Управляемый хаос (сборник)

– Приедем и узнаешь. Раньше времени любознательность не проявляй!

И Ухов замолчал, гадая, с ним хотят расправиться как со свидетелем убийства или за фальшивое заключение об авторстве голландца. Он не видел, как сидящий рядом с водителем мужик в бейсболке выписывает на телефон сообщения Седову об их передвижении. Когда выехали за город и въехали в чащу леса, Ухов понял, что его жизнь висит на волоске. Машина остановилась у густого кустарника, и один из бандитов, достав из багажника лопату, бросил её к ногам Ухова:

– Что стоишь? Рой себе могилу.

– А зачем, если всё равно убьёте. Вам поручили, вы и копайте.

– Резонно, но мы ради тебя стараться, особенно, не станем. Закопаем неглубоко и слегка прикроем дёрном. А дикое зверьё раскопает тело и на части разорвёт. А ты себе любимому вечное укрытие глубже соорудишь.

– Сначала скажите, в чём моя вина?

– Это нам неведомо. Да мы и знать не хотим. Поступил заказ, и мы его должны выполнить. Ты не переживай! Приказано тебя кончить без мучений.

– Может быть, как-нибудь договоримся?

– Сам-то веришь в то, о чём попросил? У тебя и денег таких не найдётся, чтобы перекрыть обещанное за тебя заказчиком вознаграждение.

Незаметно для Ухова бандит послал короткое сообщение: «клиент готов», и тут же зазвонил его телефон. Выслушав сообщение, он кивнул своим соучастникам:

– Я ещё со службы в армии усвоил правило: не спеши выполнять приказ начальства, ибо он будет отменён. Вот и сейчас шеф решил дать клиенту отсрочку. Хочет поговорить с ним лично. Слышишь, Ухов, сейчас отвезём тебя к заказчику. Но для надёжности завяжем глаза. Смотри, веди себя правильно. Возможно, и уцелеешь.

Садясь в машину, Ухов ощутил надежду:

«Раз не хотят, чтобы я видел дорогу, то возможно, есть шанс спастись. Соглашусь на любые условия, лишь бы жить. Не хочу умирать на вершине успеха».

По дороге опять молчали. Когда Ухова ввели под руки в дом и сняли повязку, он увидел перед собою представительного человека в дорогом синем костюме и жёлтом галстуке. Привезшие его бандиты вышли из комнаты. Седов выступал в роли своего шефа и потому старался говорить как можно вежливее, как и подобает крупному бизнесмену:

– Извините, Вячеслав Петрович, за беспокойство. Но вы сами нашли, как говорится, приключения на свою голову. Зачем добровольно вызвались нарисовать портрет человека, стрелявшего в супругов Мазиных? Могли, ведь, сказать, что от страха ничего не помните. А теперь вы опасный свидетель, от которого надо избавиться.

– Я тогда не подумал, что могу затронуть ваши интересы, и готов исправить ошибку.

– Рад это слышать. Завтра с утра вас пригласят в полицию на опознание, и вы твёрдо заявите, что среди предъявленных вам лиц нет убийцы. Только и всего.

– Но я же нарисовал точный портрет того парня!

– Ничего страшного. Скажете, что от пережитого стресса в тот день напутали и допустили крупные неточности в важных деталях вашего рисунка. Главное, чтобы в присутствии понятых вы категорически настаивали, что Павел Дудин совсем не тот человек, который расстрелял супругов Мазиных и их водителя. Всё легко и просто.

– Хорошо. Я это сделаю. Мне жизнь отдавать за чужие интересы не хочется!

– Вот и отлично. Сразу захотелось вам отплатить благодарностью. Вот, возьмите этот пакет. В нём ровно тридцать тысяч долларов. Только напишите расписку, что они получены за дачу ложных показаний при опознании. Нам нужны гарантии, что вы в последний момент не передумаете. Да и в будущем, опасаясь судебного преследования, будете настаивать, что никогда раньше не видели людей, показанных вам в полиции.

Ухов беспрекословно выполнил требование. Он не хотел, чтобы бандиты вновь отвезли его в лес и потребовали рыть себе могилу. Получив расписку, шеф распорядился доставить художника домой.

Войдя в свою квартиру, Ухов с отвращением бросил полученные деньги на диван:

«Они в насмешку дали мне такую же сумму, как Иуде, предавшему Христа. Не вышли бы эти деньги мне в будущем боком».

Почувствовав страх перед возмездием, Ухов поспешно заметался по комнате в поисках надёжного тайника. Наконец, он остановил свой выбор на узком пространстве между шкафом и стеной. Завернув пакет в газету, засунул туда свёрток. И хотя место было ненадёжное, Ухов почувствовал себя в большей безопасности, чем раньше. Теперь только оставалось пройти испытание ложным отрицанием вины убийцы Дудина.

На следующее утро после провала опознания сыщик Лукин пришёл в ярость. Он понимал, что художника основательно запугали или подкупили. Но Павла Дудина пришлось отпустить. Лукин мог попытаться найти человека, у которого убийца приобрёл оружие. Но среди многочисленных связей Павла Дудина это было практически невозможно. К тому же, сыщик понимал, что никто добровольно не сознается в незаконном сбыте оружия.

Оставалась только ниточка, ведущая к человеку, спрятавшему оружие на берегу озера. Лукин предполагал, что, скорее всего, это сделал начальник охраны Дудина. Но рассчитывать на чистосердечное признание бывшего оперативного сотрудника Седова было совсем нереально. И Лукин с горечью осознал, что потерпел поражение, и большие деньги способны в наши дни защитить убийцу от заслуженного наказания.

Прошло ещё две недели. За это время Ухов не смог даже приступить к новой работе. Все его творческие попытки заканчивались неудачей. Краски не подчинялись его воле и не хотели, как прежде, оживать и сплетаться в причудливые наполненные скрытым смыслом узоры. На холсте получались грязные бесформенные разводы, словно после небрежного мытья окон нерадивой хозяйкой. И Ухов, оставив бесплодные попытки, целыми днями лежал на диване.

От вынужденного безделья его заставил оторваться лишь внезапно раздавшийся телефонный звонок. Это была журналистка Ольга. Она уже не раз пыталась назначить ему новое свидание. Но Ухов постоянно находил предлог для отказа. Но в этот раз девушка вместо униженных просьб о встрече сразу выпалила, словно боясь, что художник не станет её слушать:

– Слушай, Слава, я беременна, и не знаю, что мне делать?

Ухов не знал, как ему реагировать, и пауза затянулась. В телефоне лишь слышался тихий плач девушки, напоминающий скулёж покинутого хозяевами на произвол судьбы беспомощного щенка. Наконец, Ухов с трудом из себя выдавил:

– Если нужны деньги на аборт, то я готов их дать. Сколько сейчас стоит эта операция?

– Но я не хочу остаться бездетной на всю жизнь! Может быть мне не рисковать?

– Ну, зачем думать о плохом? Возможно, всё закончится благополучно. А деньги я дам.

– Дело совсем не в деньгах. Я надеялась услышать от тебя совсем другие слова. Прощай и забудь о том, что между нами было.

Ухов отключил телефон и вместо облегчения от завершения случайной связи, вновь почувствовал нарастание тревоги перед грядущим возмездием. Он поднялся и нервно заходил по комнате. Обычно его успокаивала работа. Ухов подошёл к чистому холсту. Но в душе было пусто, и, как прежде, не зазвучали в душе волшебные звуки воображения.

И он разочарованный творческим бессилием вновь прилёг на диван и забылся глубоким сном, в котором увидел себя посредине площади выставленным на позор. А вокруг него молчаливо водили хоровод убитые супруги Мазины, умерший от инфаркта отставник Астахов, преданный им Глеб с любимой супругой Мариной, впавший в чиновничью опалу художник Коновалов, и брошенная на произвол судьбы журналистка Ольга. Вопреки ожиданиям они не жаждали мести, а смотрели на него с явным сочувствием, словно постигли нечто важное, пока не познанное им.

Очнувшись от тягостных видений, Ухов точно знал причину утраты им таланта. Он подошёл к зеркалу, висящему на стене, и всмотрелся в своё бледное окаменевшее лицо. Художник всегда мечтал, став всемирно знаменитым, написать свой автопортрет, наполненный спокойным достоинством признанного всеми мастера. Теперь об этом надо было забыть. И Ухов, не удержавшись, плюнул в своё зеркальное отражение:

«Впору писать автопортрет на фоне плевка, назвав его «Отвращение». И невозможно ничего исправить. Если только жениться на забеременевшей Ольге. Но брак без любви сделает несчастными и её, и меня. Небеса разгневались и справедливо лишили меня таланта вызывать с помощью красок живой отклик в душах людей. Неужели, нет мне прощения?!»

И искреннее сожаление о совершённых в последние дни поступках охватило художника. Внезапно он вновь непреодолимо потянуло к мольберту. Ухов поспешно натянул на подрамник новый холст. Художник уже знал, что изобразит в своей картине «Раскаяние». Серые клубы дыма, обволакивающие поверхность земного шара должны пронизывать мощные жёлтые и оранжевые лучи, возвещающие о зарождении новой чистой в своей первозданности жизни.

Ухов стоял, не решаясь прикоснуться кистью к холсту. Ему оставалось только надеяться на милосердное прощение небес и возрождение дарованного ему свыше таланта.

Грязное дело

Глава 1. Охота на даму в лиловом костюме

Лучи солнца щедро освещали фасады домов, создавая видимость вечного праздника на старой московской улице. Посредине Арбата неторопливо вышагивал молодой человек в джинсовом костюме с болтающимся на шее дорогим «Кодаком». Среди коллег фотографов Силин считался мастером, и его не интересовала безвкусная лепнина особняков, напоминающая нарумяненные лица кокетливых старух. Он предпочитал охоту за яркими людскими эмоциями. Силин часто говорил:

– Я не люблю создавать фотопортреты. Позируя перед объективом, мужчины и женщины лгут, пытаясь скрыть свои недостатки. А в случайно выхваченном из жизни эпизоде можно узреть и страх, и подлинное горе, и восторг от мимолетного счастья. Искренняя естественность – лозунг моего искусства.

В этот день с утра ему не везло с поиском необычного кадра. И он развлекал себя, выхватывая взглядом из толпы соблазнительные фигуры проходящих мимо женщин. Фантазируя, фотограф представлял каждую из них полностью обнаженной и трепетно дрожащую в его страстных объятиях. Его самого удивляло это постоянное физическое влечение к обладанию как можно большим количеством женщин:

«Я веду себя довольно странно для влюбленного в свою Татьяну мужа. Даже после жаркого любовного свидания близость с женой доставляет мне удовольствие. Хотя, возможно, и другие с подобным темпераментом мужчины, поступают точно также».

Сегодня Силин получал от своей привычной игры особое удовольствие: невыносимая жара заставила девушек максимально оголиться, едва прикрыв прозрачными платьями свои тела. И воображению фотомастера было, где разгуляться.

Внезапно его взгляд привлекла женщина в лиловом костюме с завязанной вокруг шеи красной косынкой, тщательно скрывающей морщинистые складки на шее. Силин дал свою профессиональную оценку:

«Дамочке уже явно под пятьдесят. Но фигура стройная и кожа на лице гладкая. Наверное, сделала подтяжку и одевается по моде. Она торопится и взгляд у нее тревожно обеспокоенный. Слежка за этой дамой сулит неплохие кадры».

К быстро семенящей на высоких каблуках женщине с униженными причитаниями приблизилась девчонка с опухшим от пьянства лицом и протянула грязную согнутую ковшиком ладошку. Но женщина раздраженно отмахнулась от нищенки:

– На тебе пахать надо, а ты на бесплатную выпивку деньги клянчишь. Иди лучше работать! Не до тебя мне сейчас.

Женщина брезгливо уклонилась от руки жаждущей похмелья нищенки, и Силин успел незаметно сделать нужный снимок:

«Назову этот кадр «Сытый голодного не понимает». В нашем социально озлобленном обществе он должен привлечь к себе внимание. Но каков темперамент у этой молодящейся фифочки! Пожалуй, за ней стоит походить подольше».

Силин развернулся и, стараясь держаться незаметно, последовал за свернувшей в Спасопесковский переулок женщиной. Она уверенно направилась в сторону старой церкви вдоль ряда припаркованных у тротуара автомашин. Увидев в метрах пятнадцати идущего ей навстречу пожилого мужчину, приветственно взмахнула рукой. Силин успел щелкнуть затвором фотоаппарата, зафиксировав сближение дамы с ее знакомым. В голове сразу мелькнула подпись к кадру: «Поздняя любовь». Хотя низкого роста плешивый мужичок с утиным носом явно не подходил на роль романтичного Ромео.

Внезапно с лица женщины исчезла улыбка и поднятая в приветствии рука резко опустилась: из припаркованного неподалеку «Мерседеса» выскочили двое крепких мужчин и преградили пожилому Ромео дорогу. Крепко схватив его за руки, они силой заставили знакомого дамы сесть в иномарку. Подчиняясь инстинкту вольного охотника, Силин вновь щелкнул затвором фотоаппарата.

В этот момент справа от дамочки отворилась тяжелая дверь церкви, пропуская очередную группу прихожан, и женщина поспешно юркнула в прохладную полутьму почти пустого храма. Не задумываясь, Силин вошел следом. Служба уже закончилась, и возле церковной лавки никого не было. Женщина в лиловом костюме купила три свечки и поспешно прошла в молельный зал.

Стараясь не привлекать ее внимания, Силин тоже купил свечку и прошел к иконе Николая Угодника Чудотворца. Это был единственный христианский образ, который Силин знал: точно такой же висел в комнате у его бабушки. Подойдя к иконе, он неумело вставил в металлическое гнездо свечу и, щелкнув зажигалкой, воспламенил фитиль. Трепетно задрожавшее от сквозняка пламя грозило в любой момент погаснуть. Этот нервно подрагивающий огонек, усилил тревогу фотохудожника:

«И дернула меня нелегкая пойти за этой дамочкой. Я, похоже, зафиксировал, похищение мужика, спешащего на свидание. А может быть это криминальное событие лишь плод моего воображения, и я зря себя накручиваю».

Силин с надеждой посмотрел на лик святого, словно школьник, ждущий спасительной подсказки. Но во взгляде Чудотворца не было сочувствия. Он, как показалось фотографу, выражал досаду и осуждение. Силин уже хотел отойти в сторону, когда почувствовал, как женщина, укрывшаяся в храме, тесно прижалась к нему телом, протискиваясь к иконе Николая Угодника. Силин поспешно отошел в сторону:

«Уж не вздумала ли эта дамочка найти в моем лице замену схваченному на улице мужчине? Мне это совсем ни к чему».

В этот момент в церковь зашел один из похитителей: невысокий брюнет с небольшой родинкой на щеке. Заметив его, женщина торопливо положила незажженную свечу возле иконы и направилась к выходу. Вслед направился ее преследователь. Выждав с минуту, Силин вышел на улицу, и, перейдя на другую сторону улицы, укрылся за стоящим у антикварного салона «Джипом».

Отсюда хорошо было видно, как человек с родинкой горячо уговаривает женщину сесть в машину на заднее сиденье рядом с мужчиной, шедшим к ней на свидание. Дамочка спорила и не соглашалась. Но в этот момент на помощь товарищу вышел высокий атлет, и женщина, беспомощно посмотрев по сторонам, с обреченной покорностью села в «Мерседес». Силин зафиксировал и этот момент. И тут же машина резко тронулась с места и, миновав, небольшой скверик, свернула напротив представительства США в сторону «Каменной слободы».

Как только «Мерседес» скрылся из виду, Силин достал из кармана мобильный телефон, намереваясь сделать сообщение в полицию. Но остановился в нерешительности:

«А о чем я реально могу заявить? Мужик и тетка сели в чужую автомашину и уехали. Этому предшествовал спор и явные угрозы. А если это обычная семейная ссора?»

И уговорив себя не вмешиваться в чужие любовные распри, Силин направился в сторону ближайшего кафе. Стоящая за стойкой бара перекрашенная в блондинку девица, узнав постоянного посетителя, расплылась в приветливой улыбке:

– Давненько не были у нас, Виталий Михайлович!

– Занят я, Нинок, по горло. Нацеди мою обычную норму коньяка.

– Сейчас все сделаю в наилучшем виде. А я сама вас искать собиралась: моя подруга замуж выходит. Ей хочется свадьбу устроить на высоком уровне, а с «бабками» как обычно напряг. Может быть, вы согласитесь на приемлемых условиях сфотографировать счастливые моменты молодых?

Силин иногда подрабатывал на увеселительных мероприятиях, компенсируя нехватку заработка свободного фотохудожника. И хотя ему не понравилось обещание низкого вознаграждения, он достал из портмоне визитку и передал девице:

– Пусть позвонит, попробуем договориться. Ну а с тобой как у нас отношения завяжутся? Я имею в виду не любовь-морковь, а предлагаю тебе позировать для моей портретной галереи под названием «Ах, Арбат, мой Арбат! Ты моя религия!». Соглашайся, Нинок: через лет двадцать люди будут любоваться тобой по-прежнему молодой и красивой, на ярком фоне емкостей с заморскими напитками.

– Нет, Виталий Михайлович, ради вашего снимка я не хочу лишаться работы. Если хозяин узнает о фотосъемке, то я вылечу отсюда, и меня никуда не возьмут даже полы мыть. Нашему боссу лишняя огласка ни к чему.

Девушка поставила на стойку перед Силиным стопку со спиртным и рядом положила конфету в пестром фантике:

– А это за счет заведения.

В поисках свободного места, Силин осмотрелся вокруг. Было обеденное время, и кафе заполнил «офисный планктон», оживленно обсуждающий свои повседневные заботы. Лишь в углу одиноко восседал могучий старик с большой седой бородой, одетый не по-летнему в серый свитер. Силин сразу профессионально подумал:

«Этого благообразного старца можно принять и за приверженца толстовства из XIX века и за попа-расстригу, выгнанного из РПЦ за грешки и вольнодумство. Так и приходит на ум название фотоснимка: «Пророк Моисей. Наши дни».

Заметив затруднения фотографа, старец добродушно пригласил:

– Присаживайтесь, будьте как дома, но не забывайте, что вы в гостях.

Силин с благодарностью занял свободное место и сделал маленький глоток, наслаждаясь вкусом крепкого напитка. Старик благодушно усмехнулся:

– У вас полоса невезения в жизни. Иначе, зачем в жару глотать спиртное?

– Вы очередной маг с экстрасенсорными способностями?

– Не надо язвить. Я давно живу и умею без слов понимать язык человеческих душ.

– Вы служитель церкви?

– Чтобы довести до людей слово Божие не обязательно иметь церковный сан. Есть только одна великая истина: никогда не поздно раскаяться и начать жить заново.

– И этим банальностью вы хотите меня удивить? Да и зачем мне вновь начинать жизнь, если я люблю свою профессию и ничего не хочу менять в своей судьбе.

– Эх, молодой человек, речь идет совсем не о внешних переменах. Но мое дело лишь передать предупреждение, а дальше используйте свое право свободного выбора.

Силин почувствовал раздражение:

«Хотел отдохнуть и расслабиться, а вместо этого назойливый старец, напоминающий очередного городского сумасшедшего, лишь усилил мою тревогу».

Одним большим глотком допив коньяк, Силин поспешил к выходу, надеясь, что на этом его неприятности в этот день закончились. Он в нерешительности остановился посреди Арбата. Движущиеся навстречу друг другу потоки людей огибали его с двух сторон. Взгляд фотохудожника начал жадно всматриваться в проходящих мимо женщин:

«Раз коньяк не помог, для успокоения попробую нанести визит своей приятельнице Любке. Авось, отвлечет от дум скорбных».

Силин решительно направился в сторону метро. Через полчаса он вошел в дурно пахнущий застарелой мочой подъезд и, сноровисто перешагивая через ступени, поднялся на третий этаж. Постучал и терпеливо подождал, пока осторожная Любка рассмотрит его в «глазок». Наконец дверь распахнулась, и Силин вошел в переднюю. Хозяйка встретила его без обычной приветливости:

– Слушай, Виталий, я тебя уже не раз предупреждала: не приходи ко мне без предварительного звонка.

– Так, я вычислил, что ты в отгуле после дежурства и должна быть дома. Надеюсь, успела отдохнуть и набраться сил и энергии для свидания со мною?

– Я еще на дежурстве в гостинице успела прихватить полночи дремоты на диване. Так что не очень утомилась. Ладно, раз уж пришел, давай выкладывай свое стандартное угощение: бутылку вина и шоколадку.

– Все-то ты знаешь заранее, даже не интересно становится.

– А меня с тобою уже давно скука одолевает, но я терпеливо молчу.

– Ладно, хватит колкостями обмениваться. Я уже давно заметил, язычок у тебя острый и ранит больно. Я сегодня расстроен душевно. А потому давай поменяем привычный порядок. Пойдем сразу в постель, а потом уже перекусим.

Любка слегка замялась, но затем, пересилив себя, согласно кивнула:

– Как скажешь, так и поступим. Ты ведь у меня в доме себя хозяином воображаешь.

Ее нескрываемо издевательский тон не понравился гостю, но Любка уже скинула халат, надетый прямо на голое тело, и сразу возникшее желание заставило Силина забыть обиду, и он начал торопливо раздеваться.