упаковкой. Внутри, интегрированная в корпус кейса, имелась транспортировочная упаковка, где рядом с самим прибором располагался простейший ЗИП и такие же простейшие инструменты: отвертка, гаечный ключ и ключ-шестигранник. Здесь же было упаковано и зарядное устройство для подзарядки аккумулятора самой «глушилки», а также пульт дистанционного управления прибором.

Я управлять «глушилкой» дистанционно не собирался, как не планировал заниматься ремонтом или техническим обслуживанием прибора. Прибор, как я понял, был уже включен, о чем говорил горящий зеленый диод и утопленная в нижнее положение продолговатая кнопка с надписью: «The beginning of the work». Видимо, включили прибор прямо перед тем, как сбросить с парашютом. Для проверки я попробовал вызвать «Ночной охотник» и сообщить ему о получении «глушилки».

— Борт «семьсот одиннадцать», борт «семьсот одиннадцать»… Как слышите, прием? Борт «семьсот одиннадцать»… Товарищ подполковник, слышите меня?

Ответом была тишина. Тогда я нажал на кнопку с надписью «The end of work». Зеленая лампочка погасла, кнопка с надписью «The beginning of the work» со щелчком вышла вверх, а новая кнопка утопилась.

— Борт «семьсот одиннадцать»…

— Слышу тебя, старлей. Получил посылку?

— Так точно, товарищ подполковник. Совершаю апробацию.

— Я понял, что ты с управлением разобрался. Только в дебри не лезь, а то ты нам курс можешь сбить. И не только курс, прицел удерживать сможем только вручную. Только двумя кнопками пользуйся. Кстати, я вижу бандитов. Они вдоль правой от себя стены идут. Считаю… Тринадцать человек. Отставить. Четырнадцатый догнал остальных. Сейчас встречу их очередью из пушки, потом и НУРСами[8] полью. Погранцов бы не задеть, но они еще, кажется, далековато.

Пока подполковник с веселыми комментариями прицеливался, я снова включил «глушилку» и одновременно сделал знак старшему сержанту Игумнову, приглашая приблизиться. Старший сержант находился недалеко от меня, под той же стеной ущелья, он сразу побежал в мою сторону, прыгая с камня на камень.

Тут и тридцатимиллиметровая автоматическая пушка «Ночного охотника» загрохотала в небе. Когда вертолет атакует на равнине или просто в чистом поле, звук разлетается в разные стороны и не кажется таким звучным, не заставляет вибрировать барабанные перепонки. А здесь, в ущелье, стены которого поднимались пусть и не выше вертолета, но по крайней мере, наравне с ним, звук сначала падал вниз, а потом раскатывался по камням во все стороны — в верховья ущелья и вниз, откуда мы пришли.

Пушка грохотала, иногда между ее выстрелами пробивался шепелявый голос пулемета. А потом и НУРСы ударили. А следом за НУРСами несколько раз увесисто грохнули ФАБы[9], способные вызвать в горах обвал и похоронить бандитов под обломками скал. Или путь им перекрыть.

Старший сержант подошел ближе, снял шлем и посмотрел в небо, зажатое с двух сторон каменными стенами, отчего казалось, что в такт выстрелам пушки и взрывам ракет колышутся облака. Игумнов даже не морщился и не смотрел за спину, где в верховьях ущелья поднималось мощное пыле-дымовое облако.

— «Глушилка» работает. Связь «вырубает», — объяснил я вызов замкомвзвода. — Возьми ВРГБ, займи позицию с тыла. Смотри, если кто-то выйдет со стороны старого кладбища, живой или покойник — без разницы, сразу начинай обстрел. Близко не подпускай. И сам осторожнее. Да, возьми с собой снайпера. У бандитов тоже может быть снайпер. Его уничтожить надо до того, как он нам в спину стрелять начнет.

— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Работай!

Игумнов сделал знак своему земляку сержанту Соколянскому, когда-то тоже жившему в деревне в окрестностях забайкальской Кяхты, первому взводному снайперу, вооруженному сверхточной и сверхдальнобойной винтовкой СВЛК-14С Twilight «Сумрак» калибра 10,3 × 77 миллиметра[10].

Позицию замкомвзвода и сержант выбрали недалеко от меня. Залегли за камнями. И уже вскоре ущелье огласилось солидным звуком выстрела. Отсутствие связи не позволяло узнать, что увидел и в кого стрелял снайпер.

Я обернулся и поднял бинокль. Без тепловизора я, возможно, ничего и не смог бы увидеть. Но тепловизор сначала показал мне сильное свечение за камнем (обычно такое сильное свечение означает большое наличие крови), потом, отключив тепловизор, в простой бинокль я увидел, что с этого камня свисает стволом вперед снайперская винтовка Драгунова. Сам камень действительно сильно залит кровью, и на нем лежит бессильная рука.

Значит, вторая банда была реальной и имела в своих рядах снайпера. Никто из бандитов не пытался выйти из-за поворота, чтобы своему снайперу оказать помощь. Но бандиты были рядом с ним и уже, должно быть, понимали, что пуля такого крупного калибра не оставляет раненых. А что пуля крупнокалиберная, видно сразу.

Я отключил на время «глушилку», надеясь, что бандиты момент отключения не улавливают, и вызвал на связь старшего сержанта Игумнова.

— Миша! Пару гранат за спину их снайперу отправь. Там за скалой еще кто-то наверняка прячется. Если только за могилы не залегли. Осколками должно достать.

— Понял, работаю.

Я не услышал первых выстрелов автоматического гранатомета, поскольку впереди по ущелью снова начали рваться ракеты, выпущенные с вертолета. Но сами взрывы гранат старшего сержанта были видны. Два грибовидных столбика дыма и пыли поднялись почти там, где лежало тело убитого снайпера. Следующие три выстрела я услышал. Игумнов правильно понял меня. Для него «пара гранат» означала пробный обстрел. И он пробно выпустил всю обойму, которую сразу же начал менять.

— Старлей, с бандой, похоже, покончено, — сообщил мне борт «семьсот одиннадцать». — Я ракетами их подавил. У них там куча «стингеров» или каких-то похожих ПЗРК была. Но в походном положении, в ящиках и в упаковке. Пока распаковывали, я их вместе с их ПЗРК спалил. Выстрелить не успели. Уже вижу, кстати, погранцов. Они подтягиваются к месту уничтожения банды. Что там у тебя?

— У нас, товарищ подполковник, все в порядке. Ведем бой.

— В кого стреляешь?

— Сзади, товарищ подполковник, еще одна банда подошла. Видимо, двигалась навстречу первой. Пока уничтожили только их снайпера. Если сможете, подавите и их. Все воздух в округе чище станет.

— У меня только в пушке два десятка снарядов осталось и в пулемете столько же патронов. А ракеты кончились. Все. Даже противотанковые отстрелял. И ФАБы сбросил. Я попробую банду просто припугнуть и рассеять остатком боеприпасов, а ты уж добьешь… Все, я лечу.

Я видел, как из-за поворота ущелья показался вертолет «Ночной охотник». Борт «семьсот одиннадцать» летел на опасной высоте, рискуя зацепиться лопастями за скалы, сказочными башенками торчащие из стен ущелья. Но командир экипажа был, видимо, пилотом опытным, и на поворотах, где расстояние от стены до стены обычно бывает наименьшим, закладывал крутые виражи, пролетая чуть ли не боком.

Точно такие же фигуры высшего пилотажа «семьсот одиннадцатый» выделывал там, где из стен выпирали скалы. Нужно было обладать очень высокой реакцией и быстротой мышления, чтобы реагировать на такие препятствия в полете, и подполковник, похоже, всем этим обладал. При этом он умудрялся еще и стрелять, причем стрелять довольно точно, о чем говорило скоротечное уничтожение пришедшей из-за границы банды.

Возможно, я чересчур стремился преувеличить боевые качества первого пилота «Ночного охотника». Ведь в вертолете находится еще и второй пилот, который тоже может стрелять, когда первый ведет машину по сложному профилю ущелья. Или же наоборот: второй пилот занят управлением и маневрированием, а первый пилот стреляет. А то, что подполковник говорит: «Я ракетами их подавил», — ничего, по сути дела, не значит. Он ведь и у меня спрашивает не что происходит со взводом, а: «Что там у тебя? В кого стреляешь?», хотя понимает, что стреляют солдаты взвода. Просто так принято в армии, что с командиром ассоциируются и его подчиненные. Но разговор всегда идет о первом, ответственном лице.

«Ночной охотник» пролетел над нами. Его мощный тепловизор, видимо, сразу выцепил убитого снайпера, как «светящийся» объект. И туда, в скалу и за поворот, и под саму скалу, в углубление, нам с нашей позиции невидимое, но, должно быть, хорошо различимое сверху, были направлены несколько мощных очередей скорострельной пушки и пулемета.

Старший сержант Игумнов вовремя сориентировался, успел поставить новый магазин в свой гранатомет и отстрелял его одной очередью. Стрелял он за поворот, вплотную к угловой скале, чтобы осколки разлетались в стороны и поражали тех, кто мог там быть. Поддерживал так плотность огня, заменяя вертолет. Но сам вертолет больше не стрелял. Видимо, весь боекомплект был израсходован на первую банду.

Старший сержант Игумнов сказал по связи:

— Еще одного свалил, товарищ старший лейтенант. Вывалился бандит из-за скалы на тропу. Хорошо, наверное, быть убитым на кладбище. Нести недалеко.

— Главное, чтобы наших убитых там не было, — предупредил я.

«Ночной охотник» удалялся. Дальше вниз ущелье расширялось. Но это дальше. Пока же нам было видно, как красиво тяжелая летающая машина маневрировала и скоро скрылась за поворотом.

— Борт «семьсот одиннадцать», что там с бандой?

— Не знаю, старлей. Мы быстро над ними пролетели, а профиль ущелья там сложный, внимательно рассмотреть было невозможно. Вроде бы тепловизор показывал какое-то «свечение» в районе старого кладбища. Но я затрудняюсь сказать, живые там или убитые. По крайней мере, уверен, что это не старые могилы так «светятся». Я бы не постеснялся и могилы обстрелять, если бы там кто-то прятался. Но у меня боекомплект закончился. Даже если сейчас вернусь, от меня толку будет мало. Если помощь будет необходима, я смогу вернуться минут через сорок. Сообщай своему начальнику штаба. Он с нашим диспетчером свяжется. А пока я полетел на вертолетодром. От меня пользы здесь, повторяю, никакой…

Пользу он, конечно, мог оказать и как вертолет-разведчик, но я, не избалованный помощью авиации, постеснялся попросить подполковника о такой для него нехарактерной помощи. А банду предстояло уничтожить моему взводу. Поскольку с перешедшей границу бандой было покончено даже до того, как я успел бандитов увидеть, у меня уже не было необходимости держать «глушилку» включенной. Я закрыл кейс, зная, что «глушилка» уже отключена, нашел глазами сержанта Луховского, командира первого отделения.

— Алексей, — протянул я ему кейс. — Доверь кому-нибудь из своих аккуратных парней. Это тонкая электроника, лучше не ронять и не бить, даже о бандитские головы. Нужно будет вернуть ее в штаб.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Сам понесу.

— Значит, не понял. Сам ты будешь отделением командовать и в бой его можешь повести. Ниже нас еще одна банда. А «глушилку» кому-нибудь доверь. Внушение, хотя все и без того мои слова слышали, можешь повторить.

— Понял. — Сержант принял кейс из моих рук и направился к одному из солдат-контрактников. Впрочем, все первое отделение состояло из контрактников. Солдаты срочной службы у меня во взводе были только во втором и третьем отделениях, за ними, кроме командиров отделений, всегда присматривал старший сержант Игумнов. Наушники донесли до меня, как Луховской повторял солдату мое распоряжение об осторожном обращении с прибором. И от себя добавил:

— Эта штука диких денег стоит. Разобьешь, за всю жизнь не расплатишься. Аккуратно таскай, о камни не задевай.

Сколько «глушилка» стоила, даже я не знал. И меня никто не предупреждал об обязательном возврате прибора. Это была уже моя личная инициатива. Но я поправлять сержанта не стал — к армейскому имуществу все же следует относиться бережно.

Глава вторая

Связь прервалась внезапно, словно пуля ударила в голову эмира Гази Джабирова, и он перестал говорить. Бывало с ним такое и раньше. Не пуля в голову его била, а мысли, которые в этой голове из-за ее пустоты могут и заблудиться. Говорит что-то, говорит, потом теряет нить разговора и долго лихорадочно соображает, что хотел сказать. И глаза при этом бывают испуганными, словно он босой ногой на змею наступил.

Но это при очном разговоре. А тут беседовали через трубку. Эмир Рамиз Гадисов еще целую минуту старательно повторял имя собеседника, звал Гази, надеясь услышать хотя бы стон. Но в трубке была тишина. И тишина эта казалась зловещей, не сулящей ничего хорошего.

Но главное Гадисов сообщить успел — в верхнюю сторону ущелья, навстречу джамаату эмира Гази Джабирова пролетел «Ночной охотник». Пролетел, не заметив джамаат самого Гадисова, который, по звуку определив приближение «охотника», попрятался под нависающими над землей скалами. Под скалами даже тепловизор никого не увидит, если не дышать глубоко.

Но джамаат Гази был вовремя предупрежден. Время в запасе было. И можно было подготовить «Стингеры» для поражения тяжелой низкоскоростной и низко летящей цели. Уж чего-чего, а «Стингеров» у эмира Гази хватало. Он для того и послан был сюда, в это ущелье, чтобы доставить груз «Стингеров» эмиру Рамизу, который планировал использовать эти ПЗРК[11] против гражданских самолетов в самой России. Чтобы и там люди боялись летать. Чтобы пешком ходили. Даже из города в город, за сотни километров.

Гази Джабиров когда-то был простым моджахедом в джамаате у Рамиза Омахановича. Он так бы и остался простым, ничем не выдающимся, и даже, на взгляд самого Гадисова, пустоголовым, в сравнении с другими бойцами, моджахедом, умеющим только отлично стрелять из автомата навскидку — быстро и без промаха, хотя и не всегда вовремя, если бы Гази не повезло в Сирии.

В тот раз Рамиз Омаханович послал Гази в разведку вместе с двумя другими моджахедами, надежными и опытными бойцами джамаата, в глубине души надеясь, что Гази из разведки не вернется, потому что он уже надоел эмиру своей несообразительностью и непроходимой глупостью.

Тогда в Сирии, а было это еще до начала российского участия в решении сирийского вопроса, единой и четкой линии фронта не существовало, и легко было угодить вместо своих позиций на позиции противника, потому что никто не знал точно, где кто располагается.

И надо же было им троим зачем-то выйти к дороге, по которой ехали две легковые автомашины. Вообще-то эмир их послал совсем в другую сторону. Но они попали на дорогу, и эти машины обстреляли. Завязался бой. В результате боя в живых осталось только трое — Гази Джабиров и два сирийца, что ехали под охраной в одной из машин. Один из них был лива[12], второй вообще ферик[13] — знатная добыча.

Немолодые генералы везли при себе в пухлых портфелях важные штабные документы и карты с данными дислокации. Захват и доставка в штаб таких пленников вообще-то считается подвигом. Наверное, по большому счету, это и было подвигом. Но подвигом случайным, как понимал эмир Гадисов. А за подвиги людей награждают, не разбираясь, случайный это подвиг или продуманный, спланированный. И к Рамизу Омахановичу обратились с вопросом, как наградить Гази.

Рамиз Омаханович воспользовался ситуацией. Объявил нападение на машины спонтанно спланированной акцией и предложил чуть не со слезами на глазах, якобы в ущерб своему джамаату, повысить Джабирова в должности и дать ему под командование джамаат, где недавно по подозрению в связях с сирийскими спецслужбами был казнен эмир. Тот джамаат считался малоуправляемым и ненадежным. Но Гадисов уверял свое командование, что Гази справится.

К удивлению Рамиза Омахановича, уже через пару месяцев джамаат Гази Джабирова стал одним из лучших по дисциплине и по отношению к службе. И прослыл надежным. Новоиспеченный эмир ввел жесткий порядок, самолично застрелил пару вольнолюбивых моджахедов и установил свою диктатуру, добиться которой прежнему эмиру никак не удавалось.

А уже позже, несколько лет спустя, когда дела одновременно и в Сирии, и в Ираке пошли стремительно вниз, словно обрушились, сначала джамаат Гадисова отправили в Россию, потом решили усилить его, снабдив ПЗРК «Стингер», доставить которые должен был бывший моджахед джамаата Гази Джабиров. И не просто доставить, а всем своим джамаатом влиться в джамаат Гадисова, существенно усилив его.

Командирам сверху всегда кажется, что количество обязательно перейдет в качество. Но этот философский закон не всегда работает в боевой обстановке, это хорошо понимал Рамиз Омаханович. Большому неповоротливому джамаату и спрятаться труднее, и содержать себя труднее, начиная от простого питания и кончая возможностью пополнения боекомплекта, без которого в горах делать нечего. Да и найти такой джамаат федералам будет намного легче. Чем больше людей, тем больше следов.

У самого Гадисова вертелась в голове идея-фикс — преобразовать свой джамаат по примеру тех джамаатов, которые действуют здесь, в родных местах, и никуда не уезжали. Для этого нужно было, чтобы все моджахеды осели в округе, даже семьями обзавелись, у кого еще нет семьи, и внешне выглядели как мирные жители. И по команде в нужный момент стремительно собирались в ударный кулак, наносили удар и расходились по домам.

Мысль об этом пришла в голову эмира, когда он связался с Баталом Габибовым, младшим братом погибшего в Сирии Абдурагима Габибова, заместителя самого Рамиза Омахановича. Парень оказался незаменимым помощником. И в то же время выглядел образцовым мирным жителем. Авторитетным и образованным человеком, мастером ОГМ на заводе, где Батала, несмотря на молодой еще возраст, уважали и начальство, и подчиненные.

Если бы весь джамаат сумел вот так осесть в местных селах и городах, было бы невозможно, как считал Гадисов, против него бороться. Ну, если бы и не все осели — пусть человек пять во главе с самим эмиром составляли ударное постоянно действующее ядро, — и продолжали жить в горах. Это было бы нормально и позволяло бы постоянно беспокоить местные власти, держать в напряжении и население, и федеральные силы.

Но командование там, в Сирии, смотрело на вещи иначе. Оно не знакомо было с местной обстановкой, и все соображения командования были чисто гипотетическими, умозрительными, оторванными от реального мира. И потому было принято решение об усилении джамаата силами второго джамаата. Ладно бы еще просто доставили и передали Гадисову ПЗРК «Стингер», а сам джамаат Гази Джабирова действовал бы самостоятельно, выполнял бы собственные задачи. С таким решением трудно было бы не согласиться, тем более что надежды на то, чтобы добыть здесь, в Дагестане, ПЗРК российского производства, не было.

Рамизу Омахановичу дали для связи координаты вороватого старшего прапорщика со складов вооружений. Моджахеды использовали его только один раз, но не получили желаемого результата. Кроме того, при атаке на колонну джамаат потерял троих опытных бойцов. На складах, где служил старший прапорщик, не было ПЗРК. По крайней мере, не было на тех складах, к которым он имел доступ.

А в ПЗРК джамаат Гадисова очень нуждался, поскольку его работа в России планировалась именно с помощью ПЗРК. Более того, все бойцы джамаата, как и сам эмир, перед отправкой прошли обучение по пользованию «Стингерами» и старыми советскими ПЗРК «Стрела-2», что стояли на вооружении в Сирии и были захвачены на армейских складах.

Может быть, и моджахеды джамаата Гази Джабирова прошли это же обучение… Так, по крайней мере, должно было быть, если бы ими решено было усилить джамаат Гадисова. Хотя это вовсе не обязательное условие.

Согласно официальной документации, помимо оператора-наводчика ПЗРК «Стингер» с ним должен работать и второй номер, который переносит сами ракеты класса «земля — воздух», а в некоторых модификациях ПЗРК — это второй оператор с переносной радиолокационной станцией.

Но если учесть условия, в которых моджахедам придется работать в России, то этой паре в придачу обязательно следует выделять два, а то и три человека огневой поддержки, так называемого охранения, необходимого для обеспечения производства выстрела и благополучного ухода с места стрельбы. Охранение в случае опасности обязано принять на себя удар, завязать бой, чтобы позволить операторам со «Стингером» благополучно удалиться в безопасное место. Здесь допускается даже гибель охранения, которое примет на себя удар.

Эмир Гадисов предполагал, что в отдельных операциях он может использовать моджахедов эмира Гази Джабирова, как и самого эмира, именно так — в охранении операторов, которых они заменить не в состоянии. Хотя «Стингер» тем и хорош, что принцип его действия сводится к простейшей формуле: выстрелил и выбросил. Нет необходимости в высокой квалификации оператора-наводчика. То есть справиться с ПЗРК мог всякий, кто держал в руках автомат.

Это с более сложными системами типа российской «Вербы» надо повозиться. Одно отключение системы опознавания летательных аппаратов «свой — чужой» требует специальных знаний. Моджахедам эмира Гадисова эти знания тоже давали. Но добыть себе «Вербу» у них не получилось.

Более того, джамаат уже испытывал недостачу в простых патронах. Хотя слегка и пополнил запас во время недавнего нападения на автоколонну с двумя грузовиками «Росгвардии». Но тогда в грузовиках не оказалось патронов. Хотя был большой запас тротила и пластита с соответствующими типу взрывчатых веществ взрывателями.

Но большая часть этого запаса погибла в пещере, когда спецназ ГРУ выжег пещеру огнеметом. Взрыватели, видимо, сдетонировали, и от них сдетонировали взрывчатые вещества. Хорошо еще, что сам эмир Гадисов сообразил, что при переходе через ущелье, если такой переход состоится, бойцы спецназа обязательно проверят хотя бы одну пещеру. Эту пещеру эмир дополнительно обозначил как жилую, приказав подбросить рядом с входом пару свежих окурков. Хитрость сработала. Спецназ сам не полез в пещеру, чем командир взвода вызывал уважение у эмира, но «прожег» ее огнеметом, который в Сирии, как раньше в Афганистане, звали чаще всего «шайтан-трубой», что больше соответствовало ментальным представлениям моджахедов.

В противоположную пещеру, видимо, зная, что она представляет собой всего три больших грота, спецназ даже не заглянул. Но джамаата не было и там. Еще в Сирии моджахеды джамаата научились хорошо копать подземные ходы и убежища. Они сумели вырыть такое убежище и в стене ущелья. Причем опыт позволил им хорошо замаскировать вход. Так хорошо, что даже опытные в таких делах спецназовцы, сами большие мастера маскировки, не сумели его обнаружить.

Так они позволили джамаату избежать неравного боя. А Рамиз Омаханович рассчитал правильно, что у российского спецназа нет такого опыта поиска и обнаружения подземных ходов и убежищ, как у сирийского спецназа. Да что говорить о российском спецназе, если в Сирии даже специально обученные отряды поисковиков без необходимых электронных приспособлений часто ничего не замечают, чуть не на голову моджахедам наступая. И это обученные люди, встречающиеся с подземными сооружениями постоянно!

Слегка расстроило эмира Гадисова только то, что он не перенес часть взрывчатых веществ в правую пещеру. Была ведь такая мысль. Но эмир посчитал, что если спецназовцы в одну пещеру сунутся, то и вторую обязательно обследуют. И пожертвовал запасом взрывчатых веществ. Получалось, что три его моджахеда понапрасну сложили головы на перевале, когда джамаат устроил засаду на автоколонну, перевозящую груз «сто»[14]. Двое из них были убиты в бою, когда из-под машины стрелял сержант, что сидел в машине рядом с первым водителем. Он сразу под машину нырнул, где его не было видно из-за камней и колес грузовика, за которыми он прятался, и успел дать две прицельные очереди, пока сам эмир его не увидел и не застрелил. Увидел вовремя, когда сержант высунулся, чтобы дать третью очередь. И брал на прицел самого эмира. Даже глаза их встретились. Но эмир успел нажать на спусковой крючок первым.

А потом совершенно нелепо погиб Магутдин Лачинов, ставший после гибели Абдурагима Габибова заместителем эмира. Магутдин не верил, что его могут убить. И всегда бравировал этим, считая, что его слова могут воплотиться в жизнь. И в самом деле, когда обстановка у джамаата случалась сложная, когда пули валили одного моджахеда за другим, Магутдин мог позволить себе в полный рост прогуливаться по полю боя и не кланяться пулям, которые только несколько раз рвали на нем одежду, но самого его не трогали. Магутдин любил говорить, что пули его уважают. Бравирование довело его до того, что он получил очередь в голову.

А до чего доведет джамаат Гази Джабирова его собственная несообразительность? И сможет ли джамаат выпутаться из этой истории?..

* * *

Рамиз Омаханович убрал в карман свою старенькую простую, но очень надежную трубку, имеющую мощный «долгоиграющий» аккумулятор. Он не любил новомодные смартфоны, считая их ненадежными, и предпочитал видавшую виды «Нокия», с которой не расставался уже больше десяти лет.

Вертолет пролетел. Вот-вот начнется атака с земли — с двух сторон, поскольку сам Гази признался, что ему в пятки стреляют пограничники, которых он, казалось, перехитрил и прорвался. Хотя, по большому счету, перехитрили, скорее всего, его самого — дали прорваться, чтобы запереть в ущелье и уничтожить.

С другой стороны джамаат неумного эмира должен атаковать спецназ, который Гадисов видел собственными глазами. Он видел, как спецназ спешил не опоздать к моменту уничтожения Джабирова и его людей. А тут еще и с воздуха — с третьей стороны — на джамаат Джабирова ударит «летающий танк».

Рамизу Омахановичу, по большому счету, было наплевать и на самого эмира Джабирова и на его моджахедов. Погибнут, ну и пусть погибнут. Это не те соратники, на могиле которых сама собой наворачивается непрошеная слеза. Но у этого джамаата находится груз, который должен быть доставлен Рамизу Омахановичу. Его груз, который он уже мысленно считал своей собственностью. И даже в душе возмущался — с какой это стати федералы нападают на его груз! Эмир готов был это рассматривать как грабеж со стороны государства, с которым он борется. И это вызывало у него еще большее неприятие этого государства.